Тот, кто взял её однажды в повелительные руки,

У того исчез навеки безмятежный свет очей,

Духи ада любят слушать эти царственные звуки,

Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.

Конец света, назначенный, как известно, знаменитым конотопским прорицателем безумным арабом Аль-Хазредом на седьмое января, не состоялся.

…А может, и состоялся, подумал Николай Степанович, глядя на заснеженную и промороженную до неподвижности тайгу. Что, если по всей земле стоят сейчас такие же холода, стены утонувшего в зарослях краснокаменного храма в верховьях реки Луалабы покрыты мерцающим инеем, ставшие стеклянными лианы крошатся со звоном под тяжестью снега и осыпаются на гранитной твёрдости торфяники, необозримые бегемотьи стада превратились в россыпи заиндевевших валунов, и башня Беньовского на Мадагаскаре неразличима на фоне внезапно побелевших гор…

- Вот так, значит, прямо и пойдёшь? - вкрадчиво поинтересовался один из пилотов-вертолётчиков, пожилой, мордастый, наглый, важивавший в своё время по охотничьим заимкам прежнего беспредельного владыку беспредельного края. Владыка любил, отохотившись и разогнав прочую челядь, выпить с пилотом и пожаловаться ему на раннюю импотенцию…

- Так и пойду.

Любому городскому простофиле, не то что этим летучим волкам, ясно было бы: не таёжник стоит перед ними, а некто беглый, которого если и будет кто искать, так не те, кого он хотел бы увидеть тут, вдали от цивилизации… Сапоги на Николае Степановиче хоть и зимние, но испанские, анорак хоть и меховой, но шведский, лыжи хоть и австрийские, но беговые, узкие, так что он и сейчас стоял в снегу по колено. Один только швейцарский армейский рюкзак заслуживал уважения, но что рюкзак?…

- Всё равно ведь закоченеешь.

- А это уже только моё дело.

- Так ты лучше нам денежки-то все оставь. Целее будут, - и в голосе воздушного волка прозвучала нотка нежности.

- Неужели тысячи долларов Северо-Американских Соединённых Штатов вам мало? - искренне удивился Николай Степанович.

- Это когда же их переименовали? - в свою очередь удивился другой пилот и даже опустил ствол карабина.

- Ты мне кончай Муму пороть, - сказал первый. - Щас вот положим тебя и полетим. А так - не положим. Понял? Ну?

- Итак, вы мне предоставляете полную свободу выбора, - кивнул Николай Степанович. - Хорошо. Пятачок я вам накину. На бедность.

- Ты эта… - шагнул к нему первый, вздымая снег - и вдруг замер.

- Отойди, Васильич, я его лучше из винта грохну, - внезапно севшим голосом сказал второй. Карабин в его руках заплясал.

- Вас ист "грохну"? - спросил Николай Степанович.

- Ист бин шиссен, - неправильно, но доходчиво объяснил второй.

- Как интересно, - сказал Николай Степанович, приглашающе улыбнувшись. И второй улыбнулся льстиво и беззащитно.

А неплохой карабин, подумал Николай Степанович. Грех его таким оставлять… Он чуть выше поднял ладонь. На ней, точно прилипший, лежал медный советский пятак. Образца тысяча девятьсот шестьдесят первого года, но незаметно для стороннего глаза исправленный и дополненный. Оба пилота воззрились на пятак, как на внезапную поллитру с похмелья, и больше от него глаз не отрывали.

- Карабинчик попрошу, - бросил небрежно Николай Степанович, стряхивая с ног лыжи и поднимаясь в тесную кабину Ми-2.

- Извольте, ваше благородие, - подобострастно вымолвил второй. - Патрончики по счёту принимать будете али как?

Второй преобразился. Вместо нормального аэрохама возник денщичок по пятому, как бы не боле, годку службы у полкового барбоса-интенданта. Первый сохранял прежний вид, но вести себя по-своему тоже уже не мог.

- В свете принятых решений, - сказал он неопределённо - и вдруг заткнулся, как бы подавившись привычными словами.

Николай Степанович подышал на пятак, приложил к лобовому стеклу кабины - пятак прилип.

- Летите, голуби, - сказал Николай Степанович, спрыгнув в снег. Пилоты, отталкивая друг друга, полезли в кабину.

Через минуту похожая на черноморского бычка машина, подняв тучу морозного снега, скрылась за вершинами елей. Николай Степанович вздохнул. Не то чтобы ему было жалко пилотов… Машину - жалко, это да. Впрочем, вполне может быть, что и долетят, подумал он, но о пассажире своём забудут навсегда.

Он откопал заметённые лыжи, попрыгал, примеряясь к рюкзаку, поводил открытой ладонью перед собой, определяя направление - и тяжело пошёл, загребая рыхлый кристаллический морозный снег. Остывающее солнце начинало бессильно клониться к синим щетинистым сопкам.

До зимовейки было с полкилометра, но сквозь густой заснеженный ельник он пробивался около часа. Хуже приходилось разве что тогда, в северном Конго, да и то - из-за вони.

Воняло одинаково: что от болот, что от людей, что от негров…

Откопав дверь, он на четвереньках забрался в тесное стылое нутро зимовейки. Топить крошечную соляровую печурку и греться было некогда, да и без печки ему было по-настоящему жарко. Он лишь переменил щегольские сапоги на слежавшиеся собачьи унты и выволок из-под топчана широкие лыжи, подбитые камусом. Потом подумал и, свернув, приторочил сверху к рюкзаку видавший многие виды рыжий романовский полушубок. Завтра кто-нибудь из внуков или правнуков Парамона Прокопьича отнесёт всё обратно…

Николай Степанович живо представил, как обрадуется Прокопьич городским дозволенным верою гостинцам: грецким орехам, свежим дрожжам, кусковому колотому сахару, цукатам, патронам, капсюлям, пороху "сокол", картечи, а особенно новенькому, буквально с неба снятому, карабину "рысь". Лыжи шли легко, да и вела к Предтеченке узкая, чужому взгляду незаметная, просека, где все пеньки были давно повыкорчеваны.

Через час размашистой ходьбы он почувствовал запах дыма - однако не тот живой, желанный, хлебный, - а уже холодный, с примесью большой беды. Но к тому, что он увидел, приготовиться было невозможно…

Не было на свете больше никакой красивой и тихой старообрядческой деревеньки Предтеченки о двенадцати дворах с обширными огородами, многочисленными надворными постройками, банями, садиками и палисадниками, общественным лабазом - и молельным домом, срубленным из железной красноватой лиственницы. Вместо всего этого лежало грязное пятно копоти, из которого неистребимо, как в войну, торчали печные трубы; местами багровели тронутые пеплом уголья, да тянулись в белое небо неподвижные синеватые столбы дыма и пара.

Вот он и кончился, едва лишь начавшись, его ледяной крестовый поход…

- Ладно, - сказал он и стал спускаться к пепелищу.

Он чувствовал, знал - потому что видел однажды подобное, - что впереди нет ни единого живого существа. И что здесь побывала не городская банда охотничков, которым надоело униженно выклянчивать по одной собольей шкурке и медвежью жёлчь по пенициллиновому пузырьку, и они решили взять всё разом, - и не чекисты (или как они там нынче называются?), пронюхавшие-разведавшие, наконец, про существование неведомой и невидимой миру со времён Петра-Анчихриста таинной деревеньки; нет, это был след другой силы… потому что ни бандиты, ни чекисты при всей своей глубинной людоедской сущности не оставляют на жертвах следов громадных зубов и когтей, не откусывают детям головы, не выедают у коров и лошадей кишки и не размётывают, как взбесившийся слон, избы по брёвнышку…

Лидочка пришла второго после обеда.

- Ты сама это затеяла, - тихо сказал Николай Степанович Аннушке и велел им со Стёпкой на время удалиться - скажем, сходить на городскую ёлку, где умельцы выстроили необыкновенной красоты ледяной сказочный дворец. Сам же он переоделся во всё чёрное, повязал голову платком и взял в руки гадательные барабанчики. Барабанчики, на самом-то деле, были самые обыкновенные, хоть и обтянутые человеческой кожей. Ему просто нужно было чем-то занять руки, потому что руки в этом деле мешают больше всего.

- Фотокарточку принесли?

Лидочка дрожащими пальцами протянула цветной кодаковский снимок пятилетней примерно девочки с голубым бантом и в голубых трусиках. Девочка стояла на куче песка. Позади была какая-то вода и лес.

- Теперь сидите тихо…

Минут через десять всяческих вводных процедур Николай Степанович ушёл. Глаза его прищурились, лицо обмякло. Пальцы выбивали из барабанчиков неторопливую мягкую дробь.

- Крым, - сказал он.

- Нет, на даче, - поправила Лидочка.

- Я говорю, что сейчас она в Крыму, - пробормотал Николай Степанович. - Ялта? Нет… Севастополь? Евпатория? Да, пожалуй… Точно, Евпатория. Пионерский лагерь… когда-то был лагерь. Проволока… ах, как я не люблю проволоку… Ей там неплохо… пока. Дети. Другие. Много. Несколько. Чего-то боятся. Двухэтажный дом. Решётки и тёмные шторы, никогда не бывает света. Туда забирают. Старуха-гречанка. С усами… похожа на мамашу Макса… Так, что-то ещё. Кочегарка? Откуда взялась…

- Какого Макса?

- Волошина… Да не перебивайте же, трудно… Уф-ф!… - Николай Степанович отбросил барабанчики, они покатились, побрякивая, как игральные кости. - В общем, всё ясно. Она жива, пока здорова, живёт в Крыму, в бывшем пионерлагере имени Олега Кошевого. Сейчас там цыгане, похоже, организовали производство профессиональных нищих. Калек. Понимаете? Нужно торопиться. Милиция у них, думаю, куплена, да и не так дорого стоит купить хохляцкую милицию…

У Лидочки от страха отнялся язык.

- У вас есть мужчина, друг, спутник? Отец, брат?

Она помотала головой.

- Так… А отец девочки?

Она только рукой махнула.

- Интересно живёте, господа… Значит, будем делать по-другому. Вы завтра же летите в Москву. Деньги - вздор, деньги будут, об этом не думайте… и с билетами по нынешней дороговизне осложнений возникнуть не должно. Я вам дам один московский адрес. Зовут этого человека Коминт. Иванович. Цыпко. В цирке его знают как Альберто Донателло. Передадите ему письмо, он всё устроит. На возраст его не обращайте внимания - человек чрезвычайно надёжный. Но - слушайтесь его, как Господа Бога. Скажет: землю рыть - ройте, и как можно глубже. Ну да он и сам всё хорошо объяснит. Он хорошо объясняет. Доходчиво… Дело это как раз по нему. В общем, господам евпаторийским цыганам я не завидую, равно как и милиционерам, если они к этому делу прикручены. Да не плачьте, Лидочка, бывают в жизни вещи пострашнее. Всё будет хорошо.

- В сущности, вы уже три дня как мертвы. По всему городу вывешены расстрельные списки. Вы идёте номером тридцатым. Гумилёв Николай Степанович, тридцати трёх лет, бывший дворянин, филолог, поэт, член коллегии издательства "Всемирной литературы", беспартийный, бывший офицер. Участник Петроградской Боевой организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал в момент восстания связать с организацией группу интеллигентов, которая активно примет участие в восстании, получал от организации деньги на технические надобности… Извините за стиль.

- А что это вы за них извиняетесь? - пожал я плечами.

- Потому что в какой-то степени несу за них ответственность. Впрочем, как и вы.

- Помилуйте! Я-то с красными флагами не ходил и сатрапов не обличал…

- А кто подарил портрет августейшего семейства какому-то африканскому колдуну?

Я вдруг почувствовал, что у меня поднимаются волосы.

- Не может быть…

- Ну, не только из-за этого. Но представьте себе, что в один прекрасный для Африки день этот ваш колдун, платонически влюблённый в крошку Анастасию, вздумал произвести над фото несколько пассов… Образования у него, конечно, никакого, но стихийная сила совершенно дикая. И этот… - Яков Вильгельмович сделал отводящий знак, - ну, как его? Его ещё свои же пролетарии на митинге кулаками забили…

- Уринсон, что ли?

- Не знаю никакого Уринсона. Свердлов, вот. Idem Гаухман. Он и распорядился, а Ульянов распоряжение подтвердил - и попробовал бы он не подтвердить…

- Яков Вильгельмович, - сказал я, - это же какой-то бред. Это для салона, для молодых болванов, каковым был ваш покорный слуга в те добрые времена…

- И для выживших из ума стариков, - ехидно подхватил Яков Вильгельмович. - Вы подумайте лучше, почему из-за вас ОГПУ две сотни христианских душ загубило? Целый заговор сочинили, ночей не спали… Ну, теперь-то у них дело широко пойдёт.

- Вы не поверите, - сказал я, - но я всё равно ничего не понимаю.

Яков Вильгельмович, сколько я его помню, был тихим ласковым старичком в таком возрасте, когда о летах уже и не спрашивают. Его можно было встретить решительно на всех поэтических вечерах и сборищах, строжайше засекреченных масонских собраниях, на кораблях хлыстов и скопческих радениях, на советах розенкрейцеров, в буддистском дацане, на собраниях оккультистов самого дрянного пошиба, в келье Распутина и даже на афинских ночах рано созревших гимназистов. Всегда он был тих, вежлив - и, несмотря на высокий рост и прямую спину, как бы незаметен. И вдруг…

- Не понимаете? - взвизгнул Яков Вильгельмович на манер давешнего чекиста. - А кто ману написал про золотого дракона? Кто Слово произнёс?!

- Помилуйте! - снова сказал я. - Это же совершенно хрестоматийный образ…

- Значит, вы действительно ничего не понимаете, - Яков Вильгельмович встал и, подойдя к камину, снял с полки фарфоровую собачку: беленькую, с чёрными пятнами вокруг глаз. - Ты представляешь? - обратился он к ней. - Все твёрдо знают, что Николай Степанович достиг по крайней мере предпоследней степени посвящения, вьются вокруг него, убивают, выкупают, прячут - а он ни сном ни духом. Своего рода талант… Видимо, придётся вас, милейший, по-настоящему убить. Ибо таковая игноранция, как говаривал покойный Пётр Алексеевич, едино смертию бысть наказуема…

Я тоже зачем-то встал.

- Да вы сидите, - махнул он рукой. - Это так, болтовня. Я-то понимаю, что никакой вы не посвящённый - просто, извините старика, дуракам счастье. Выпало вам попадать в унисон Высшему Разуму… Поэт. Любят у нас теперь поэтов. "Из-за свежих волн океана красный бык приподнял рога, и бежали лани тумана под скалистые берега…" Вы хоть знаете, что здесь описано?

- Нет, - ошалело сказал я. - То есть, наверное, знаю…

- Ни черта вы не знаете. Это формула восстановления красной меди из купороса. Алхимический ряд. И далее до конца. Сколько вы книг хотели написать? Двенадцать? Я думаю, никто из живущих не пережил бы такого… Значит, так: буду я вас учить по-своему. Поскольку иного нам с вами не дано, а объяснять, почему не дано, долго - да и не поймёте пока что. Запомните только одно: ни под каким предлогом вы не должны объявлять себя, навещать родных и друзей. Ваша смерть для мира должна состояться. И никаких стишков в альманахи, к сожалению. Даже под чужим именем. Только в нарочитой тетради и в нарочитом месте. Иначе господа чекисты всех ваших родных и чад, законных и незаконных, смертию казнят. Таково условие - дополнительно к некоторой… кгхм… сумме.

- Большой сумме? - спросил я.

- Не стоите вы того, - крякнул Яков Вильгельмович. - За те же деньги Петра Алексеевича из турецкого плена выкупили…

Я попытался вспомнить эту сумму из гимназического курса истории, но не смог. Что-то с большим количеством нулей - и не ассигнациями, разумеется. Да, впору было крякать.

Будет на что погулять Советам…

- А для чего это всё, Яков Вильгельмович? - спросил я, чувствуя себя не то самозванцем, не то просто не в своей тарелке.

- Для чего? - переспросил он. - Хм, для чего… Он спрашивает, для чего, - сказал он собаке. - Вас, Николай Степанович, может быть, устраивает то, что все эти годы вытворяли с Россией? Ну-ка, ответьте: устраивает?

- Нет, - сказал я. - Только, боюсь, ничего с этим не сделать.

- А вот это, как говорится, dis aliter visum. И не людям изменять их волю.

- Воля богов - тёмная материя…

- Тёмная, - согласился он. - Но и оттенки тёмного способен различать наученный взгляд. Знаете ли вы, например, что на самом деле октябрьское восстание семнадцатого года было потоплено в крови неким пехотным штабс-капитаном?

- Что значит - на самом деле? А всё это? - я обвел рукой вокруг. - Это что - снится мне?

- Уж если солнце можно было Словом остановить, то трудно ли повернуть вспять события? И об этом мы поговорим с вами подробно, но позже и не здесь.

Я вдруг почувствовал, что меня куда-то затягивает - как в зыбун.

- Дорогой мой Яков Вильгельмович, - сказал я, - вы, вижу, уже распорядились мною. Не спрося согласия. А если я не пожелаю - тогда что?

- Тогда окажется, - сказал он негромко, - что Таганцев и его друзья погибли даром. Что золото Фламеля поддержит Советы - вместо того, чтобы погубить их. Что мы в решающий момент окажемся в положении батареи без снарядов. Хотите этого?

- Нет, - сказал я.

- Тогда считайте себя рекрутированным.

- Ну уж нет. Лоб брить не дам. Я вольноопределяющийся.

На восьмом или девятом по счёту руме Николай Степанович решил наконец остановиться. Было ясно, что его предшественник методично обшарил все точки и забрал (или уничтожил подчистую) все ампулы с ксерионом. Да и чёрных свечей, надо сказать, оставалось не так уж много.

- Ты, наверное, думаешь, что мы проиграли? - спросил он Гусара.

Пёс наклонил голову. Глаза его ничего такого не выражали.

- Нет, брат, мы не проиграли, - сказал Николай Степанович. - Мы даже ещё по-настоящему и карты-то не сдали… Вот скажи-ка, любезный, где привык русский человек искать правды, спасения и защиты? В столице. Ergo, в Москве. Так мы и двинем в Москву…

Наверное, сказывалась усталость: он начинал чувствовать себя неловко непонятно перед кем. Как старый фокусник, решивший показать мальчишкам "анаконду" и обнаруживший, что пальцы не гнутся. Как отяжелевший боксёр, не успевающий за молодым спарринг-партнёром. Исчез автоматизм движений, исчезло "чувство боя", прежде выручавшее многократно, и приходилось постоянно держать в поле осознанного внимания всё вокруг, и от этого притуплялась мысль.

Да, за почти тридцать лет вынужденного бездействия немудрено утратить всяческую квалификацию…

Он был близок к панике и сам прекрасно сознавал это, и именно потому старался держать себя уверенно и спокойно.

Этот приём пока ещё действовал. Надолго ли хватит?…

Николай Степанович открыл оружейный ящик, поводил пальцем и выбрал, наконец, короткий горбатый автомат "узи" - лучшее в мире оружие для перестрелок в лифтах и сортирах. Главное, его было легко прятать под полой. В ящик же он хозяйственно поставил, протерев, карабин - словно тот мог ещё кому-нибудь пригодиться.

Гостинцы из рюкзака он аккуратно разложил на полке. В румах ничего не портится и не выдыхается - можно оставить на столе открытым стакан водки, прийти через двадцать лет и выпить её. В рюкзак уместил две тяжёлые зелёные коробки патронов и десяток снаряжённых магазинов. Потом стукнул себя по лбу и начал лихорадочно обшаривать все шкафчики и рундуки.

Но бутыль "тьмы египетской" нашлась, к сожалению, всего одна. Итого их в рюкзаке стало четыре. Не так чтобы много, но и не так уж мало, если распорядиться ими с умом…

- Ничего, в Москве, даст Бог, ещё найдём, - обнадёжил он Гусара. - Раз уж "Смирнов" опять появился… Где же мы сейчас?

Карта окрестностей, как и положено, висела около входа. Изображала она город Гонконг, он же Сянган, и чёрт бы сломил ногу, только разбираясь в этой карте. Когда-то можно было выйти наверх, побродить по живописным базарам и борделям, подвергнуться непременному ограблению, набить морды паре-тройке китайцев, сшить за час хороший костюм, выкурить трубку опиума, а потом попросить владельца курильни господина Сяо проводить до рума и открыть дверь. Но беда в том, что с некоего рокового дня господин Сяо начисто не помнит, что он хранитель ключа и связан с Николаем Степановичем строгими иерархическими отношениями. И это, к сожалению, грубый факт, а не тонкая восточная хитрость.

Так что, если выйдешь, до Москвы придётся добираться за свой счёт…

В центре стола - там уже существовало тёмное пятнышко - Николай Степанович поставил чёрную свечу: высотой со спичку и чуть её потолще. Произведя в уме вычисления, определил вектор Москвы (как изумились бы сейчас гимназические преподаватели геометрии и капитан Варенников, пытавшийся вбить в его занятую Бог знает чем голову начала военной топографии), поставил на пути ещё не зажжённого света согнутую карту (трефовую девятку; впрочем, от этого вообще ничто не зависело, и лишь из эстетства некоторые - где они теперь, эти люди? - пользовались специально изготовленными картами несуществующих мастей или вообще безмастными), взял на плечо рюкзак, кивнул Гусару: за мной, - и поднёс зажигалку к свечке. Откинул крышку (фирменный щелчок, за который немало уплочено), крутнул колёсико… Оно выпало и шустро укатилось под стол.

- Подлецы вы, господа Зиппо, - сказал он. - "Зиппо - это зажигалка на всю жизнь…" Впрочем, откуда вам было знать, что покупатель протянет так долго? Гусар, у нас ещё остались спички?

Спички, разумеется, ещё остались.

Свечка занялась тем сиреневатым светом, от которого становится лишь темнее. Так светятся огоньки на болотах и верхушки мачт в бурю. На стену легла чёрная глубокая прямоугольная тень. Николай Степанович сосчитал до трёх, сказал:

- Идём.

И они вошли в эту тень, которая вскоре сомкнулась за ними.

Они расположились на базарной площади древнего греческого города Керкенитида и стали ждать ночи. Облака, просвеченные розовым заходящим солнцем, очень медленно плыли - слева направо…

Здесь при желании можно было без опаски развести небольшой костёр: с земли огонь в раскопе не будет виден, а сверху смотреть некому, потому что боги от Земли уже давно и навсегда отвернулись. Дым развеивался бы в воздухе лёгким вечерним влажным ветром, а запах его неизбежно заглушила бы лютая вонь от целебного грязевого озера.

- Давно, видно, тут археологи не бывали, - сказал Коминт.

- Так ведь их сюда и не пустят, - сказал Николай Степанович, - пока в Киеве не постановят, от кого древние греки произошли: вiд хохлiв чи вiд москалiв…

- Удивляюсь я, как эти греки тут зимой в хитонах без штанов-то ходили. В сандалиях на босу ногу.

- Наверное, климат был другой. Князья тьмутараканские охотились с гепардами, князя Олега тварь наподобие гюрзы укусила… Впрочем, Макс Волошин, не к ночи будь помянут, именно в греческом одеянии всю жизнь и проходил здесь.

- И без штанов? - не поверил Коминт.

- Не знаю, не заглядывал…

Гусар тенью скользил по кромке раскопа, неся боевое охранение.

- Белый он, приметный, - вздохнул Коминт.

- Он когда надо белый, - сказал Николай Степанович. - А когда надо…

Словно услышав, что о нём говорят, пёс спрыгнул в раскоп и, огибая углы фундаментов, выбежал на площадь.

- Кто-то идёт, - сказал Николай Степанович, вставая. - Неужели выследили? Нет, я бы понял. Кто-то посторонний.

- А кто нам свои… - махнул рукой Коминт.

Он проверил "калашников" и снова поставил его на предохранитель.

- Может, кладоискатели не унялись, - предположил Николай Степанович. - Дай-ка посмотрю… - он закрыл глаза. Здесь, в безлюдье, могло кое-что и получиться. Коминт поёжился. За много лет их совместной работы он так и не привык до конца к жутковатым фокусам командира. - Так… Восемь человек, все с оружием. И даже… ого! Гранатомёт. Серьёзные ребята.

- Теперь все серьёзные, - проворчал Коминт. - Все с гранатомётами. Одни мы, как сироты…

- А зачем тебе гранатомёт? - удивился Николай Степанович. - Ты, по-моему, ножом и танк вскроешь, как жестянку.

- А на дистанции? - не унимался Коминт.

- Ладно, будет тебе и гранатомёт… помолчим-ка пока.

Посыпалась земля. Где-то, невидимые простым глазом, в раскоп спускались люди.

- Прятаться будем? - спросил Коминт.

- А смысл? Они нас и так не увидят. "Серая вуаль" - штука хитрая. Сиди и слушай.

"Серая вуаль", конечно, не делала человека невидимым. Просто окружающие как-то забывали на него посмотреть. А посмотрев, тут же забывали, что посмотрели.

Появились - по их мнению, бесшумно - первые четверо.

- Нормально, командир, - вполголоса сказал один, оборачиваясь. - Только собака бегает, прирезать бы…

Гусар повернул тяжёлую башку и внимательно посмотрел на говорившего. Тот осёкся.

- Слу-ушай, Лёвка! - сказал другой. - А может, это ихняя собака? Вот мы и придём: не вы ли собачку потеряли?

- Ага, - мрачно сказал Лёвка. - С гранатомётом… Мозгом думать надо.

Был он немолод и усат. Наверное, за это его и называли командиром.

Одета группа была достаточно пёстро: кто в зимнем камуфляже, кто в летнем, кто в шинели, кто в кожане. Оружие тоже было разнообразное: три "калашникова", ППШ, винтовка-тозовка, охотничий "медведь" и помповый дробовик. Гранатомёт несли в брезентовом чехле.

Ополченцы, как определил их для себя Николай Степанович, расположились в другом углу площади и закурили. И он с удивлением отметил, что не курил сегодня вообще весь день… и, пожалуй, не курил вчера. И позавчера. Это был по-настоящему дурной признак.

- Подождём, пока они там все перепьются, - сказал командир-Лёвка. - И возьмем тёпленькими. Прямо с баб сволочей поснимаем… - он зашипел, как бы подбирая потёкшую слюну.

- На воротах всё равно кто-то будет, - сказал гранатомётчик. У него был резкий армянский акцент. - Я же говорил - с моря заходить надо. С моря всегда прикрытие небольшое.

- На море у них катер с пушкой. И в катере два гаврика. Товар они на катере возят или где?

- Катер-матер… - проворчал армянин. - Подплыли бы тихо - и никакого катера. Где катер? Не было катера. Никогда не видел катера. А вот где твой поганый блядский мент, командир?

- Придёт, рано ещё…

- Что-то я ему не верю, - сказал армянин.

- А кому ты веришь?

- Маме верю. Генералу Погосяну верю. Ментам не верю. Никогда, понял? Ещё вот таким от пола был, не верил ментам. И папа мне говорил: последним дураком будешь, если ментам поверишь.

Похоже, он тоже был не молоденький: если и младше Лёвки, то заметно старше всех остальных бойцов. Лет тридцать, определил для себя Николай Степанович. И если дойдёт почему-либо до драки, то - самый опасный боец…

- Ну и правильно делаешь. Но это нужный мент, понимаешь, Тигран? Нужный. Нам без него туда не в жисть не сунуться.

- Ты командир… - сказал Тигран и замолчал, оставшись при своём мнении.

Сидели тихо, изредка чем-то металлически брякая. Кто-то разбирал, успокаивая себя этим, пистолет.

- Не нравится мне собака, - сказал парень в шинели. - Чего она тут ходит? Будто следит. За мной раз кошки следили - жуткое дело…

- Кошки?

- Ну да. Куда ни пойду - следом кошка. Так с неделю за мной и ходили.

- Валерьянку на штаны пролил, - сказал Лёвка. - Или валокардин. Кстати, никто не взял с собой валокардина?

- Что, сердце прихватило?

- У командира не бывает сердца.

- Идёт, - сказал тот, который был с ППШ. - Слышу.

- Вояки, - сказал Тигран. - Слышит он… Я вот слышу, что машина какая-то к лагерю свернула. Это я слышу.

Раздался шорох гальки, и появился девятый: в военного образца крытой куртке и каскетке цвета маренго.

- Ну, слава Богу, - сказал Лёвка. - Докладывай обстановку, лейтенант.

- Чего докладывать! Пьют! - радостно сказал лейтенант. - Дато с Гвоздём уже в отключке, водилы на рулях спят, бляди скучают, и даже охрана потихоньку принимает. Я им в будку графин коньяка унес. Хороший коньяк, одесский, забористый. Валит с ног, как пулемёт.

- А Барон?

- Барон поёт - что ему. Поёт Барон. "Ай да кон авэла…"

- Гвоздь в отключке? - с сомнением спросил Тигран.

- Так он же на старые дрожжи льёт! - закричал лейтенант. - Он на старые дрожжи! Знаешь, как они вчера гудели!

- Сколько охраны? - деловито спросил Лёвка.

- Трое у Дато и столько же у Гвоздя. Полагается поровну. Давайте, парни, покажите татарве, хохлам да цыганам, кто в Крыму хозяин! Мы же люди официальные, нам нельзя…

Этого Николай Степанович не вынес. "Тот?" - прошелестел он Коминту, и Коминт пожатием руки подтвердил: тот.

- Ну, если уж вы официальные, - сказал он, подходя сзади к лже-менту поганому и накладывая длань на погон, - то я - сама Матильда Кшесинская.

Все вскочили, но Коминт негромко сказал:

- Не вздумайте стрельбу устраивать, козлы. Услышат.

- Да мы с тобой и вручную… - начал кто-то, но Гусар сбил говорившего с ног и встал ему на плечи.

- Спокойно, господа, - сказал Николай Степанович. - Из ваших разговоров я понял, что пришли мы сюда с одной целью. Заодно хочу вас предупредить, что этот вот субъект отнюдь не лейтенант Сермягин, как он себя называет, а глава службы безопасности УНА-УНСО Константин Иванов, он же Котик Перехват. И в лагере сейчас не пьянка, как вам было солжено, а то, что в их кругах именуют "стрелкой", а в высших - "саммитом". Пьяных там нет, дураков тоже. Боюсь, что все дураки сидят здесь. Константин, потрудитесь осветить обстановку надлежащим образом, - движением руки он развернул голову "бэзпэчнику" так, чтобы тот встретился с ним глазами. Испуг и бессильная злость читались в этих глазах…

И панически-напряжённым голосом Константин, подчиняясь чужой воле, начал выкладывать всё, как оно есть на самом деле. А на самом деле…

- Нам ведь что нужно? - торопливо говорил Котик. - Нам нужно, чтобы вы там шум устроили, чтобы Дато на Гвоздя и Барона плохо подумал, а те на него, ясно? Чтобы не сговорились они, потому как сговорившиеся они нам не нужны. А так ничего плохого я же вам не хотел…

- Не тронь пушку, - предупредил кого-то Коминт.

- Достаточно? - спросил у Лёвки Николай Степанович.

- А вам я с какой стати верить буду? - буркнул Лёвка. - Может, вы тоже…

- Представленных доказательств мало? - поднял бровь Николай Степанович. - Кстати, кто вы, герои?

- Мы - Фронт русского национального освобождения Крыма. А вы кто такие?

- А мы просто разыскиваем ребёнка, похищенного цыганами. Девочку держат здесь. Считайте, что мы из частной сыскной конторы.

- Крутая, должно быть, контора, - с уважением проговорил Тигран. - А сейчас этот гётферан правду сказал?

- Всё, что мы спросили, он сказал. А если о чём-то забыли - сами виноваты. Впрочем, я тут давно с оптикой лежу. Оптика у меня хитрая. Пока что всё сходится.

Про оптику он сказал для отвода глаз. "Оптикой" Николая Степановича был Коминт, весь день незаметно проведший там, на территории бывшего пионерлагеря. С приказом всё узнать и ни во что не вмешиваться.

- А катер?

- Дался тебе этот катер… - проворчал Лёвка.

- Хороший катер. Поэтому интересуюсь.

- На катере тоже охрана, - сказал Котик. - Четверо.

- Котельная, - страшным голосом напомнил Николай Степанович.

- Не знаю… - Котик вдруг содрогнулся мгновенно и скривился набок, как при приступе холецистита. - И знать не хочу. Не моё дело. Сидит там какой-то придурок, не выходит никогда.

- А дети?

- Дети к нам не касаемо. Это у Барона спрашивайте.

- Спросим и у Барона… Значит, сказать тебе больше нечего?

- Нечего, начальник, - обрадовался Котик.

- Ну так прощай, - сказал Николай Степанович, убрал руку с плеча - и тотчас китайский нож влетел провокатору под левую лопатку.

Ополченцы в ужасе отпрянули.

- Ребята! - расцвёл Тигран-гранатомётчик. - Настоящий командир пришёл!

Три чайки молча плавали в прозрачном воздухе, описывая странные полузнакомые фигуры. Пляж был невыносимо бел после тихого ночного снегопада, и только две цепочки синеватых следов тянулись рядом, накладываясь и пересекаясь. Люди шли навстречу друг другу, тихие и задумчивые, постояли, обменялись впечатлениями и побрели дальше, каждый по своим несуществующим делам.

Облупившиеся купальни терпеливо настроились ждать лета, заколоченные чёрным горбылем.

Скучно было в Майоренгофе, скучно и пусто.

Лишь на главной (единственной) улице городка наблюдалось какое-то оживление. Дремали на козлах два извозчика в необъятных собачьих дохах и цилиндрах, шёлковых когда-то. Компания совершенно латышских цыган, скромно одетых и разговаривающих хоть и по-своему, но вполголоса, выходила из винного подвальчика. На каждом крылечке сидели кошки, важные, толстые и солидные. Я уже обращал внимание на то, что кошек хозяева-латыши из принципа не кормят, но мышиная охота здесь богатейшая…

Редкие встречные оглядывались на меня в тщательно скрываемом изумлении и как бы невзначай. Все они были белые, голубоватые, зимние, а я - почти чёрный. При белых выгоревших волосах.

Вход в алюс-бар, как и положено было, запечатали лёгким заклятием, и я прошёл через него, как через краткий порыв встречного ветра. Открывшаяся взору картина меня восхитила.

Войди сюда невзначай посторонний человек, он не удержался бы от восклицания, увидев, как сухонький раввин, одобрительно ворча по-немецки, с азартом обгладывает свиные ножки. Ах, подумал бы он тоже по-немецки, майн либер херрен, как многое изменилось в несчастной Германии без кайзера!… Напротив "раввина" сидел настоящий рабби Лёв - величавый старец с аккуратной стриженой седой бородкой, в сине-сером двубортном пиджаке и вышитой сорочке, старец, которому больше приличествовало бы бродить по саксонским и вестфальским деревням, слушая птиц и записывая пастушеские песни; носитель же подлинно арийского тайного знания, барон Рудольф фон Зеботтендорф, выказывал обликом все признаки восточноевропейского местечкового происхождения. Тем более что во имя вящей маскировки он носил накладные пейсы и маленькую шёлковую ермолку. Помимо нас троих и хозяина, в пивной никого не было и быть не могло; да и я, признаться, чувствовал себя лишним. Однако при беседах такого уровня по традиции положен был посредник, наблюдатель, третейский судья… А за такового договаривающиеся стороны взаимно согласились признать лишь посланца Мадагаскара.

Наставник Рене решил: пусть это и будет первой моей комиссией.

Я бы, понятно, назывался, комиссаром, если бы это старинное слово не пришлось исключить - по очевидным причинам - из нашего рабочего словаря. Пришлось вернуться к старому персидскому "диперан"…

Наставник сказал, вздыхая: Николай, ты же понимаешь, что и те, и другие занимаются вздором. Но это опасный вздор, и поэтому мы, к сожалению, должны знать всё.

- Всё чисто, - сказал я по-немецки.

Барон кончил жрать и быстрым движением вытер руки о волосы. Потом он потянул носом и попытался раскурить сигару из высушенных капустных листьев, пропитанных эрзац-никотином. Рабби с истинно еврейским многостраданием готов был перенести и это, но не выдержал я. И, раскрыв серебряный портсигар (мой абиссинский трофей), предложил барону пахитоску, собственноручно мною набитую очень хорошим турецким чёрным табаком "абдуллай". Барон, естественно, взял две - и одну сберёг за ухо.

- В Германии выдают одно куриное яйцо на одного ребёнка в месяц, - неожиданно глубоким голосом произнёс он. - А плутократы…

- Бросьте, - сказал я, смакуя новообретённый немецкий. - Никогда не поверю, что общество Туле так стеснено в средствах… - мне не следовало этого говорить (равно как и угощать барона пахитоской), но протокол протоколом, а настоящая живая жизнь - это другое.

Барон дососал пахитоску до самого мундштука, а окурок бросил в миску с костями.

- О наших средствах предоставьте судить нам, юноша, - сказал он высокомерно. В глазнице блеснул несуществующий монокль. - Ваша задача, молодой человек, - не позволить допустить, чтобы евреи в очередной раз обманули человечество.

- Я ведь могу и прервать переговоры, - сказал я и посмотрел ему в глаза, а сам подумал: будешь курить свою капусту.

Похоже, барону пришла в голову эта же самая мысль.

- Я, разумеется, не имел в виду рабби Лёва, - сказал он. - Мы люди одного круга. Благородство, как известно, выше крови. Но, согласитесь, ведь и рабби Лёва могут использовать в своих целях всяческие нечистоплотные личности наподобие Жаботинского или, не к столу будь сказано, Бен-Гуриона…

- Кто такой Жаботинский? - с интересом спросил рабби Лёв. - Я уже не в первый раз слышу это: Жаботинский, Жаботинский…

- Мы здесь вести переговоры не об этом собрались, - сказал барон. - Дело вот в чём… - он вдруг замолчал и хмуро посмотрел на меня. С большим, думаю, удовольствием отправил бы он меня сейчас отдохнуть на дне местной тинной речушки… Да только вот беда: не мог. - Дело вот в чём. Гезельшафт Туле предлагает Каббале обмен. Честный обмен. Честный и выгодный обмен. Существуют, как вы знаете, сокровенные руны…

И тут произошла полная неожиданность: в пивную ввалились посетители, коих никакой протокол переговоров не предусматривал и предусматривать не мог. Было их пятеро, все примерно моих лет и чуть помоложе, кто в штатском, кто в поношенной шинели, явно мои соотечественники и наверняка товарищи по оружию. Через заговорённую дверь они прошли так же легко, как проходили в своё время через большевистские полки и дивизии. Ничто не могло свалить их с ног, кроме пули…

Мало их было. Просто мало. А пуль - эх, слишком много пуль запасено было в арсеналах на победный семнадцатый. Так много, что хватило и на девятнадцатый, и на двадцать первый…

- Сакрыто, - сказал хозяин.

- Открой, - велел кадыкастый, в шинели и пенсне. Бывший дроздовец, наверное. Рука его, согнутая, чуть дрожала.

- Сакрыто, - повторил хозяин и демонстративно повернулся спиной. - Не шуми. Или ити сфая софдепия пиво пить.

- Братцы, - затосковал дроздовец громко, - столбового дворянина… чухна белоглазая…

Что будет дальше, я уже почти видел. Хозяину набьют физиономию, и он побежит за полицейским; барона обзовут, к вящей радости рабби, жидовской мордой…

А закончится вот чем: барон применит не сокровенную, но вполне действенную руну "иса", и мои братья-офицеры вдруг перестанут понимать, кто они есть и где находятся, затоскуют как бы предсмертно и побредут куда-то бесцельно и неудержимо, да так и не остановятся до самой смерти в ледяном пространстве…

Допустить такого я не мог.

Я встал. Будь я одет, как они, даже разговор мог бы состояться. Я заказал бы выпивку на всех, и мы проговорили бы до утра… то есть как бы мы, потому что моего отсутствия ребята уже бы не заметили. Переговоры же барона и рабби, Туле и Каббалы, пошли бы своим чередом. Но, к сожалению, был я в английском костюме, при котелке и перчатках, с лаковой тростью - преуспевающий компатриот, крыса, успевшая сбежать не с пустыми лапками, пока они там держались зубами из последних сил - и гибли, гибли один за другим. Пристрелят они меня, как сволочь, как собаку - и правы будут. А потом - обзовут барона жидовской мордой…

- Вам ещё рано сюда, господа, - сказал я, подходя. Я был всё тот же, только во лбу моём они видели дырочку от пули.

- Иисусе Христе, - прошептал тощий в артиллерийской фуражке и мелко перекрестился. - Мертвяк. Допились. Донюхались…

- Господа, - я постарался смягчить голос до бархатного. - Живые сюда не ходят. Не принято. Вы разве в дверях ничего не заметили?

- Ника? - вдруг страшно прошептал серолицый, с уланским кантом, офицер. И я узнал моего давнего и недолгого друга, тогда вольноопределяющегося Москаленко; мы провели с ним два поиска в Пруссии, после чего он с простреленным лёгким отправился в тыл. - Так это правда? Когда же тебя?…

- Не так давно. В двадцать первом, в питерской чека.

- А я вот… видишь, до чего дошли?

- Вижу, Павлуша, вижу. И завидую. Не торопитесь к нам сюда, скучнее места ещё не придумано. И если вам не трудно… вот, не откажите принять - у нас они не в ходу, а вам могут пригодиться, - я протянул им пачку: здешние несерьёзные, но вполне ходовые латы пополам с английскими фунтами.

Дроздовец посмотрел на меня пристально, как бы примеряясь вложить перст в пулевое отверстие. Потом скомандовал:

- Эскадрон, кру-гом. В рай - шагом марш! - на костистом лице его разлилась смертная бледность.

Деньги он, однако, при этом прихватить не забыл и сам отходил пятясь, не подставляя спину.

Переговоры продолжились.

- Я весь внимание, - сказал рабби Лёв и поправил галстух. Было заметно, что надел он этот предмет в первый раз и очень им гордится.

- Существуют, как вы знаете, сокровенные руны, - повторил барон. - Три из них нам удалось разрешить. При раскопках в Лапландии профессором Штауфенбергом был найден резной моржовый бивень…

- Моржовый что? - не расслышал рабби.

- Моржовый бивень, венчавший шлем воина.

- Это, позвольте, вот такие викинговые шлемы с рожками? - изумился рабби. - Какой же должен быть большой викинг!…

- Землю, как известно обязано быть всем образованным людям, населяли в старину гиганты, - поучающе сказал барон. - Но и для гиганта такой шлем был бы немного великоват. Наши специалисты гарантированно установили, что подлинным владельцем шлема являлся сам бог Локи.

- Что вы говорите? - весело всплеснул руками рабби. - И как же это удалось гарантированно установить?

- Я не намерен спокойно выслушивать ваши неостроумные издевательства, - сказал, дёрнув щекой, барон.

- Но мне это действительно интересно!

- Наши методы вас не касаются. Справки были наведены в самых компетентных слоях астрала. За точность мы ручаемся.

- Если я вас правильно понял, - сказал рабби, - это ваш товар. Я, правда, не знаю, что мы будем делать с этим товаром, даже если, страшно подумать, купим его. Что, скажите мне?

- С этим товаром вы сможете, наконец, возродить своё государство, - сказал барон твёрдо. - Без всяких там Бен-Гурионов.

- В Лапландии? - невинно спросил рабби.

- В Палестине, старый ты дурак! - рявкнул барон. - В Палестине! И чем скорее вы все туда уберётесь…

- Барон, барон, - сказал я. - Извинитесь.

- Да. Рабби Лёв не дурак. Я извиняюсь.

- Дорогой барон, - сказал рабби. - А как вы мыслите реальное применение рун Локи для создания государства бедных евреев?

- Как?! - закричал барон. - Посмотрите, он меня спрашивает, как! Да во-первых, с их помощью были возведены неприступные стены Асгарда! Были разрушены Фивы Стовратные! Этими рунами владели Аттила и Агамемнон! Нагарджуна и Карл Великий! ("И где они все теперь?" - негромко и в сторону спросил рабби.) Он-то их и закрыл, свиная голова с дерьмом вместо мозгов и сраками вместо глаз, по наущению ваших христианских попов!…

- Так уж и моих? - не поверил рабби.

- Да все вы одним мазаны…

- Барон! Второе предупреждение.

- Короче: руны эти дают богатство, славу и воинскую доблесть.

- А фатерланд вы оставляете ни с чем?

- Арийскому племени нет нужды черпать силы в мелких суевериях! - барон нервно протянул руку к моему портсигару, пощёлкал пальцами.

- Из-за этих мелких суеверий я был вынужден покинуть Прагу, чего не делал уже… м-м… скажем, так: несколько лет. Вы не поверите, как неприятно старому раввину путешествовать в этих содрогающихся железных…

- Рабби, - сказал барон проникновенно, - вы же меня знаете! Я же никогда не оторву уважаемого всеми человека от учёных занятий по сущим пустякам! Конечно, мы даем вам эти руны как бы в аренду. В пользование. Разгоните ко всем чертям арабов, обустроитесь, восстановите Храм - тогда и вернёте.

- И что вы хотите взамен? - спросил рабби тихо.

- А вы ещё не поняли?

- Понял. Но вы всё равно скажите, вот молодой человек тоже хочет услышать.

- А он что, тоже не понял?

- Господа, господа, - сказал я. - Всё должно быть произнесено вслух. Не я завёл это правило…

- Он прав, Рудольф, - сказал рабби.

- Тетраграмматон, - шёпотом произнёс барон и повторил ещё тише, но почему-то ещё слышнее: - Тетраграмматон.

От этого шёпота не то что у меня по спине - по стенам ко всему привычной пивной побежали мурашки. Латыш-хозяин алюс-бара за стойкой вдруг наклонил голову и замер, будто прислушиваясь к далёкому приближающемуся грому.

Уж не от Райниса ли он? - подумал я мельком, но прогнал это подозрение: место встречи подбиралось не мной, учеником, - и крайне тщательно.

Здесь было чисто.

- Мой ответ: никогда, - сказал рабби.

- Даже в аренду?

- А в аренду тем более.

- И даже на самых выгодных условиях?

- Барон, вот я сижу перед тобой, старый Исав. И ты танцуешь передо мной, старый Иаков. И твоя чечевица давно остыла. Что слава, доблесть, богатство? Дым. И ты хочешь за дым приобрести солнце? Смешно. Вот и молодой человек посмеётся вместе со мной. Ха-ха-ха.

Я и рад был бы от души посмеяться, но не знал толком, над чем. Да и вид барона не располагал к весёлому смеху. Так выглядит человек, который опрокинул стопку чистого спирту, а там - вода…

Он долго сидел, обхватив голову руками. Потом выпрямился. Лицо его было белое.

- Ты мне всё равно отдашь его, - сказал он, присвистывая бронхами. - Сам придёшь. На коленях приползёшь. Молить будешь: возьми. Даром возьми. Ты просто не представляешь цену, которую тебе придётся заплатить за сегодняшний отказ…

Но, как бы ни шипел барон, а рабби Лёв в своё время на равных говорил с императором Рудольфом Габсбургом, тёзкой барона и великим алхимиком…

- Господа, господа, - поспешно вклинился я, - а что это мы пиво-то не пьём?

Шоссе переползли тишком ровно в три часа. Коминт вёл, Тигран шёл вторым, Николай Степанович прикрывал. Ещё десять минут ушло на поиск отметины, оставленной Гусаром.

- Здесь, - сказал, наконец, Коминт.

Лаз в зарослях ежевики был совершенно незаметен, и выдавал его лишь резкий мускусный запах. Луна, наливаясь багровым, висела справа - на удачу.

Они протиснулись в узкий лаз. Под забором было подмыто, промоину затягивала железная сетка, отодранная с одного конца. По верху забора висела спираль Бруно и светились глазки охранных устройств. А здесь - всего только крапива, зимой не имеющая силы.

Стрелки сошлись чуть пониже трёх, когда маленький отряд пробрался сквозь акацию и занял исходную позицию у подножия разросшейся шелковицы. Луна теперь была впереди, очень низко, и на фоне серебрящегося неба резко отпечатаны были силуэты корпусов, тарелка спутниковой антенны на крыше столовой и тонкая труба далёкой котельной.

- Этот корпус? - прошептал Николай Степанович, указывая Коминту на ближайший к ним.

- Этот.

- Ну, с Богом… - он перекрестил друга, тот кивнул - и растворился в темноте.

Потянулось томительно время. Минута. Две минуты. Три.

- Что ж ты, Гусар…

И тут грянуло!

Это происходило довольно далеко, и всё же - такого воя и рычания дикой собачьей битвы ему слышать не приходилось. Будто не десяток собак носилось по бывшему (впрочем, почему бывшему?) лагерю - и вдруг сошлись каждая против всех, - а сотни, тысячи… Тигран напрягся и задрожал.

- Тише, воин, - Николай Степанович дотронулся до него. - Дай им втянуться.

- Мой выстрел первый…

- Конечно. Поэтому и говорю: дай им втянуться.

Крики людей, слабые хлопки в небо - было ничто.

Прошла ещё минута.

- Давай.

Тиграну нужно было пробежать метров пятьдесят до бетонной решётки, символически отделяющей лагерь от пляжа, но Николаю Степановичу показалось, что гранатомётчик просто исчез здесь и тут же появился там. Положил аккуратно трубу в развилку бетонных планок, постоял, ловя цель - спина его была натянута, как струнка, потом расслабилась…

Выстрел был оглушительный.

А попадание - ослепительным. Огненное полушарие взошло над морем, высветив и надолго зафиксировав пирамидальные тополя, отблески в тёмных окнах, зеркально-чёрные машины…

Несколько хлёстких очередей ударили позади, а потом зарычал пулемёт, и ничего не стало слышно.

- Ну, вперёд, - сказал сам себе Николай Степанович и быстро пошёл, почти побежал, к темневшей вдали котельной.

Известие о самоубийстве Маяковского настигло меня уже в Гавре. В ожидании посадки на "Кэт оф Чешир" я просматривал русские парижские газеты - и наткнулся на два сообщения кряду. Они имели непристойно-злорадный характер и с истиной совершенно не сопрягались. Предположений о причинах трагедии было два: самоубийство на почве сифилиса - и выбраковка чекистами отработанного материала. Я положил себе вечером в баре выпить за упокой его освободившейся души, а в Вашингтоне зайти в маленькую церквушку пресвятого Николая-чудотворца и заказать панихиду. Поскольку, вероятно, я был единственным, кто знал, что именно случилось с этим несчастным чудовищем…

Если, конечно, "красная магия" не навострилась ещё пользоваться "Некрономиконом". Ведь выстрелил он себе всё-таки в сердце, а не в висок…

Каюта моя располагалась на палубе А по левому борту, ближе к носу и совсем недалеко от судового ресторана первого класса - так что даже негромкий оркестрик его в первые ночи мешал мне спать. А спать хотелось - как на фронте. Впрочем, грех роптать человеку, приплывшему в своё время к африканскому берегу в трюме французского парохода в компании с неграми, гусями и домашней скотиной. Было там нас, бродяг, не менее пяти сотен, и никаких привилегий и удобств безденежному поэту не полагалось, да и пресловутого "бремени белого человека" я на себе никак не ощутил: шлёпал, как все, засаленными картами по перевёрнутому ящику из-под жестянок с питательной мукой "Нестле" и даже немного выиграл благодаря приобретённому ещё в Царском Селе умению сохранять невозмутимую мину при самом скверном раскладе.

А сейчас - стены каюты были обиты шёлком в мелкий цветочек, на столе в бронзовом кольце закреплена была хрустальная ваза с цветами; цветы вышколенные стюарды с пугающей неотвратимостью регулярно заменяли свежими, всех сортов мороженого мне так и не удалось перепробовать, и вообще судно это напоминало роскошный плавучий санаторий для больных особой, не всем доступной болезнью.

"Кэт оф Чешир" никогда не взял бы "Голубой ленты Атлантики". Он просто пренебрёг бы этой наградой. Куда торопиться, если жизнь так великолепна?

На корабле выходили две газеты, утренняя и вечерняя. Каждый пассажир имел возможность почти без хлопот издать собственную книжку, или журнал, или альманах. Театр за восемнадцать дней плавания дал одиннадцать премьер. В двух уютных кинозалах демонстрировались как наиновейшие, так и ставшие классикой фильмы. Оранжерея исправно снабжала нас овощами, зеленью и расхожими цветами наподобие гладиолусов. Запахи и звуки расположенной в трюмах на корме бойни не доносились до нас, зато от коптилен текли самые выразительные ароматы. Танцзал не прекращал работу ни на секунду. Игры и забавы были чрезмерны и неописуемы, а корабельный импрессарио неистощим на выдумку…

По глубокому моему убеждению, богатство само по себе является одной из форм шизофрении или же паранойи - в науке Фрейда и месье Шарко я не силен. Почти каждый из пассажиров нёс в себе заряд лёгкого (либо не очень) безумия.

Поначалу для компании мне показался подходящим один здоровенный швед по фамилии Хансен - он вёл себя всегда невозмутимо и только поглощал в огромном количестве горький тёмный "Гиннес", но и господин Хансен подвёл: из беседы с ним я вдруг понял, что милейший Арне искренне полагает, что пароход наш направляется отнюдь не из Гавра в Нью-Йорк, а, напротив, только что вышел из мексиканского порта Веракрус, чтобы достигнуть порта Бремерхафен в Германии…

В двадцать лет, в Париже, я многое бы отдал за возможность менять орхидею в петлице каждый день. Молодые французские поэты, с которыми я в то время водил знакомство, полагали особым шиком сочетать рваные штаны со свежей орхидеей. Теперь это не вызывало ничего, кроме лёгкой докуки.

Что лишний раз доказывает иллюзорность и искусственность почти всех наших устремлений…

В ресторан полагалось являться пять раз на дню, а с поздним ужином - и шесть. Но поздним ужином пользовались лишь засидевшиеся за картами, причём колоды постоянно обновлялись, как в лучших казино. Для американцев, по привычке, сохранившейся со времён сухого закона, напивающихся впрок, был предусмотрен особый бар с усыпальницей. Если прибавить, что каждый день пароход был поначалу настигаем, а потом встречаем гидропланом, который привозил пресловутые орхидеи, свежие устрицы, полевую землянику и прочие прихотливые фрукты, голландские сливки и лондонские, парижские и берлинские газеты, то цена билета вроде бы и не казалась чрезмерной. А когда-то за эти деньги я мог трижды пересечь Африку от Алжира до мыса Доброй Надежды…

Соответствующим было и общество. Князья и графья, как выражался мой язвительный фронтовой товарищ Трохин… Блистательно и невыносимо скучно. Рамолическую ажитацию вносило лишь присутствие на борту знаменитой германской актрисы Марлен Дитрих, которая в сопровождении своего режиссёра, не менее знаменитого Йозефа фон Штернберга, шла походом на Голливуд. Развевались штандарты, били барабаны, Грета Гарбо билась в истерике, Фербенкс и Чаплин готовились к новым упоительным победам… Баронессы и виконтессы однажды умолили её что-нибудь исполнить, и она с вызывающей вульгарностью (больше не попросят!) исполнила грубую солдатскую песню, которая потом доставала нас в полесских болотах. Я тут же начал, как сказал Козьма Прутков, "по-военному подпускать к ней амура". Такое, разумеется, строжайше запрещалось условиями моего испытания, но… Но. Покажите мне того человека, который смог бы удержаться. Покажите мне того поэта, если его фамилия не Кузмин…

Первоначальный замысел мой был назваться практикующим оккультистом из братства "Голубая устрица", единственным уцелевшим после устроенной большевиками резни. Но в первый же вечер в ресторане я буквально лицом к лицу столкнулся с Петром Демьяновичем Успенским… Слава Богу, он меня не узнал: на его лекциях я сидел обычно в задних рядах, провоцирующих либо профанических реплик не подавал, да и изменился я с тех пор изрядно: отпустил волосы, усы, шкиперскую бородку. Только глаза по-прежнему косили: один смотрел на собеседника, другой на женщин. С этим я ничего сделать не мог, и учителя мои тоже не могли. Только мэтр Рене ворчал что-то насчёт необходимости постоянно укрощать змея кундалини, но от него я кое-как отбился впору припомненной цитатой из сочинений Ивана Баркова.

Разумеется, пуститься в странствие на таком роскошном корабле за свой счёт Пётр Демьянович не мог - его пригласили какие-то состоятельные заокеанские теософы, не иначе. А коли так, то не в трюме же ему было ехать!

Но как же мне повезло, что я не успел ничего ляпнуть про оккультизм: иначе дамы скрутили бы нас и, усадив за один столик, потребовали бы немедленного раскрытия тайн и срывания покровов. Isida Denudata и тому подобное. А теперь - отдуваться пришлось одному профессору, я же сказался этнографом, знатоком и переводчиком амхарских песен и баллад. Баллады меня исполнять никто не просил. Это вам не "Лили Марлен"…

Профессор объяснял дамам и проигравшимся в пух кавалерам, что все люди, в сущности, спят, а лишь некоторые, очень немногие, способны изредка просыпаться, и уж совсем единицы - бодрствуют постоянно. Из этого я заключил, как говорят американцы, со стопроцентной гарантией, что профессор - не из наших, а лишь спекулятор и визионер, правда, высочайшего класса. К Пятому Риму он не имел ни малейшего отношения. Классический образчик "автогена". А следовательно, не мог быть и моим контролёром. Хотя… ведь поверх одной маски вполне может быть надета другая, третья - и так до семи включительно.

В ресторане я делил столик с богатым скотопромышлеником из Чикаго и забавной четой французских аристократов, которых покорил глубоким знанием поэзии Леконта де Лиля и Жозе-Марии Эредиа. Тема для бесед нам была обеспечена на все шестнадцать дней пути. Скотопромышленник мистер Атсон время от времени оживлял разговор повестями о гангстерских войнах в его родном городе. Увлекаясь, он начинал изображать схватки и перестрелки в лицах, прятался за салатницей, устраивал засады в баночке с горчицей, в качестве автомобиля Клопа Мэллоуна использовал подставку для салфеток и мастерски подражал звукам автоматической стрельбы, описывая бойню в День святого Валентина… Французам с их старомодными апашами крыть было нечем. А мне было чем, но не хотелось портить аппетит ни в чём не повинным людям. Мадам была старше месье лет на сорок. Разницу эту мадам возмещала изрядным состоянием, а месье - титулом виконта дю Трамбле.

На третий день мы с Марлен были уже на ты. Ещё одна ночь, и эта женщина будет моей… Бр-р, ну и фраза… Прямо хоть вставляй её в уста злодея из романов Чарской. Фон Штернбергу я внушил невинным, на взгляд профана, триолетом неодолимую жажду, и он, говоря по-лесковски, устроил себе чертогон. С ним таскались по всему пароходу два журналиста, немец и американец, приставленные своими редакциями к знаменитой парочке на случай очередного пряного скандала. Я же - играл… Стихи мне читать можно было только чужие, с немецкой поэзией у меня отношения не те, что у Блока, а - сложные; но чего только не сделаешь по вдохновению…

В промежутках между приёмами пищи и амурами (кухня, к счастью, была не английская, амуры же являются непременным атрибутом трансатлантических лайнеров) я читал запрещённый к ознакомлению доклад Якова Сауловича Агранова на чрезвычайной коллегии официально упразднённого Рабкрина. Уйдя в тень, Рабкрин стал главным исполнительным органом советского тайновластия. Кто входил в его состав, знали только Сталин, Микоян, сами члены инспекции - и мы, Пятый Рим. Был у нас там свой человек…

Память у него была абсолютная, и все красоты бюрократического слога он передавал с необыкновенной выразительностью. Особенно пикантно это читалось в обратном переводе с санскрита. Доклад был исключительно красив: пергамент, рисунки пером (отношения к содержанию не имеющие), кожаный чёрный переплёт; на вид - лет триста книге… Даже если она попадёт к специалисту-индологу, он будет её истолковывать в понятиях своего ремесла и не заподозрит, что речь идёт о событиях российских и недавних. Сочтёт, что это наставление какого-нибудь Чандрагупты сыновьям…

Товарищ Агранов довёл до сведения собравшихся, что само понятие магии не противоречит ни атеизму, ни историческому материализму, ни, тем более, материализму диалектическому. (Я давно заметил, что не существует в природе явления, способного сколько-нибудь успешно противоречить диалектическому материализму. Или, может, явления просто-напросто не хотят с ним связываться?)

Так вот, продолжал товарищ Агранов, наряду с известными силами, военными и политическими, окружающими железным кольцом перманентной агрессии первое в мире государство рабочих и крестьян, а также демонами внутренними, стремящимися нанести Советской власти предательский удар сзади в сердце, - существуют силы незримые, но не менее опасные. Совсем недавно, сказал Яков Саулович, органы разоблачили группу так называемых тамплиеров, ошибочно либо с целью маскировки мнящих себя наследниками Сионского ордена. Не будем забывать, товарищи, что тамплиеры являлись союзниками псов-рыцарей Ливонского и Тевтонского орденов, исконных врагов и поработителей рабочих и крестьян. Эти выродки исхитрились добыть образцы волос, ногтей и спермы одного из вождей пролетариата. Органам ОГПУ в последний момент удалось осуществить подмену материала, и кровавый замысел извергов рода человеческого с позором провалился. Эти изверги, товарищи, сделали восковую куклу вождя и проводили над ней инвольтацию, а если попросту - пытали её вязальными спицами. Сотрудник-доброволец, сдавший свой материал, скончался в страшных судорогах в битве за освобождение человечества.

В свете борьбы с религиозным мракобесием мы приняли решение не предавать дело огласке и не проводить открытый судебный процесс. Только этого и ждут от нас наши противники, чтобы начать злобный вой в Лиге Наций насчёт колдунов-комиссаров. В то же время за кордоном существуют многочисленные оккультные и эзотерические центры, контролируемые крупным финансово-промышленным капиталом и белоэмиграцией. Они насылают на молодую Советскую республику болезни, катастрофы, неурожай и наводнения. Без видимой причины падают с неба наши самолёты, меняется в худшую сторону сортность чугуна и стали. Мы чувствуем нарастающую активность вражеского воздействия. И мы обязаны противопоставить чёрной и белой, а проще, товарищи, белогвардейской магии - нашу красную магию! И органами с первого дня их существования ведётся беспощадная борьба с астральной интервенцией, которая стократ опаснее интервенции военной…

В первую голову следует, конечно, обеспечить личную неприкосновенность руководителей нашей партии. Кое-кто, сохранивший в сознании пережитки военного коммунизма, говорит в запальчивости о привилегиях и отрыве от масс, но мы-то знаем, товарищи, что враг затаился везде: в непроверенном куске хлеба, в простом пассажирском вагоне, во всех местах общественного пользования. Да-да, товарищи, обычная похабная писанина на стенах сортиров может оказаться далеко не безобидной! Только по этой причине мы вынуждены выделять нашим вождям для проживания охраняемые помещения, находящиеся в обособлении от других строений. Проверенные органами дворники несут службу круглые сутки, вылавливая бродячих кошек - а это, уверяю вас, вовсе не те, за кого они себя выдают. Кроме того, в обязанности дворников входит постоянная зачистка территории от снега и прочих осадков: ведь если враг вынет след вождя и сделает на его основе гипсовую отливку, последствия будут неисчислимы. (Голос из зала: а если ковры стелить? - Это очень интересная мысль, товарищ…) Кроме того, проводятся профилактические мероприятия, нацеленные на затруднение деятельности врагов, как то: переименование населённых пунктов, в именах которых содержится прямой или опосредованный эзотерический смысл. Вовсе не тщеславием и не личной нескромностью большевиков объясняется всё это. (А Москву почему?… - голос из зала. - Москва, товарищи, это наш главный резерв. Её переименовывать будем только в крайнем случае.) Запланирован и ряд других мероприятий: размещение повсюду защитительных символов: пентаграмм, оживальных крестов: я имею в виду серп и молот, и не смейтесь, товарищи, попы тоже кое-что понимали в охранительных символах, иначе кровавый режим Романовых не продержался бы триста лет, - а также полиграмматонов узкого и ненаправленного действия. (Голос из зала: ты простыми словами давай, товарищ Агранов!)

О полиграмматонах у нас будет долгий и подробный разговор, и товарищ Неронов вам всё надлежащим образом объяснит. Я продолжаю общий обзор…

- Вот так, Илья, - сказал Николай Степанович. - А теперь рассказывай.

- Что рассказывать? - спросил Илья.

- Всё.

И - хлынуло из него… В сумбурной, местами русской, местами цыганской, местами испанской речи события осени сорок второго мешались с зарёй перестройки, а ужас воспоминаний о том, как ягд-команды гнали отряд на эсэсманов, а эсэсманы - на егерей, мерк перед ужасом недавним, когда заявились к нему, барону крымских цыган, какие-то неправильные - с виду цыгане, но речи не знавшие и вытворявшие такое, что он, в свои шестьдесят пять ещё чёрный, как головешка, поседел за неделю… не спрашивай, батяня, лучше не спрашивай, всё равно не смогу рассказать, потому как и слов таких нет, и грех, смертный грех об этом даже рассказывать…

- Илья, - сказал Николай Степанович. - Помнишь обер-лейтенанта Швеллера? У него ведь тоже слов не было, поскольку русского не знал. А как рассказал-то всё!

- Батяня… Боюсь я. Вот те крест: боюсь до смерти. Хуже смерти. Вот сейчас мы с тобой говорим, а они слушают… Под полом сидят.

Николай Степанович посмотрел на Гусара. Гусар отрицательно покачал головой.

- Нету никого поблизости, Илья.

- А не надо и поблизости. Вот тебя они за сколько тысяч километров услышали?

- Так ведь я сам сюда попал. Они это и засекли. Это-то и дурак засечь может.

- Ой, не знаю я, командир… тебе, может, и видней, а только не понимаешь ты, с кем связался…

- Это они не понимают, с кем связались, - сказал Николай Степанович, щурясь от папиросного дыма. - Помнишь, как Эдик Стрельцов после отсидки на поле вышел и кое-кому класс показал? Вот примерно так я себя сейчас чувствую.

- Показал, - согласился Илья. - Да недолго прожил…

Они сидели на веранде дачи одного старинного коктебельского приятеля (а точнее сказать - внука одного старинного коктебельского приятеля) Николая Степановича. Было очень тихо вокруг. Домики соседей стояли запертые. Два мощных кипариса росли по обеим сторонам крыльца. Пахло сыростью и прелой листвой. На Илью с перепугу накатил жор, он опустошал одну за другой банки с хозяйской тушенкой и запивал хозяйской "изабеллой". Николай же Степанович, напротив, испытывал отвращение ко всяческой пище. Он лишь пригубил вино и теперь жевал корочку, чтобы унять спазмы в желудке.

- Ну, ты меня до срока не отпевай, а давай по порядку: сколько их было?

- Сначала - четверо.

- А потом?

- Не сосчитать, командир. Они же лица меняют, вот как мы - штаны.

- Понятно. Стрелять не пробовал?

- Один мой попробовал…

- Ну, и?…

- Рука чернеть начала. Потом его же и задушила. Своя же рука.

- Это они тебе глаза отвели.

- Клянусь, батяня! Я, что ли, не знаю, как глаза отводят? Да я сам кому хочешь отведу! Настоящие они… Те самые…

- Настоящие кто?

Илья огляделся по сторонам, потом наклонился вперёд и прошептал:

- Барканы.

Николай Степанович откинулся, посмотрел на Илью с особым интересом.

- А ты откуда это слово знаешь?

- Цыгане много чего знают, командир. Знают, да не говорят. Потому, может, и носит нас с места на место…

- Чтоб не нашли?

- Не смейся, командир. Это ж не от головы, это от задницы идёт.

- Мне, брат, не до смеха. Идём дальше. Свою порчу они снимать умеют?

- Должно, умеют. Да как заставить?

- Заставить - дело моё. А найти их - ты мне поможешь.

- Командир… лучше кончи меня сам, и на том успокоимся. Лучше ксерион найди.

- Глухонемой сказал, что раньше марта не доставят. А кто доставляет и откуда - не знает он. Может, ты знаешь?

- До конца не знаю. Но доставляет его откуда-то с Урала человек с пятном вот здесь, - и Илья показал на лоб.

- Горбачев Михаил Сергеевич? - усмехнулся Гумилёв.

- Опять смеёшься, командир… Имя его не знаю, а зовут - Серёга-Каин. И будто бы, брешут, он тот самый Каин и есть…

- Брешут, - сказал Николай Степанович. - Тот помер давно. Ламех его замочил. Так что - не тот.

- Тебе виднее, командир, - неуверенно сказал Илья. - Может, и не тот…

- В лицо ты его знаешь?

- Да.

- Значит, найдём… Теперь дальше: что это было за паскудство с детишками?

- Ох, командир, командир… теперь на всех цыганах грязь через это… Они это делали, они, понимаешь? Не цыгане. А зачем и для чего, я не знаю. Не побираться, нет. Денег у них и без того… не приснится нам столько даже к большой войне…

- Куда они детей потом девали? Кто увозил, знаешь?

- Морем увозили, а кто и куда - только старая ведьма знала. Вот её и пытай.

- Оно бы можно было, да сильно мой друг осерчал, когда внутрь вошёл и всё там увидел.

- Постой, командир. Он что, её видел?

- Видел.

- И… что?

- Кончил он её. Да так, что и допросить уже нельзя было. Нечего было допрашивать. Мозги по стенам.

- Он её кончил - и живой остался?! Значит, можно их?…

- Можно, Илья. Если не бояться - всё можно. Илья, вспомни, как ты карателей боялся, а потом они от тебя бегали, от сопляка?

- Тогда, командир… - Илья встал, распрямился. - Боец Агафонов поступил в ваше распоряжение!

- Вольно, боец. Продолжайте песни петь и веселиться…

- А я ведь тебя искал, командир, - сказал Илья, вскрывая очередную банку. - И как из Аргентины вернулся, и потом, когда эти… Была у меня на тебя надежда. И все цыгане тебя искали для меня.

- Это трудно сделать, пока я сам не позволю, - сказал Николай Степанович. - Или не вляпаюсь по неосторожности…

- Я ещё там, в болотах, понял, что не простой ты человек, - сказал Илья с гордостью. - Ещё до того, как ты открылся.

- Не свисти, боец. Если кто чего и понимал, так это наш Филя. А чего ты из Аргентины-то вернулся? К берёзкам потянуло?

- Не согласен оказался я с кровавым режимом Перона, - важно сказал Илья и вдруг захохотал.

- Понятно. Жеребца у кого-то увёл.

- Не, командир. Выше бери.

- Ну, тогда бабу у Перона. Эву - или как её там?…

- Не, командир. Ещё выше.

- Эйхмана для евреев выкрал?

Илья обомлел. Пустая банка выскользнула из руки и покатилась по столу и шмякнулась на пол.

- Ну ты колдун, командир… - сказал он севшим голосом.

- Так ты теперь должен быть почётным гражданином Израиля?

- Ну так… да. Почётный. Сказали, даже обрезания можно не делать.

- А там тебе чего не зажилось?

- Ну… жарко там. Да и тесно.

- Не развернёшься? - посочувствовал Николай Степанович.

- Вроде того… Да и война там всё время… И по субботам - ни петь, ни пить… Хоть и не в том дело. А не знаю сам, командир. Плюнул на всё, дом продал и сюда приехал. Зачем, почему… Может, знал, что тебя увижу. Может, ещё что.

- Как там наши полещуки, в Аргентине-то?

- А как была вёска, так вёска и осталась. Живут. Гражданство купили за твоё золотишко, налоги платят, и дела никому до них нет.

- Поезда под откос не пущают?

- Да нет там откосов… По праздникам, бывает, с немецкой деревней стенка на стенку бьются. За командира, мол - получите!… Ты им напиши непременно, что жив. А то забьют немцев, изведут ни за что…

Почему эту башню называли башней Беньовского, так и осталось загадкой, поскольку, судя по выщербленности белого камня её стен, стояла она здесь ещё в те времена, когда предки известного русского пирата только ещё пришли в степи Паннонии.

Удивительный он был человек, этот граф Мориц-Август: будучи венгром, ввязался в восстание польских конфедератов, был бит, поначалу в бою, а потом кнутом, сослан на Камчатку, где взбунтовал ссыльных, угнал бриг "Пётр и Павел", основал русское поселение на Мадагаскаре и совсем было собрался учредить там коммунизм (промышляя на морских торговых путях), но тут пуля французского морского пехотинца поставила точку в его военно-политической карьере. Скорее всего, мальгаши настолько боготворили сакалава Беньовского, что возведение древней башни приписали именно ему - а кому же ещё?

Нет, много, много раньше была возведена Белая Башня, одна из четырёх сущих в мире. Строили её, не прикладая рук человеческих, да и Мадагаскар не был островом в те недоступные ни памяти, ни воображению годы.

Среди мальчишек-учеников я чувствовал себя Ломоносовым в Греко-латинской академии - и, возможно, за спиной моей так же шептались: "Гляди-ко, кака дубина стоеросовая учиться грамоте собралась!…" И, как Ломоносов, я весь с головой ушёл в занятия, чтобы не слышать этих шепотков.

Всю прежнюю жизнь учение мне давалось легко, а потому учился я скверно, упустив столько возможностей, что и перечислить нельзя. Мне, видевшему себя вторым Стенли или первым Бартоном, не удавалось набросать простейшие кроки, и то же самое было с языками: я мог читать на трёх, но понимали меня только на родном. Привычки к последовательным, обязательным и кропотливым штудиям не было, поэтому в первые месяцы здесь мне приходилось тратить большую часть сил именно на преодоление натуры. Здесь некому было сказать, заступаясь за нерадивого гимназиста: "Господа, но ведь мальчик пишет стихи!…"

Здесь все писали стихи. И одновременно - никто.

Потому что не стихи нас учили писать, а находить в стихотворческом исступлении истинное Слово, запоминать его и никогда не применять.

Каково было мне, синдику Цеха поэтов, осознавать, что моё умение и знание стиха - сродни папуасскому понятию об устройстве аэроплана…

Единственное, что меня примиряло с реальностью, - так это то, что и Ося, и Есенин, и покойный Блок, не говоря уже об Аннушке, чувствовали бы себя здесь столь же неуверенно и неуютно. Аннушке трудностей добавило бы ещё и то, что одевались мы в холстину, спали на циновках и ходили босиком, как абиссинские ашкеры. Но вовсе не от бедности - по уставу.

Никогда я не писал так много и так странно. Что-то выходило, выползало, вытекало из меня, отливаясь в строки. Но что - не знаю, не помню, а восстановить не получается. Помню только, что писать нам дозволялось лишь в огромных чёрных книгах, похожих на амбарные, причём на каждой странице изображены были запирающие знаки. Специальный служитель выдавал нам эти книги и забирал в конце дня.

И всё равно землетрясения на Мадагаскаре случались удивительно часто…

Помню, как в шестнадцатом году в госпитале встретил я родственную бродяжью душу - ротмистра Юру Радишевского. Вот закончим войну, мечтали мы, спасём цивилизацию от тевтона, проедем на белых конях по Берлину, залезем, в посрамление всем, на купол германского Рейхстага, водрузим там российский флаг - а потом, всюду чтимые победители, закатимся как раз сюда, на Мадагаскар, обойдём его весь года за два, станем вождями племён или великими географами…

Утром выпал снег, и Москва была чёрно-белой. Мороз щипал лица.

Сегодня вышли без Коминта. Он остался на связи. Берлога Каина располагалась где-то в пределах Садового, и это было всё, что Илья знал. Но Гусар дал понять, что эта задача ему по зубам…

Вчера бесплодно шатались по Пятницкой. Сегодня решили начать с Тверской.

Гусар, остановившись у собачьего киоска на Маяковского, потребовал купить ему поводок. Николай Степанович поводок купил, нацепил на пса. Гусар взял конец поводка в зубы и вручил его Илье.

- Ага, - догадался Николай Степанович, - он тебя в пару берёт. Ну да, ты же этого Каина по личности помнишь…

Илья, подстриженный коротко и с непривычно босой физиономией, походил сейчас не на цыганского барона, а на популярного актёра, которого все знают в лицо, да вот только фильмов, где он играл, и фамилии его припомнить не могут. Николай Степанович предложил купить ему тёмные очки, но Илья с каким-то остервенением от обновы отказался. В очках пусть барканы ходят…

Илья с Гусаром повлекли Николая Степановича по Тверской в сторону Кремля. На тротуарах было тесно. Николай Степанович сделал попытку остановиться у книжного развала, чтобы купить книжку с собственным портретом на обложке, но его дёрнули за рукав и потянули.

- Больно умный… - проворчал кто-то, скорее всего, Гусар, поскольку Илья на такое нарушение субординации не осмелился бы.

Около гостиницы "Минск" им зачем-то попытался загородить дорогу джигит в адидасовском костюме, но Илья и Гусар хором взглянули на него и даже, кажется, зарычали - и джигит куда-то делся. Скорость его исчезновения была фантастическая.

В подземном переходе женщина в красной шляпке вдруг бросилась к ним с криком:

- Мужчина, какая у вас порода?!

- Цыган я, - честно ответил Илья.

- Ой, да не вы! На чёрта мне вы? Собачка какой породы?

- Цыганский терьер, - подсказал подоспевший Николай Степанович.

- Не морочьте мне мозги! - сказала женщина. - Я же вижу, что это тибетский мастифф. Их в России вообще нет! Их и на Тибете почти нет, и даже в Англии…

Гусар неожиданно обрадовался, заплясал и лизнул даме руку.

- А откуда, по-вашему, берутся все цыганские терьеры? - сказал Николай Степанович. - Равно как и цыганские лошади…

Развить тему Гусар не позволил. Он устремился вперёд, привязанный Илья за ним, и Николай Степанович, махнув даме ручкой, вынужден был так хорошо начавшийся разговор прервать.

Около здания "Известий", окружённого сплошным забором из рекламных щитов самого устрашающего вида, Гусар вдруг сел и стал прислушиваться, медленно вертя башкой.

- Думай про него, Илья, думай, - тихо сказал Николай Степанович.

Илья и без того думал. По лицу его, дымясь, катился пот. Через минуту Гусар встал и неторопливо пошёл налево, в сторону Страстного. Они миновали кинотеатр "Россия", прошли вдоль казённого вида фасадов, обшарпанных и обновлённых, пересекли Цветной и вскоре свернули в неприметную, полузабранную чугунной решёткой подворотню. В глубине двора стоял двухэтажный флигель с заколоченными окнами и дверьми. Гусар обвёл их вокруг - и там, рядом с мусорными баками, обнаружился вход, охраняемый спящим часовым в кожаной косухе.

- Вот и хорошо, - сказал Николай Степанович, глядя в упор на часового. - Сейчас я его сон на всех остальных и распространю…

Он сделал несколько движений, будто ловил в воздухе воображаемых мух, а потом - выпустил их в сторону двери.

- Подождём минуты две.

Гусар сел на задницу и наклонил голову. Потом встал, заозирался, нагнулся к самой земле, что-то нюхая. Вид у него был слегка ошалелый.

- Что ты там нашёл?

Но Гусар был занят своими мыслями и не ответил.

Николай Степанович снял с плеча сумку, вынул из неё два автомата…

В мундире сидел дядюшка тогда за столом или нет? Конечно же, нет, нелепо в парадном адмиральском мундире сидеть летним вечером на веранде, но вот ясно же помню, что - в мундире. Просто самое лицо у дядюшки было такое, что вне мундира не мыслилось, и любому сухопутному штафирке при первом же взгляде становилось ясно, что перед ним адмирал российского флота Львов, а не коллежский регистратор.

Уже подали чай с варениями, Марфуша несла пирог, когда появился новый гость, о.Никодим, окормлявший наш приход. Заходил он иногда и по делам, а чаще просто так, поиграть в шахматы или картишки с отцом, поговорить о политике и мироустройстве, попить чайку…

После необходимых приветствий священника усадили за стол, подали поместительную гарднеровскую чашку, единственную уцелевшую от огромного некогда сервиза, маменька собственноручно налила ему душистого чаю из особой жестянки с китайцами и фарфоровым павильоном.

Разговор был обо всём. Папенька и дядюшка в очередной раз попеняли о.Никодиму, что не пошёл он в судовые священники, - хоть бы мир поглядел, а о.Никодим отговаривался тем, что телом и в Москве не бывал, да и не надо, духом же Вселенную объемлет. Впрочем, на будущий год отправится он в паломничество в Святую Землю, там всё разом и посмотрит, ибо где и быть средоточию мира, как не в Иерусалиме? Потом вдруг неожиданно спохватились, что вот батюшка за столом есть, а лафитничка нету, и вынесли лафитничек, и налили. Настойка привела на ум и покойного государя - ему тоже попеняли, что себя не берёг, рано помер, вот уж при нём даже императоры заграничные не могли считать себя государями. Заодно выпили и здоровье ныне здравствующего, и чтобы царствование его продолжилось счастливее, чем началось. После перешли к графу Толстому.

- Артиллеристы все вольнодумцы, - сказал дядюшка. - Был бы штурман или капитан - был бы человек. Взять, к примеру, Станюковича. И писал не хуже. Боцман Безмайленко, когда "Максимку" в кубрике вслух читали, слезами обливался. А всё почему? Потому что флот. Под Богом ходим.

- То-то в вашем "Морском сборнике" одни социалисты печатаются, - ввернул о.Никодим.

- Что касается графа, - заметил папенька, - то помнится мне одна хорошая эпиграмма, перу покойного Некрасова, кажется, принадлежащая. По поводу романа "Анна Каренина"… - он покосился на меня, но прочёл-таки своим красивым медленным голосом:

Толстой, ты доказал с уменьем и талантом,

Что женщине не надобно "гулять"

Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,

Когда она жена и мать.

О.Никодим простёр перст:

- Вот! А per contra, не станет Толстого - и переведутся сочинители на Руси… Придётся читать всяких Лейкиных да Чехонте.

И выпили здоровье графа Толстого.

А потом вдруг незаметно перешли к разговору о грибах, о способах их выслеживания и собирания, и о том, что завтра с утра можно было бы и съездить поискать, да вот не соберётся ли дождь?

- Не будет дождя, - подал я голос впервые за вечер.

- Барометр, отроче, иное предвещает, - сказал о.Никодим. - Отчего же не будет?

- Не будет дождя, - повторил я упрямо. Очень хотелось вишнёвого варенья, но скрываемая мной дырка в зубе принуждала к воздержанию.

- Он у нас Надод Красноглазый, - выдал меня братец Дмитрий. - Предводитель папуасов. Вызывает духов и живым пескарям головы откусывает.

Я покраснел. Настоящий Надод, тот, что у Буссенара, живьём ел европейских глобтроттеров. Вот так Митя! Я же не кричу на всех углах, что сам-то он носит звание вождя зулусов Умслопогаса…

- Врёт он всё, - сказал я. - И не пескарь, а карась. Мы бы его и так, и так испекли.

- Николенька и вправду угадывает погоду, - вступилась маменька. - Вот прошлым летом не послушались мы его, поехали на ночь глядя в Поповку - прокляли всё. Такой дождь был, такой дождь…

- Барометр - железо, - веско сказал дядюшка. - Боцман с хорошим прострелом лучше любого барометра. Вот, рассказывал капитан Гедройц, как в бытность его старшим офицером на клипере "Лебедь" стояли они на Суматре, отдыхали и провиант брали для Камчатки. И был у них юнга-татарчонок. И вот вдруг этот юнга буквально бесится, ко всем бросается и кричит: уходить надо, уходить! Куда уходить, зачем - да и какое его татарское дело? А он одно: уходить надо, погибнем! Что делать? Доктор его пользует - без толку. Ну, посадили в канатный ящик. Так он оттуда выбрался, фонарь схватил - и в крюйт-камеру сумел забраться! Это где порох, - пояснил он маменьке. - И оттуда орёт: отдавайте якоря, а то взорву всех к своему татарскому богу! И - делать нечего - загрузку прекратили, якоря отдали, в море вышли. Думают - не двужильный же он, сморится когда-нибудь. И тут - ка-ак заревёт! Ка-ак даст-даст в небо! Огонь, дым, пепел! И - волна пошла… Все корабли, что в бухте остались, забросило на горы, в леса, в щепы разметало. И только "Лебедь" один - уцелел. Кракатау взорвался, вулкан.

- А что же с юнгой стало? - спросил о.Никодим.

- Ну, как что? За баловство с огнём линьками погладили, а за спасение судна… Ну, там много чего было. Сейчас он на "Владимире" боцманом ходит. Говорят, контора Ллойда его к себе переманивала, большие фунты сулила - не пошёл, татарин упрямый.

Разговор перешёл на славные подвиги: сперва флотские, потом общевойсковые, а потом и гражданские.

Сначала это было интересно, но с двунадесятого примера я начал почему-то злиться, и чем дальше, тем больше. Это было ещё хуже, чем зуб с дуплом.

Медицинские студенты, позволявшие прививать себе всяческие гнусные болезни, казались мне не героями, а идиотами. Поручик Буцефалов, спасший из-под огня полковую печать, тоже как-то не вдохновлял. Множество однообразных подвигов отдавания своего имущества погорельцам и прочим каликам перехожим, казались мне непростительным мотовством. А когда речь зашла о моём сверстнике, который, рискуя жизнью, спас из проруби тонущего поросенка, я не выдержал и сказал, что и сам могу в любой момент совершить такое, что обо мне будут говорить все.

- Котёнку голову откусит! - обрадовался Дмитрий, но маменька дала ему подзатыльника. История с загрызенным карасем донимала её куда больше, чем меня. Карась и карась.

Как и четыре дня назад, сидели на кухне Коминта, теперь уже втроём. Только внуки уже не баловались томагавками - поскольку девочка Ирочка острых предметов боялась, - а пытались приучить Гусара к несобачьей команде "Ап!"

- Из-под милиции мы выскользнули чудом, - заканчивал Николай Степанович повествование. - Каина этого, конечно, след простыл…

- У тебя, Степаныч, всё чудом, - сказал Коминт.

Илья молча потрогал шишку на темени, причинённую милицейской на излёте пулей. Вздохнул.

- И что ты теперь делать намерен? - продолжал Коминт.

- Сколько успел, покопался я в его каморке, - сказал Николай Степанович. - Тайничок там был один очень хитрый. И вот что в тайничке том я нашёл…

Он вынул большой никелированный брелок с непонятной эмблемой; к брелоку прикован был медный плоский ключ.

- От сейфа, - сказал Илья. - Абонементского. Сколько у меня таких перебывало… Где всё?

- Абонентный сейф… - поправил Коминт. - Очень похоже.

- Эмблему эту знаешь? - спросил Николай Степанович.

- Никогда подобным не интересовался. Да и зачем мне, посуди? Томагавки хранить? Или фамильные брильянты?

- Скальпы… Узнать сможешь?

- Ну, не сегодня уже. Завтра.

- Завтра… Завтра, брат - это долго. Напрягись: кто-нибудь сейчас - сможет? Делец какой-нибудь или налоговый…

- Да кто у нас тут такое может знать - народ цирковой, безденежный. А впрочем, постой! Администратор наш, Иона Измаилович - человек опытный, ещё с Гали Брежневой хахалем корешился, два раза сидел…

- Так и я Иону знаю! - восхитился Илья. - Я у Бориса с ним как раз и встречался. Смешной мужик…

- Ну, тесен мир, - сказал Николай Степанович. - Пошли к твоему Ионе. Во чрево китово.

Иона жил в соседнем подъезде и двумя этажами ниже. Дверь его, обитая по новому русскому обычаю железом, лишена была всяких глазков, звонков и ручек. Коминт начал стучать - и стучал долго.

- Ему бы о душе задуматься… - сказал Коминт, но тут в двери образовалось окошечко размером с половину почтовой открытки.

- Оборону держишь, - сказал Коминт неодобрительно. - Сунут вот тебе ствол в твою амбразуру…

- А это перископ, - похвалился невидимый Иона. - Чего пришёл, люди все добрые спят?

- С кем это сегодня люди добрые спят? - поинтересовался Коминт. - С Галкой-каучук?

- Тебе это всё равно не грозит, - сказал Иона. - Так что не надувайся. Ладно, заходи.

И дверь медленно начала открываться.

- Да вас тут больше одного? - удивился Иона, впуская компанию. Было Ионе явно за шесть десятков, и круглая его бритая насизо физиономия выражала недовольство - словно к римскому патрицию, только что погрязавшему в оргии, заявился грубый центурион с приказом от императора немедленно вскрыть себе вены в бассейне с лепестками роз.

- Это мы ещё учёную собаку не взяли, - сказал Илья. - Здорово, мудило!

- Вот те на те, хрен в томате! А мне Вадик Сочинский звонил - мол, повторил ты в мирное время подвиг Сергея Лазо. Я ему не поверил. Засунешь тебя в печку, как же. Отметить бы надо воскрешение…

- Отметим, как уж не отметить. А чего вдруг решили, что меня… того?

- Да кости, говорят, твои в кочегарке нашли…

- А, это хорошо. Ты только всё равно не болтай, что я был у тебя. Найдётся ещё какой неверующий…

- Постой, Илья. Есть у нас, уважаемый Иона Измаилович, вопрос к вам как к эксперту, - вежливо сказал Николай Степанович. - Не могли бы вы по этому вот ключу определить, где именно находится замочек под него?

- По мужику определить, где его баба… - проворчал Иона, беря ключ и вертя перед глазами. - Хороша задачка… - Он вынул из кармана халата очки, прищурился. - А вы сами-то пытались определить? Или сразу ко мне ломанулись? Нет, я смеюсь с этих людей! Вот же, на торце этой хренотени великим, могучим и свободным написано: "КАКОБАНКЪ".

- Твою мать! - сказал Коминт. - Зря человека с бабы сняли.

- Ты знаешь, где это? - спросил Николай Степанович.

- Я знаю, - сказал Иона. - Нагрели они нас однажды, тружеников арены. Из-за них в Стокгольме белые тигры чуть с голоду не сдохли. Но там крыша - только на танке приезжать…

Вечерами мне казалось, что я плыву на чумном корабле. В ресторане нас собиралась едва ли десятая часть, самые стойкие бойцы. Коньяк, лучшее средство от морской болезни, мистеру Атсону наливали во фляжку, которую носил с собой в те годы каждый уважающий себя американский мужчина, и он пил прямо из фляжки, чтобы не расплёскивать. Капитан уже объявил, что плавание наше продлится не шестнадцать, а все восемнадцать дней. Для мучеников это был удар.

И день, когда с утра прекратился ветер, а к вечеру улеглось и волнение, стал настоящим праздником жизни.

Ну, разве что не жгли на палубе костры и не плясали голые на черепах. Всё остальное - было.

Фон Штернберг не отпускал Марлен от себя ни на шаг. Она озиралась, я старался держаться неприметно. Яков Саулович ждал в каюте…

"…до сих пор мы смотрели на поэтов, товарищи, как на безобидных чудаков и малоопасных маньяков. Но исследования товарища Брюсова доказали, что в так называемых стихах может содержаться сильнейший заряд психической энергии, и всё дело лишь в том, против кого или за кого этот заряд направлен. Разрушение стен Иерихона осуществлено было не звуком труб, как пытаются убедить нас попы и раввины, а чтением стихов безвестной до того времени поэтессы Раав, вынужденной зарабатывать себе на жизнь торговлей собственным телом. Стихи эти сохранились и до нашего времени, товарищи. Как оружие громадной разрушительной силы, хранятся они в спецхране. Именно это имел в виду товарищ Сталин, когда говорил, что нет таких крепостей, которых не взяли бы большевики. Единственно, что останавливает нас и не позволяет использовать это умение незамедлительно, - полная утрата звуковых значений языка, на котором стихи записаны. Мы пока ещё не знаем, как это должно звучать, но мы узнаем, мы непременно узнаем.

И это только один из примеров, товарищи. В нашей стране ведутся широким фронтом разработки в этом направлении. Воспитываются и обучаются основам стихосложения лучшие представители рабочего класса и беднейшего крестьянства. Красная магия слова работает на Республику Советов, товарищи! Достижения наши значительны. Так, наш сотрудник Яков Блюмкин, впоследствии впавший в ревизионизм, провёл большую работу по привлечению очень способного, но запутавшегося в идиотизме деревенской жизни Сергея Есенина к сотрудничеству в деле изъятия церковных ценностей для нужд Республики. Мы опасались мятежей на почве мракобесия - но стоило Есенину написать и опубликовать строчку про то, как он выплёвывает изо рта тело несуществующего боженьки, как бунты относительно легко были подавлены. К сожалению, на Блюмкина впоследствии повлияло чрезмерное увлечение тибетской теософической теорией и практикой, а Есенин, оставшись без куратора, перестал понимать значимость социалистических преобразований и, хуже того, попытался действовать самостоятельно, без должной теоретической подготовки. Выполняя злую волю кулачества и стоящих за ним эсеров, он собирался магическим путём вызвать у делегатов Четырнадцатого Съезда партии массовый приступ жесточайшей депрессии, для чего покинул Москву, поселился в гостинице "Англетер" и собственной кровью начертал упаднические строки. Но город был уже предусмотрительно переименован в Ленинград, и Есенин, говоря языком военным, подорвался на собственной мине. Имя Ильича послужило своеобразным защитным куполом, и заклинания ударили рикошетом по самому апологету кулачества. Тем не менее его стихи повлекли за собой множественные самоубийства по стране - а ведь это могли быть наши с вами товарищи, товарищи.

Были и такие стихотворцы, товарищи, которые с первого дня Советской власти приняли её в штыки и вредили ей всем, чем только могли. Прибывший из стран Антанты со специальным заданием белогвардеец Гумилёв достаточно хорошо знал силу поэтического слова и даже не скрывал своего знания, продекларировав его в отдельных стихотворениях. Пользуясь нашей мягкотелостью, он в течение всей гражданской войны и интервенции - вплоть до Кронштадтского мятежа - вёл с помощью своих иезуитских триолетов и пэонов неприкрытую вражескую агитацию, а затем начал формировать группу поэтов-террористов, обучать их особым, неприемлемым для советских людей способам стихосложения, готовя захват власти буржуазией и социал-предателями. Нам удалось раздавить это змеиное гнездо - и всё равно, товарищи, яд этих змей попал в здоровую кровь народа, и матерщинная частушка, сложенная царицынским грузчиком Кузьмой Лукиным и, по сути, представлявшая собою так называемый некростих, явилась причиной болезни, а впоследствии и смерти нашего любимого Ильича… Гумилёва мы наказали. (Голос из зала: Говорят, его потом на трамвае видали, ехал! - Кто это сказал? Вы, товарищ Фалусов? Довольно стыдно работнику вашего масштаба повторять белогвардейские бабьи выдумки!…)"

Итак, во взятом сейфе, помимо ста тысяч долларов, найдены были очень интересные бумаги…

- Нет, ребята, это всё выше моего понимания, - сказал Коминт и откинулся на спинку стула. - Дебет, кредит… Надо Надьку мою позвать. Она зверюга по этим делам. Кто бы мог подумать, что первыми людьми сделаются бухгалтеры…

И Коминт завертел шепелявый диск довоенного телефона.

Надежда, мать индейская, приехала через полчаса, прелестная, как всегда, и в шубе из соболей, наглядно подтверждавшей слова Коминта.

- Привет, папуля, - чмокнула Коминта в щечку. - Что, Николай Степанович, дело своё решили открыть?

- Дело моё давно закрыто, - сказал Николай Степанович, улыбаясь. - Хорошеешь, Надежда.

- Хорошей не хорошей, а с двумя присосками никто не возьмёт, - сурово ответила Надежда. - Да и на фиг. Что тут у вас?

- У нас тут вот, - и Николай Степанович разложил перед нею листы.

Пока она сидела над бумагами, мужчины вернулись на кухню, поставили чайник, покурили, отразили с немалыми потерями набег индейцев, узнали от Ашхен все омерзительные подробности отставки Чубайса, погадали, какая же актёрская сволочь пойдёт кривляться на юбилей Жириновского, а потом, послушав выпуск новостей, постановили сообща, что понятие "предупредительный выстрел в голову" должно стать правовым…

Вернулась Надежда - с бумагами и очень серьёзная.

- Николай Степанович, - напряжённо сказала она. - Наша семья обязана вам многим. Может быть, всем. Но у меня двое детей, у Таськи сын, и родители уже не молоденькие. Я не хочу знать, чем вы занимаетесь. Но я хочу, чтобы нашего дома это никак не касалось.

- Иди сюда, - сказал Коминт. - Пригнись… - и влепил ей такого леща, что задрожали стёкла. - Не смей, поняла? Если бы не он, была бы ты блядь детдомовская, а не…

- Ты не понимаешь, папа, - сказала она так, как будто ничего не произошло. - Ты просто ничего не понимаешь. Это же… Вы все ничего не понимаете. Идёт совсем другая жизнь, и вы, дорогие мои люди, в этой жизни, уж простите, никто…

- Надя, - сказал Николай Степанович, - я не сомневаюсь, что это очень опасно. И очень важно. И для меня, и… для многих других. Но я, старый дурак, не могу понять, что здесь написано, а учиться мне некогда.

- Что вы хотите с этим делать? Публиковать, разоблачать?…

- Ни Боже мой, - сказал Николай Степанович. - Только для собственного употребления.

- Хорошо… Если в двух словах - то это документы на продажу за рубеж золота и платины. Нелегальную продажу. Десятками тонн.

- Нормально, - сказал Илья.

- Точно, что нелегальную? - спросил Николай Степанович.

- Точнее некуда, - Надежда помрачнела. - Золота этого никогда не добывали…

- Надежда! - Николай Степанович просиял. - Вот это я и хотел услышать - не представляешь как! Ещё раз, извини за занудство: это абсолютно точно?

- Если то, что здесь написано…

- Ясно. А вычислить, кому принадлежат эти бумаги, ты способна?

- А тут и вычислять ничего не надо. Куделин Виктор Игнатьевич, директор горнохимического комбината "Полиметалл". Ой, не связывайтесь с этим, Николай Степанович… Министров запросто взрывают…

- Я, к счастью, не министр, - сказал Николай Степанович. - У меня другая квалификация.

Яков Вильгельмович держал квартирку на Подоле. Хозяйка была настоящая ведьма, но готовила божественно и лишних слов всуе не произносила. Первые дни пребывания мы просто и бесстыдно отъедались…

Так безнадёжный путник, набредя нечаянно на сокровенный оазис, падает без сил - а для него уже расстилают ковры в шатре и запекают цельного барана в цельном верблюде. В баране тоже, помнится, кого-то запекали, не то фазана, не то акрид, уже точно и не скажу. И названия этого блюда не припомню. Вот шейха помню хорошо, а его младшую жену - ещё лучше…

Здесь вместо акрид были пампушки с чесноком к борщу, вместо верблюдов - гречаныки, а баран был кабанчиком, только кусками. Яков Вильгельмович с неожиданной для его лет прожорливостью убирал всё, что ни подавали. Изредка он выслушивал доклады хозяйки, которая была с ним необыкновенно почтительна, а на меня глядела, как дворецкий Одиссея на женихов, разоряющих дом.

Околоток был глухой, разбойничий, поэтому жилось нам спокойно. Чекисты редко заглядывали сюда даже днём, да и то лишь за самогоном. Яков Вильгельмович и самогон убирал аккуратно, а на мой вопрос, не могут ли ему повредить такие количества, ответствовал, что пивал в своё время Кубок Большого Орла - и вот ничего, жив остался.

К тому времени я уже уверился во многом и не сомневался, что Кубок Большого Орла Яков Вильгельмович действительно пивал.

Поскольку был он не Вильгельмович, а Вилимович, и фамилия его подлинная была Брюс. Джеймс Уильям Брюс. Соратник Петра Великого и автор знаменитого Брюсова календаря…

Сам он в свой календарь, впрочем, не заглядывал и прогностам своим не верил.

Не знаю, почему, но я открытия эти воспринял с лёгкостью. Мир стал яснее.

- …Что же касаемо долгоживучести, то и вас не минет сие, вьюнош. Ежели, конечно, решитесь. Окончательно и бесповоротно. Поелику учение, вас ожидающее, требует от персоны, его воспринимающей, сил, натурой не предувиденных. А кроме того, слишком ценен дар, подобный вашему, чтобы вверять его телу слабому и уязвимому.

- Так мне и присягу придётся приносить?

- Всеконечно. И покрепче Государевой будет присяга. Не смертью караемо отступничество, не обольщайтесь. И Тот, кому присягнёте вы, от престола своего не отречётся.

- И что же - меня пуля не будет брать? Яд?

- Ну, ежели кирасу носить вздумаете, то и пуля не возьмёт. Нет, ранить вас можно будет, но очень редкая рана окажется смертельной для вас. И переносить их вы будете без гнилой горячки и прочих приятностей. Да что далеко за примером ходить? Григория Ефимовича Распутина вы ведь помните?

- Как? И он тоже?…

- Куда же без него. Незаменимый был столп, да смел слишком. Он ведь, надо вам знать, ещё с Аввакумом Петровым начинал, постарше меня был летами - а не уберёгся малости самой, пустяка… жаль. Прошляпили, проглядели, да ведь и отвлекающий манёвр окаянные масонишки недурно продумали. И вот вам, пожалуйста: где Россия? В три дни не стало.

- С площадей всё это, наверное, иначе виделось.

- А что можно увидеть с площадей? Что в окошко выставят, то и видать. Хоть корону, хоть афедрон. И вот, сами располагайте…

- Получается, вся Россия на Распутине держалась?

- То-то вот, что получается. Всю ношу на одного коня взвалили. Он вёз, вёз да и пал. Эх, архистратиги… Переиграли нас людишки мелкие, подлые, от кого и беды не ждали… крысы. Пей, вюьнош, то эссенция хлебная, сок земельный содержащая…

Я единственно из вежливости пригубил подкрашенную свёклой сивуху.

- Пей, пей, там пить не придётся, долго бутылочки родной не увидишь…

- Век бы я её не видел.

- Это ты зря. На тверёзого в Руси спокон веку с опаской смотрят… Пётр Алексеич как говорил? Троим не верь: бабе не верь, султану не верь, непьющему не верь. Уяснил диспозицион?

Я, содрогаясь, уяснил до дна.

- Вот и любо, вот и молодец, - сказала внезапно ведьма, внося дымящуюся мису с варениками.

- Смятана иде? - зыркнул на неё Яков Вилимович.

Я представил себе, что прежний Яков Вильгельмович повёл бы себя так в салоне стервы-элитэ Гиппиус, и захохотал.

Тем летом я жил в Москве, как белый человек в далёкой заморской колонии. У меня был заграничный паспорт на имя Фридриха-Марии фон Виланда, и числился я крупным специалистом по древним языкам. Пригласило меня, прикрывшись Академией наук, ведомство незабвенного Якова Сауловича Агранова - как впоследствии выяснилось, на свою бдительную голову. Мои наставники просчитали степень риска и сошлись во мнении, что такой выдающейся возможностью нельзя пренебречь и что второй раз звёзды так удачно не сойдутся.

Мало было вероятности, что меня узнают, но всё же пришлось прибегнуть к дополнительным мерам: изменить цвет глаз с помощью примитивного, ещё Раймонду Луллию известного устройства, которое много лет спустя окрестят "контактной линзой". Я намеренно употребляю единственное число, поскольку именно одну из этих проклятых линз я ненароком раздавил… К тому же я сильно хромал: весной какой-то идиот из "Интеллиндженс Сервис" устроил засаду в лондонском доме доктора Ди, где я, не меньший идиот, пытался отыскать знаменитое зеркало, выточенное из антрацита.

Яков Вилимович выбранил меня, но потом смилостивился и даже одолжил одну из своих тростей, украшенную набалдашником в виде собачьей головы.

Это была лучшая операция Пятого Рима после октябрьской катастрофы. Мне удалось втюхать (или впарить, что одно и то же) господам гэпэушникам, "красным магам", слегка искажённый перевод "Некрономикона". Чуть-чуть искажённый, на самую малость. Ту самую, что в восьмом веке сгубила опытнейшего арабского некроманта, султана Халида. Они ещё долго тряслись над этим источающим зло текстом, как Скупой Рыцарь над своими сундуками, но в конце тридцать шестого всё-таки издали: малым тиражом для служебного пользования…

В планы гэпэушников входило, разумеется, и моё непременное устранение. Но в мои-то планы оно никак не входило! И опер, который должен был толкнуть меня под грузовой трамвай, оказался столь неуклюж, что угодил под него сам. Оперу почудилось, что под ногами у него весенний лёд. Был жаркий душный вечер укороченного августовского дня.

Толпа зевак, кровавые отблески зари на стёклах трамвая, огромная луна над крышами… Я тихо удалялся от места события.

На скамейке под липами сидел, уложив ногу на ногу, худощавый, очень усталый человек в безукоризненном светлом костюме. В нынешней России так одевались либо знатные иностранцы вроде меня, либо очень известные артисты. У власть имущих стиль был совершенно иной.

- Добрый вечер, - сказал я ему и приподнял шляпу.

- Добрый вечер, - согласился он. - Вы не знаете, что за шум и крики в той стороне? Уж не война ли началась с применением лучей смерти?

- Человеку голову отрезали, - ответил я.

- Что вы говорите. И кто же? - в голосе его послышалось пробуждение интереса.

- Девушка, - сказал я. - Красивая. Комсомолка, наверное. У вас теперь чуть что, сразу комсомолки. Коренастенькие такие, крепенькие.

- Да, у нас теперь так, - вздохнул худощавый.

- Позволите быть вашим соседом? - спросил я.

- Пожалуйста… - он кивнул рассеяно.

- Я вижу, у вас неприятности, - сказал я.

- Неприятности? - задумался он. - Как ни странно, у меня всё хорошо. Подозрительно хорошо. Должно быть, это меня беспокоит… Как поликратов перстень.

- Очень знакомое чувство. "Бегу, чтоб здесь не пасть с тобою… Сказал и разлучился с ним". Но я не из пугливых. Вы, вероятно, поэт?

Он посмотрел на меня.

- Поэт? Что вы, милостивый государь. Разве есть нынче поэты? Поэт сегодня - это Демьян Бедный, Михаил Голодный, Павел Беспощадный…

- Иван Приблудный, - продолжил я.

- Не знаю такого. Впрочем, тех я тоже не знаю. Так, слышал…

- И слава Богу! - вскричал я. - И никогда не читайте! Под страхом сожжения - не читайте!

(Не знал я тогда и не мог, конечно, знать о скорой и страшной смерти этого человека, Ивана-Якова Овчаренко-Приблудного, иначе никогда бы не упомянул в таком ироническом тоне. Писал плохие стихи под Есенина, хулиганил - а умер геройски. Чёрт его знает, что важнее для поэта…)

- Вы, вероятно, издалека? - спросил он грустно.

- О, да, - сказал я. - Издалека. Без сомнения, издалека.

- И как вам нравится Москва?

- Трудно сказать, - ответил я. - Она мне никогда не нравилась. Проклятье лежит на Москве, возросла она и окрепла у Орды за пазухой на предательстве, на крови и разорении других русских городов… И всё же: могу ли я вам помочь?

- Разве что одолжите папироской…

Я извлёк свой серебряный абиссинский трофей, щёлкнул крышкой.

- Что вы предпочитаете?

Он посмотрел на меня диковато и взял первую папиросу с краю.

Мы некоторое время в молчании дымили.

- Не мог ли я встречать вас раньше? - спросил наконец я. - Скажем, в двадцать первом. Осенью?

- Осенью… Осенью я только что приехал в Москву.

- Всё сходится, - сказал я. - Брюс был прав.

- Да? - удивился он. - А в календаре написано: дождь и смятение народов.

- День ещё не кончился, - сказал я. - Может быть, к ночи соберётся.

- А смятение? - спросил он.

- А разве нет? - я посмотрел на него. - Впрочем, вы просто не знаете…

- Стараюсь не читать газет, - сказал он. - Напорешься ещё ненароком на театральную рецензию… какие отвратительные слова придуманы: "булгаковщина", "гумилёвщина", "пильняковщина"…

- Даже "гумилёвщина"? - восхитился я.

- Представьте себе! Вполне достаточно употребить экзотическое имя или упомянуть экзотическую страну, чтобы заслужить этот ярлык. И носить его до тех пор, покуда не напишешь какую-нибудь "Оптимистическую песнь козлов" о прекрасной комиссарше, обворожившей балтийских анархистов… Носится тут один молодой драматург с такой идеей, или, как они говорят, "задумкой"…

- И что же, обижаются люди? На ярлыки-то?

- Кто обижается, а кто и перековывается…

- А вы, как я понимаю, перековываться не желаете.

Он помолчал, потом кивнул:

- Совершенно верно понимать изволите…

- Не Михаила ли Афанасьевича перед собой вижу? - спросил я больше для проформы.

- Ваш покорный слуга, - снова кивнул он. - С кем имею честь?

- Фридрих-Мария фон Виланд, - отрекомендовался я. - Лингвист. Счастлив познакомиться с великим мастером Слова.

- Странно вы сказали… Как я понимаю, вы из рижских немцев? - спросил он. - Очень чисто говорите… И для чего большевикам лингвиста выписывать понадобилось, они же неграмотные все…

- Вот и понадобилось, что неграмотные. И насчёт рижского немца угадать изволили. Батюшка мой, даром что фон, держит бирхалле в Майоренгофе. Будете в тех краях, милости просим. Там тихо. Там даже чайки какие-то молчаливые.

- Вряд ли я буду в тех краях, - вздохнул он. - Разве что много севернее…

Настало время мне задуматься. Была не была, попробую.

- Хотите уехать вместе со мной?

Он вздрогнул. Посмотрел на меня. С недоверием, даже со страхом. Я понимал, что не провокатора во мне он опасается и не провокатора видит - а если и провокатора, то совсем иного рода…

- Уехать? - сказал он тихо.

- Да. В Берлин.

- К-когда?

Я посмотрел на "Лонжин".

- Через четыре часа.

- Часа? - в голосе его что-то зазвенело. - Часа? Боже мой, это невозможно… это немыслимо, немыслимо…

- Почему же?

- Не знаю. Но… - он замолчал и молчал очень долго.

- Женщины? Или вы боитесь, что не сможете там писать? - перебил я его молчание.

- Наверное. Не знаю. Что-то… вот здесь, - он показал на горло. - Я только-только начал чувствовать дом…

- Вы счастливый человек, - сказал я.

- Вы так считаете? - он горько усмехнулся. - Я плачу за это боязнью площадей…

- Даже пустых?

- Пустых - тем более… Что? - вдруг насторожился он, приподнял голову, прищурился слепо. - Идёт гроза.

Я потрогал ладонью воздух. В самом деле, накатывался очень быстро, тихо, неотвратимо - как умелый враг - грозовой заряд.

- Будет град, - сказал я. - Нам лучше укрыться.

- Не соблаговолите ли быть моим гостем? - предложил он, вставая. - Я живу поблизости. Жена будет рада.

- Не смею отказываться.

- И не потомок ли вы преславнаго немецкого романтика? - спросил он уже на ходу.

- Вряд ли, - сказал я. - У романтиков, как правило, детей не бывает.

- Ах, чёрт побери… - Николай Степанович отложил "вечёрку" и огляделся растерянно. - Плохо дело, господа.

- Что, что? - вскинулся Илья. - Зелёный нырнул?

- Нет. Что - зелёный… Великий умер.

- Кастро?!

- Нашёл великого… Ладно, Илья, это мои дела. Похоже, что придётся нам задержаться здесь ещё.

- А я что? Кликуха у него такая: Великий. Не я придумал. Его все деловые латиносы Грандиозой кличут, такими делами шутя ворочает, нам и не снилось…

Но Николай Степанович его уже не слышал.

"Вечёрка" с определённым сожалением сообщала, что на восемьдесят седьмом году жизни безвременно и скоропостижно скончался генерал-майор медицинской службы Семён Павлович Великий, профессор, членкор и так далее, отпевание в два часа в Елоховской церкви. Как все бульварные газеты, "вечёрка" слегка приврала, хотя на этот раз просто по незнанию, а не по злому умыслу: Семён Павлович скончался не на восемьдесят седьмом, а на двести пятнадцатом году. Он был единственным рыцарем из всего Пятого Рима, кто никогда не пользовался псевдонимами, понимая это профанацией и дурновкусием. Имя дал ему отец, пусть незаконный, но зато - государь-император Павел Петрович; матерью же была тогдашняя фаворитка Павла Софья Чарторыйская. И менять имя даже на время, даже во имя неких высших интересов, Великий отказывался наотрез.

Официально мичман Семён Великий считался пропавшим без вести в тысяча восьмисотом году в районе Антильских островов во время страшного шторма. Шторм там действительно был, но сам Великий находился к тому времени уже совсем в другом месте…

Долгие годы он провёл в учениках, а затем и помощниках у знаменитого унгана ле Пелетье на острове Гаити (собственно, именно поэтому он впоследствии и пошёл по медицинской части) и в деле унгана весьма преуспел; и именно там на него обратил внимание знаменитый некроном барон Рудольф фон Зеботтендорф (вошедший в гаитянский инфернальный фольклор под несколько искажённым именем Барон Суббота), сдружился с ним, вывез его в Европу и представил нужным людям. Семён Павлович сравнительно быстро разобрался в положении вещей, послал всяческих рыцарей и розенкрейцеров в известном всякому русскому человеку направлении - и стал искать свой особый путь. В этих поисках он неизбежно наткнулся на Якова Вилимовича, поскольку все дороги в те годы вели в Пятый Рим…

("Кстати, а почему именно Пятый?" - спросил в своё время Николай Степанович у Брюса.

"Так ведь Четвёртому-то не быти", - доходчиво объяснил Брюс.)

После исчезновения Брюса именно Великий остался в Московском капитуле Ордена за старшего. К нему и бросился было Николай Степанович по возвращении из Заира - тогда, в памятном шестьдесят восьмом. Следовало что-то предпринимать в связи с необычными находками…

И Великий его не узнал.

То есть не так: он, конечно, узнал своего старого доброго знакомца, путешественника и пациента, но - не младшего собрата по Ордену. Будто сквозь симпатическое стекло смотрел он на Николая Степановича, радостно хлопотал по холостяцкому своему жилищу, с притворным ужасом воспринял ещё недавно привычное обращение "mon prince" и абсолютно не мог понять, чего же от него хочет дорогой гость…

Это было по-настоящему страшно.

Это было даже страшнее - поскольку неожиданно, - чем потом, позже, когда Николай Степанович осознал до конца, что остался один.

И сейчас, на панихиде, стоя с непокрытой головой рядом с людьми, которых он знал многие десятилетия не только по именам и фамилиям, но и по тайным делам и почётным титулам, он оставался один. Рыцари славного Пятого Рима, великие и малые таинники, постарели, обрюзгли, утратили былой блеск глаз - потому что забыли, что полагается им жить долго и бурно. Забыли они и способ, каковым это достигается…

В шестьдесят девятом, оправившись немного от первоначального потрясения, Николай Степанович уединился, придумав какой-то смехотворный предлог, с маршалом Ордена Фархадом, в миру - дворником Гильметдиновым, а в прошлом - великим полководцем Михаилом Скопиным-Шуйским, в его дворницкой. За непритязательной беседой о злых нравах москвичей, протекающей под аккомпанемент легко льющегося пива, Николай Степанович ввёл коллегу в состояние глубочайшего гипноза (что в нормальных условиях явилось бы грубейшим, непростительным нарушением субординации) - и там, в недрах чужого тёмного сознания, встретил умирающего рыцаря…

Я давно не делал ничего подобного (и если честно, не делал никогда по-настоящему, только на Мадагаскаре во время учения) - и поэтому чувствовал себя выжатым, как подсолнечный жмых. Нужно было тихо посидеть и перевести дыхание. К тому же единственное - и слава Богу, что тусклое, замызганное - окошечко длинной, как подзорная труба, дворницкой выходило на кошмарно-красную глухую торцевую стену какого-то дома, где кирпичами выложены были профили трёх большевистских кабиров. Будь Фархад в своей подлинной сущности, он просто не смог бы здесь жить. А так - мог…

Говорят, что можно жить и в дерьме. Но лучше тогда уж не жить вовсе…

- Просыпайся, воевода, - сказал я. - Враги подходят.

Он поднял на меня закрытые глаза.

- А, это ты, диперан. Живой. А я вот, видишь, не очень. Васька Шуйский не сумел меня отравить, а эти - сумели… Одначе куда Шуйскому до них…

Голос его был медленный и скрипучий.

- Что случилось, Михаил Васильевич?

- Чёрный дождь пролился, летейский дождь…

- Чёрный дождь?

- Ты не знаешь… это хорошо, что не знаешь… Летейский дождь. Драконий яд. Драконий яд зелёный… с водой смешать, по ветру развеять, на кого Бог пошлёт… Как же ты уцелел?

- Не знаю, воевода.

- Должно, заговорённый ты. А может…

- Что?

- Али не было тебя в Руси? Над Русью да окрест дождь шёл…

- Не было, воевода. Ты разве не помнишь? Отправили меня в Африку, в древний разрушенный город.

- Вот… драконье логовище… боги пауков.

- Что сделать для тебя, воевода?

- Что можно сделать… ничего… помрёт воевода. Помрёт насовсем. А басурманин метлой ещё помашет, помашет…

- Помочь тебе - чем? Ксериону дать?

- Ксерион - для тела, не для духа, нет… Они мне дух подкоренили. Всем нам - дух… всем…

- И что же - никого?…

- Может, Брюс, колдун хитрожопый, где-то обретается - да вот ты живой вернулся. Восстанавливай Орден, диперан. Слово моё тебе такое: возрождай Орден. Ибо близок час… Зверь на пороге… Зверь встаёт…

- Средства нет, воевода. От всего меня отрезало.

- Ищи. Думай. Не бывает так, чтобы… Задумано было - иначе… Всё, отпускай меня, диперан. Дай одному побыть. Не в силах больше…

- Священника?

- Живого татарина отпевать? - усмехнулся комтур. - Сами себе мы теперь и священники, и гробовщики, в живых домовинах лежим…

- Ответь, воевода, если знаешь: кто это сделал?

- Знаю. Ответить не могу. Заклятие наложено. Такие это твари… богомерзкие… Ну, да и тебя они - нет, не оставят в покое… объявятся сами. Готовься ко всему, таинник. В любую минуту…

- Подскажи хоть что-нибудь!

- Георгия ищи… первого… Был он у меня, а теперь - незнамо где… забыл.

Места ни на Ваганьковском, ни на Новодевичьем для сына Павла Первого, разумеется, не нашлось, хоронили аж на Кунцевском, продуваемом всеми ветрами, голом и неустроенном. Из церкви туда поехали не все. Пятый Рим, правда, был почти в полном составе. Беспамятный Пятый Рим, жалкая кучка нищих пенсионеров… Мороз стоял под двадцать, ветер сипло свистал в редких сосенках.

Что-то говорили над гробом: о заслугах, о сотнях и тысячах спасённых… В принципе, конечно, в Ордене не поощрялись занятия медициной, ибо слишком велико, почти неодолимо было искушение для врача: применить запрещённые знания. Бывало, к этому всё-таки прибегали - с разного рода последствиями. Семён Павлович сам повинился как-то, что в Северном Казахстане поднял на ноги одного безнадёжного ракового больного из бывших зэков. Капитул обдумал это сообщение, проследил судьбу зэка - и решил, что в данном случае применение ксериона оказалось правомерным…

Сейчас Николай Степанович сам себе был и капитул, и судия, и при необходимости - палач. Так уж распорядилась судьба.

На крышку гроба начали кидать схваченные морозом комья рыжей земли, когда взгляд его случайно зацепился за другой взгляд, колючий и внимательный. Николай Степанович выпрямился. Шагах в пяти стоял странный молодой человек в длиннополой кавалерийской шинели и с пушистыми волосами до плеч. Высокий лоб его перехватывала синяя тесьма, на которой вышит был серебром коптский крест. Этакий поздний хиппи, неуверенно подумал Николай Степанович. Что бы ему здесь делать? Вряд ли это благодарный пациент, поскольку Великий уже давно не практиковал. Внук? Да вроде бы не было у него внуков… и не похож, не павловская кровь… Юноша отвернулся и стал старательно смотреть в сторону.

В автобусе, которым возвращались в город, юноши уже не было.

После второго завтрака всех нас, подозреваемых, пригласили в музыкальный салон. Там уже сидели судовой детектив мистер Огилви, пассажирский помощник и полузнакомая пассажирка-англичанка с круглым личиком в обрамлении легкомысленных кудряшек.

- Итак, господа, позвольте вам представить мисс Агату Кристи, - начал детектив. - Наш капитан поручил ей провести небольшое расследование недавнего инцидента…

- Позвольте! - возмутился мистер Атсон. - Да я вам и не кашляну ни разу без моего адвоката!…

- Кашлять вас никто не просит, а вот ответить на пару вопросов придётся. Мы находимся на территории Великобритании, и здесь действуют законы Соединённого Королевства.

- Чёрт бы вас побрал! Да кто она такая?

- Мисс Кристи - крупнейший в мире специалист в делах такого рода, - мягко сказал помощник. - Или вы предпочли бы видеть перед собою старого свирепого бульдога в парике?

- Я предпочёл бы выпить пива, - грубо сказал Атсон и отвернулся.

- Стюард, пива! - скомандовал помощник.

- И всё же, - сказал Пётр Демьянович, - нам бы хотелось чуть подробнее узнать, почему такое поручение дано этой леди…

- Позвольте, я сама скажу, - мисс Кристи села очень прямо. - Со времён войны и до настоящего времени я весьма подробно - в теории и на практике - изучаю криминалистику и криминологию - и смею думать, что достигла известных результатов, - голос у неё был, как у аптекарши, привыкшей насыпать яд в стеклянные пузырьки.

- Добавлю от себя, - сказал Огилви, вставая, - что преклоняюсь перед талантом мисс Кристи.

- Хорошо, - сказал я. - Может быть, это и к лучшему.

- Что к лучшему, что? - задёргался фон Штернберг. - Разве вы не понимаете, что нас провоцируют?

- Успокойтесь, Зеппи, - сказала Марлен холодно. Очередная шляпка сидела на её прелестной головке под таким крутым углом, что левой половины лица не было видно вовсе. - У вас полное алиби, поскольку ни одна женщина не сможет похвастаться, что страдала от неразделённой любви к вам.

- Я попрошу вас!… - взвился возможный вдовец, виконт дю Трамбле.

Возник стюард с бокалами пива на подносе.

Мы разобрали бокалы и расселись широким полукругом на мягких гнутых зелёных стульях от Чиппендейла.

- Вот, вот они! - визгливым до неприличия голосом закричал виконт, уставив на нас с Атсоном два указательных перста.

- Все уже в курсе, мистер дю Трамбле, - сказал Огилви. - Сядьте, пожалуйста. Прошу вас, доктор.

- Доктор, - проворчал Атсон. - Значит, жди клистира.

- Итак, - сказала мисс Кристи, - мсье дю Трамбле утверждает, что незадолго до внезапного таинственного исчезновения своей дорогой супруги передал этим указанным им джентльменам на сохранение пакет с документами, среди которых находилось и завещание мадам Луизы, написанное ею собственноручно. Получив этот пакет обратно и незамедлительно проверив сохранность документов, он обнаружил, что в завещание внесены изменения. Видимых следов вскрытия пакета нет, однако… - она медленно обвела нас холодным изучающим взглядом, - криминалистам известны случаи извлечения документов даже без вскрытия конверта…

Атсон подался вперёд. Ему очень хотелось узнать, как это делается.

- Конверт был у меня, - сказал я. - Никто к нему не прикасался.

- А в чью пользу изменено завещание? - спросил Пётр Демьянович.

- Mon Dieu! - снова взвился дю Трамбле. - Вы хотите сказать!…

- В завещание внесены такие грубые и бессмысленные поправки, - холодно сказал Огилви, осаживая несчастного виконта взглядом, - что оно становится попросту недействительным.

- Но ведь пока не найдено тело…

- Вот! - подняла палец мисс Агата. - Вот в этом-то всё и дело. Леди и джентльмены, давайте условимся: я задаю вопросы, вы на них отвечаете. Или не отвечаете. Мистер Карак… Караз… - она посмотрела на меня.

- Карамазов, - подсказал я. По всем документам я сейчас был Карамазов, и папа у меня был Карамазов, и мама Карамазова, и никого это не удивляло. Какая ещё у русского может быть фамилия?

- Мистер Карамазов, где вы находились двадцать седьмого апреля в восемь часов вечера? - спрашивая это, она смотрела не на меня, а на какой-то листок с записями.

- По-моему… - я посмотрел на Атсона. - Мы ужинали. Разве не так?

- Да, мы ужинали, - подтвердил Атсон. - А лягу… в смысле, вот этого парня, - он показал на дю Трамбле, - там не было.

- Разумеется, - сказала мисс Агата. - Его там и не могло быть. Мистер Карамазов, а в вашей каюте в это время кто-нибудь оставался?

- А кто мог оставаться в моей каюте? - изумился я.

- Ну… горничная, - неуверенно высказала догадку мисс Агата.

- А что, кто-то видел, как она выходила?

- В том-то и дело, что нет. Это и настораживает больше всего. Ведь в это время никто не видел и мадам Луизы… Фрау Дитрих, что вы скажете на это?

- Я не обязана следить за нравственностью обслуживающего персонала, - поджала губки Марлен. - Это дело старшего стюарда.

- Да, не обязана, - склочным голосом подтвердил фон Штернберг.

- Где вы хранили конверт, мистер Карамазов? - продолжала мисс Агата.

- Носил с собой, - сказал я.

На самом деле я его, конечно, с собой не носил. Конверт лежал там же, где и мой груз, и никто не в силах был отыскать его. Хотя… меня вдруг взяли сомнения. На всякий замок находится ключ, и если подменили завещание, то и груз тогда… Да нет, не может быть. Я бы почувствовал.

- Помните ли вы своих родителей, мистер Карамазов?

- Что? - я не сразу среагировал на такой поворот. - Разумеется, помню.

- А вы, мистер Атсон?

- Увы, леди, я типичная приютская крыса, - Атсон громко вздохнул и взял ещё пива. - Мы у себя в Америке не покупаем себе шикарные родословные.

- Да, в Америке это не требуется, - согласилась мисс Кристи. - А вот в Европе без этого не сделаешь и шага. Особенно на континенте. Не так ли, фрау Дитрих?

- Не имею представления, - фыркнула Марлен. - Я никогда не скрывала своего мещанского происхождения.

- Но кое-что могли скрывать и от вас, - мисс Агата наклонила голову. - Продолжим наш интересный разговор. Мсье дю Трамбле, сколько лет вы состояли в браке с мадам Луизой?

Раздался странный звук. Все посмотрели на француза.

- Как бы сказать… Это наше свадебное путешествие… - он зарделся.

- Formidable! - произнёс кто-то.

- Как я понимаю, титул ваш, - сказала мисс Агата. - А состояние…

- Кстати! - прогудел Атсон. - А велико ли наследство?

- Достаточно. Велико. - раздельно и веско произнёс Огилви. - Чтобы. Негодяю. Пойти. На всё.

- Это интересно… - сказал Атсон и задумался.

Мисс Агата между тем отвлеклась от нас и начала донимать примерно такими же вопросами остальную дюжину подозреваемых: высокого китайца в европейском платье и с тонким интеллигентным лицом, братьев-итальянцев, бравого французского генерала, дирижёра из Вены, молодую польскую графиню (где были мои глаза?!), одноглазого немецкого лётчика по имени Эрнст, аса Великой войны, пожилую английскую чету (путешествовавшую в соседней с дю Трамбле каюте), стюардов, бармена, поварёнка…

Мы с Атсоном отошли в угол, поближе к пиву.

- Сознайтесь, Ник, - сказал он мне, - это вы пришили бабку. Это же ваш национальный обычай.

- Билл, - сказал я, - неужели вы хотите меня обидеть?

- Так я же не в осуждение! - он даже, кажется, слегка растерялся. - Просто, когда мы с ребятами лежали на матрацах, один наш колледж-бой читал вслух русскую книжку. Про вашего колледж-боя. Как он ловко управился с одной старой стервой. Но вот - не знают жизни ваши писатели. Где же это видано, чтобы бабушка давала капусту в рост, а в прихожей у неё не дежурила пара хороших ребят с машинками?

- Вы совершенно правы, Билл. Эти писатели никогда ничего не знают.

- Так это всё-таки вы? - он погрозил мне пальцем.

- Я предпочитаю дам помоложе.

Он почему-то захохотал. Пиво тут же попало ему не в то горло.

- А всё-таки, - продолжал Атсон, отфыркавшись, - возьмите-ка всё на себя, Ник. Присяжные вас оправдают, а если нет, мы выцарапаем вас из любой тюрьмы. Гонорар можете назвать сами. Уж очень мне не хочется светиться у нью-йоркских копов.

- И сколько же дают нынче за незаконный забой скота? - спросил я.

- Столько, сколько сможешь унести, - помрачнел он. - До некрасивого деревянного стула включительно.

Я присвистнул.

- И это вам всерьёз угрожает?

Он кивнул:

- Да. Им нужен только повод.

- Знаете что, Билл… Как говорят в России, у вас своя свадьба, у нас своя…

- Вы, похоже, весёлый народ. У нас то же самое говорят о похоронах.

- Так вот. Ваш вариант для меня не подходит: время. Я не имею права терять ни дня. Но если уж очень подопрёт, то держитесь поближе ко мне. Я выведу вас с парохода незаметно.

- Да? - он посмотрел недоверчиво. - Не ходили ли вы в учениках у Гудини?

- Нет, - сказал я. - У нас были общие учителя, и я учился классом старше.

- Я сразу понял, что вы не простой парень, Ник, - сказал он. - Но что же наш хич-хайкер?

- Кто? - переспросил я.

- Парень, который упал с неба. Почему его здесь нет?

- Об этом мы спросим мисс Агату.

- Интересно, для чего этой болонке понадобились наши родители?

- Вы же сирота.

- Ник! - он жарко зашептал мне на ухо. - Я ей соврал. Да только я скорее сдамся копам, чем мой папаша узнает, что я вляпался в такой скандал!…

- Кто же он? Рокфеллер?

- Если бы Рокфеллер… Папаша мой - квакерский церковный староста, и у него самый большой кулак между Миссисипи и Миссури.

- Сочувствую вам, Билл. А вот меня в детстве ни разу не наказывали.

- Врёте вы, Ник, - сказал он и отвернулся. - А зачем врёте…

- Мистер Карамазов! - голос Агаты ввинтился в ухо, как мелкий буравчик. - Подойдите ко мне, пожалуйста.

Я подчинился.

- Вы жили в тысяча девятьсот седьмом году в Париже?

Я-то жил, а вот жил ли Карамазов…

- Да, - ответил я на всякий случай.

- На улице Мари-Роз?

- Нет, - сказал я. - На бульваре Сен-Жермен.

- Но на улице Мари-Роз вы всё-таки бывали?

- Не помню, - честно сказал я. - Может, и бывал. Столько лет прошло.

- Вот именно, - многозначительно сказала Агата, поднимая палец.

- Значит, мы ищем человека с улицы Мари-Роз?

- Допустим. Что вы о нём знаете?

- Ну… Недавно, например, я видел его в гробу.

- В чьём?

- Трудно сказать.

- Понятно… Скажите, мистер Карамазов, не просыпаетесь ли вы по ночам?

- Только если меня долго и тщательно будить.

- Ваша каюта по левому борту?

- Да, коль скоро у неё нечётный номер.

- Номер можно было и поменять… - сказала Агата раздумчиво. - Спасибо, мистер Карамазов, вы нам очень помогли. Профессор, теперь у меня вопрос к вам: вы курите?

- Да, - чуть удивлённо отозвался Пётр Демьянович.

- Русские сигареты с длинным мундштуком?…

Пётр Демьянович принялся рассказывать про свои табачные пристрастия, а я тем временем перенёс внимание на китайца. Он страшно нервничал, что никак не вязалось с пресловутой восточной невозмутимостью. Даже воздух, казалось, вздрагивал, касаясь его лица.

- Ник, вы так пристально уставились на этого чарли, будто он ваш давно потерянный брат-близнец, - сказал негромко Атсон.

- А вдруг так оно и есть? - сказал я. - Вот вы бы удивились, если бы выяснилось, что он - ваш брат?

- Я-то? - он хмыкнул и задумался. - Нет, нипочём. Потому что у моего папаши не только кулак самый большой между Миссисипи и Миссури…

Но тут настала его очередь идти к доске.

- Мистер Атсон, не помните ли вы, легко ли вам давался в начальной школе французский язык?

- Мэм, - честно сказал Атсон, - если бы в нашей долбаной школе кто-нибудь, выжив из последних остатков своего быстро высыхающего от ветров и виски ума, задумал преподавать французский язык, его бы тут же обмазали смолой, вываляли в перьях и на шесте вынесли из города. Так что я не могу достойно ответить на ваш вопрос. Может быть, и легко.

- Отлично, - сказала Агата. - Так я и думала. А вот помните ли вы бой между Джеком Дэмпси по прозвищу "Кувалда" и Филом Маккузо в тысяча девятьсот двадцать третьем году, в феврале?

- Ещё бы! Проклятый макаронник обошёлся мне в две тысячи зелёных.

- Вы знали, что Джек накануне говорил, что это его последний бой и он намерен завязывать с этим долбаным боксом?

- Нет, конечно, - вздохнул Атсон. - Если б знал - поставил бы на него, что ли?

- Не факт, - сказала Агата. - Если он вам за эту ставку выкладывал десять тысяч…

- Откуда вы знаете? - Атсон вдруг набычился.

- Я профессионал, - сказала она. - А профессионалу нужно лишь дать немного поработать своим серым клеточкам…

- Тихарям, что ли?

- Дорогой мистер Атсон, - Агата наклонилась чуть вперёд. - У нас с вами вот здесь, - она дотронулась до лба, - по семнадцати миллиардов очень маленьких тихарей. Серых клеточек. Когда я их пускаю по следу…

- Понял, - сказал Атсон и обмяк.

- Ещё один вопрос: верите ли вы в то, что именно Сэм "Вонючка" Бьюкеннен замочил Голландца?

- Не знаю, мэм, что там всякие брехуны пишут в своих грязных бумажках, которые и на подтирку-то срамно использовать, и что копы чикагские вякают, а только вот вам моё слово - слабо ему.

- Слабо?

- Слабо, мэм.

- Спасибо, мистер Атсон, вы очень помогли нам. Мистер Чен, когда вы вчера гадали по "Книге перемен", какие триграммы выпали последними?…

Вопрос поверг китайца в полный ужас.

- Попался чарли, - выдохнул Атсон. - Слушайте, Ник, она что - ведьма?

- Может быть, - сказал я. - Может быть, и ведьма…

В углу Пётр Демьянович нервно курил.

Мы взяли ещё по бокалу пива с неоскудевающего подноса.

- Если предположить, что Вселенная имеет форму бублика, - затравлено сказал Пётр Демьянович, - то мы, хотим того или нет, становимся способны получать любые ответы на любые, даже ещё незаданные, вопросы…

Атсон был близок к обмороку.

- Фраернуться хотел, - сказал он горько и безнадёжно. - Купил самый дорогой билет. Думал, тихая компания соберётся. Без стрельбы. Да. Как же. Вот фраернулся-то…

- Леди и джентльмены, прошу внимания! - Агата постучала карандашом по бокалу. - Итак, в результате обследования места происшествия, анализа так называемого завещания и бесед с вами мне удалось составить полную картину преступления. Но начать мне придётся издалека. Готовы ли вы слушать? Прекрасно… Итак: та особа, которую мы знаем сегодня как виконтессу Луизу дю Трамбле, начинала свою блистательную карьеру на подмостках кабаре "Мулен-Руж" как Катрин Лануа. В возрасте тринадцати лет она убежала из кабаре с немолодым русским моряком и родила ему в России сына Николаса. Не выдержав, однако, северных холодов, она снова бежала, оставив безутешного моряка с младенцем. Это, кстати, безоговорочно подтверждают и триграмммы мистера Чена. В родной Франции она не задержалась, путь её лежал дальше, в Новый Свет. Там она некоторое время работала на ферме в штате Айова, и хозяин фермы уделял ей, скажем так, несколько повышенное внимание. Излишне повторять, что она бежала, оставив безутешного отца с младенцем Уильямом на руках…

Моё запястье сдавили железные пальцы Атсона. Боже мой, мне и самому вдруг стало не по себе.

- …Прибыв в Рим, она смутила покой старого князя Поццо ди Борго и наградила его близнецами…

- Бастардо… - зашипели друг на друга братцы-итальянцы. - Басссстардо…

- …лежал в Германию. Мальчик Эрнст, сын известного промышленника, и девочка Марлен…

Я уже понял, чем всё это кончится, и начал нашаривать за собой кресло. Ах, Агата, ах, белокурая бестия!…

- …в Россию под чужим именем. Вот я почему спрашивала вас об улице Мари-Роз, Николас…

- Да-да, конечно, - хрипло отозвался я. В ушах пульсировала кровь.

- …и далее - в иезуитскую миссию в Кантоне. Там путь её надолго…

- Вы куда, Ник? - вздрогнул Атсон. - Не вздумайте только…

- …составила завещание, в котором все означенные суммы, драгоценности и земельные владения отходили к новоиспечённому супругу. Как нам удалось выяснить, супругом этим является…

- Билл, - тихо сказал я. - Крепитесь. Сейчас вы услышите по-настоящему сногсшибательную новость.

- Что же из этого следует, леди и джентльмены? - голос Агаты вдруг взлетел и затрепетал. Рояль в углу отозвался низким гудением. - Из этого однозначно и неопровержимо следует, что один из вас вечером двадцать седьмого апреля злодейски убил и выбросил за борт вашу родную мать!

- Вашу мать… - эхом откликнулся я.

Китаец тонко взвизгнул и повалился на ковёр.

По вполне понятной причине встречу Старого Нового года пришлось перенести на два дня…

Зато - какая это была встреча! Уже не только Гаврилов с банджо, но и Илья с гитарой посрамляли магнитофон; уже не только рыжая пассия, но и чёрная Светлана кого-то напоминали мучительно, кого-то из той, прошлой жизни… Было что праздновать, ох, было! Аня и Стёпка сидели на именинных местах, ещё бледные, ещё с жутковатым блеском в глазах, но уже по-настоящему здоровые - что никак не могло уложиться в голове бородатого доктора, которого тоже пригласили на это семейное торжество. И вряд ли кто из гостей мог видеть и понимать, что для хозяина и кое-кого ещё - ничто не кончилось. Деловито бродил по квартире Гусар, обнюхивая углы, прислушиваясь под дверью. Илья выглядывал за портьеру: по двору время от времени проезжал знакомый "чероки". В кармане пиджака Ильи тихо потрескивала рация. Коминт сидел так, чтобы постоянно видеть входную дверь и кухонное окно…

Как обычно бывает, часа через три общее веселье распалось на кружки общения по интересам. Доктор и Стёпка склонились над террариумом: Тихонов-младший объяснял эскулапу жизненные принципы тварюги. Главное, что мусор не надо выносить, хвастался он, и крысы ни за что не заведутся. Доктор непроизвольно жался и выступал в защиту крыс, говоря, что крысы - они как-то привычнее, домашнее, уютнее… Гаврилов разъяснял Илье шаманов и их большое народнохозяйственное значение. Рыжая, которая неожиданно для своей масти оказалась на поверку отличным человеком (узнав о беде, дневала и ночевала в больнице, сдавала кровь и покупала деликатесы), делилась с Аннушкой и Лидочкой своими матримониальными намерениями относительно Гаврилова; Аннушка выражала сомнения: гавриловы в неволе не размножаются… Цыганки Светланы женщины неосознанно сторонились - хотя, по официальной версии, именно она и сняла порчу.

- Так что с бабкой-то делать будем, дочерь шатров? - негромко спросил Николай Степанович. - Вдруг её опять нам поперёк дорожки поставят?

- Нет, - уверенно сказала цыганка и покачала головой. - Нет, конечно. Эти заугольники два раза одну ловушку не налаживают. И человека одного второй раз не используют. Брезгуют, должно быть. Бабка моя им своё отработала. По крайней мере, против вас - точно.

- Интересно… - Николай Степанович взялся за подбородок. - Такие, значит, принципиальные… А что ты ещё о них знаешь?

- Слышала много, а что из того истина - только одному Богу ведомо… да и то вряд ли. Вот уж их Он точно не создавал. И они Его в грош не ставят…

- Разве только они?

- Ах, Николай Степанович, добрый вы человек… С обычной меркой подходите. Не годится здесь людская обычная мерка. Я ведь сколько себя помню, их боялась. Никто специально не пугал, не говорил даже. Из молчания всё узнала. Потом уже только сама спрашивать начала. Не одобряли интереса моего. Что тут сказать? Раз уж барон у них в шестёрках ходил… Старики по-разному говорят. Одни полагают, это из-за них нас немцы изводили; другие наоборот: мол, спасали они нас от немцев. Не знаю, может, и те правы, и другие…

- Это секта, что ли?

- Если бы секта… Мнится мне, что и не люди они вовсе. Помню, маленькая была, и был какой-то праздник. Свадьба чья, что ли?… Точно, свадьба. Дом большой, гостей много. Мы по всем комнатам носимся, лимонад пьём, конфетами заедаем. Гости песни поют, гитары, скрипки… И вдруг - стихли. Как придавило. А он, говорят, даже в дом не зашёл, в сенях с бабкой разбирался. Вся свадьба, конечно, коню под хвост. Разошлись, как оплёванные. И молодым после того - тоже счастья не стало…

- Убить их можно? - спросил Коминт деловито.

- Кто же знает? В Испании, говорят, попробовал один цыган…

- Понятно, - усмехнулся Коминт невесело.

- Ай, да что вам может быть понятно? Вы при Советах привыкли в страхе жить - а цыган никогда так не жил! А тут - хуже, хуже! За душу берут, и коготь всегда - в тебе!

- За душу берут… - задумчиво повторил Николай Степанович. - Ну, за душу-то при умении не только они могли взять…

- Вы так ничего и не поняли, - горько сказала Светлана. - Вот уже и по темечку вас стукнули, а вы всё равно ничего не поняли. И продолбят темечко, а вы не поймёте…

- Ну так объясни.

- Да я же объясняю. Не люди они. Не люди. Нелюди. Настоящие, не из сказок.

- Бесы? - осведомился Коминт.

- Нет. Бесы - они по Божьему попущению, а эти - сами по себе.

- Светлана, - попросил Николай Степанович, - ну, расскажите нам, что вы знаете. Что бабка знает. Чего мы не знаем. Вы же образованная женщина…

- Толку мне в том образовании… Ай, да слушайте же. Только психбригаду не вызывайте… - она засмеялась глухо. - В начале времён дело было, ещё до тех пор, когда Бог создал глину…

Бог ещё не создал глину, и вся земля была камнем в давние времена. Каменные деревья росли на каменных холмах, каменные цветы распускались на скалах. И - каменные звери гуляли в каменных лесах. Гулко и холодно было на земле в те давние времена. И жил колдовской зверь Сор, наделённый злым умом, рождённый от чёрной жабы, вышедшей из жёлтого моря яда…

- Да, - сказал Николай Степанович, дослушав. - Теперь, по крайней мере, понятно, почему цыгане не сидят на одном месте…

Он потянулся к бутылке и вдруг обнаружил, что шампанское, как ни парадоксально это звучит, - кончилось.

- О, Господи, - сказал Коминт. - Дожили…

Он похлопал себя по бумажнику, сказал: сейчас, - накинул куртку и шагнул за дверь. Гусар белой тенью метнулся следом.

- Ну, вот, - сказал смущённо Гаврилов. - Самого, можно сказать, почтенного - за винищем отправили…

- Это ничего… - Николай Степанович подошёл к окну, посмотрел на улицу: было светло от фонарей и свежевыпавшего снега. Киоск на углу призывно мерцал ёлочной гирляндой. - А тебя пошли - опять пацаны поколотят и бутылки отберут.

- Вином должен обеспечивать хозяин, - обиженно сказал Гаврилов.

- Так мы и обеспечиваем…

- Николай Степанович, - Светлана подошла и встала рядом. Духи у неё были необыкновенные. - Можно я вашу ладошку погляжу?

- Нет.

- Вам неинтересно?

- Как сказать… Мне-то, может быть, и интересно - да боюсь, тебе скучно станет.

- Вы меня интригуете.

- Эх, - вздохнул Николай Степанович, - не привык я отказывать женщинам… Но - чтобы без обмороков и криков. И - главное - никому. Идёт?

- Идёт… - чуть растерянно сказала цыганка.

Через пять минут, отпустив его руку, она произнесла тихо:

- Да уж, о таком и захочешь, да не расскажешь…

- И что меня ждёт?

Она помолчала.

- Война, Николай Степанович…

Громко ударил дверной звонок. Гаврилов шагнул было к двери, но Николай Степанович отстранил его: сам.

За дверью стояли Коминт с бутылками и очень задумчивый Гусар.

- Итальянская мутотень, - с отвращением сказал артист Донателло. - И больше ничего. И как вы живёте?…

- Озверели вы там, в вашей Москве, - сказала Аннушка, принимая покупку.

- Ну, нельзя же это пить! - воскликнул Коминт. - Но пьём… - добавил он с сожалением. - А что делать?

Делать в такой ситуации и вправду было нечего.

- Чего вы такие смурные пришли? - спросил Илья.

- Да вот даже и не знаю, - Коминт повесил куртку, пригладил волосы. - Вроде бы всё нормально. Только вот ряженые какие-то непонятные по двору шляются…

- Какие могут быть ряженые? Праздники вроде бы позавчера кончились.

- Так вот и я о том же… И вообще… ну, не знаю даже, как сказать…

- Да скажи хоть как-нибудь, - потребовал Николай Степанович.

- Ну, вот представь себе: выходишь ты на арену - и под прожектором оказываешься. И сейчас: вышел, никакого прожектора, понятно, нет - а всё точно так же. И эти, чтоб им пропасть, клоуны…

- Что они хоть делали-то?

- Да - ничего. Стояли, водку пили. В общем, что-то нечисто. Копчиком чую. Копчик битый у меня…

- Ладно, ребята. Бдительности не ослабляем, хоть и туман. Рядовым - песни петь и веселиться, - скомандовал Николай Степанович.

И тут на кухне закричали…

В одну секунду все влетели туда, сметая табуретки. Аннушка на четвереньках стояла на столе, непостижимым образом уместившись среди гор посуды. Гусар молча давил кого-то в углу.

- Крыыыыы… - выдохнула Аннушка, подбородком указывая в ту сторону.

Гусар сделал шаг назад и коротким движением головы швырнул под ноги соратникам большую чёрную крысу. Та задрожала и вытянулась.

Николай Степанович принял Аннушку со стола, осторожно поставил на пол. Рыжая и Светлана тут же увели её в комнату - прореветься.

- А ты говорил - крыс не водится, - сказал доктор Стёпке.

- Проляпс, - развёл руками Стёпка.

- Враги подбросили, - сказал Коминт.

Он присел над трупиком. Потом встал, посмотрел на всех.

- А ведь и правда - враги. Глянь-ка, Степаныч…

Крыса была размером с небольшую кошку, хвост имела короткий, зато - огромные резцы, торчащие изо рта, как клыки вампира, и - аккуратные розовые ручки вместо передних лап…

- Мутант, - с испугом сказал доктор. - Довыеживались…

- Илья, - сказал Николай Степанович. - На два слова…

И, отведя его чуть в сторону, спросил:

- По Аргентине не скучаешь?

Я лежал и домучивал аграновский доклад. Тяжёлым же слогом изъяснялся Яков Саулович… Да, господа гэпэушники знали много, очень много, непозволительно много. Но, на наше счастье, из ясных и очевидных фактов соорудили для себя совершенно кадаврическую картину мироздания. Они станут ею пользоваться в своих деяниях, и поначалу, как это водится, у них всё будет получаться; потом пойдут сбои, потом - наступит крах… Но до полного краха никто из них, нынешних, уже не доживёт.

…Мы должны, товарищи, с особым тщанием и бдительностью оберегать товарища Сталина не столько потому, что он наследник и продолжатель дела нашего великого вождя Ленина - мы знаем, что у товарища Ленина было немало достойных наследников и продолжателей, - сколько потому, что именно в нём, в Иосифе Виссарионовиче, воплощена на сегодняшний день, не побоюсь этого слова, мировая душа. Это не та душа, о которой толкуют нам мракобесы. Нет, товарищи, это истинная душа! Подлинная душа мирового пролетариата! Наш товарищ Сталин - есть Майтрейя Будды, истинное его воплощение на земле. Всемирно-историческая миссия народов бывшей Российской империи - служить претворению Будды. Но прежде всего - это наша с вами миссия, товарищи Рабоче-Крестьянская инспекция!

(Голос из зала: "Опять с боженькой заигрываете! Хватит с нас Луначарского с Богдановым!" - "Будда выше всех и всяческих богов, товарищи. Буддизм есть материализм и эмпириокритицизм в высшей своей стадии!")

А теперь, товарищи, я скажу вам то, что вы обязаны будете забыть немедленно за порогом этого зала. Настоящим отцом товарища Сталина является не сапожник Бесо Джугашвили, а великий русский путешественник и первооткрыватель Азии Николай Михайлович Пржевальский. Достаточно нам взглянуть на портреты этих великих деятелей, чтобы все вопросы отпали сами собой.

(Тот же голос из зала: "А пойдёт ли это на пользу пролетариату?" - "Я скажу тяжёлую вещь, товарищи. Не всё то, чем владеет пролетариат, идёт ему на пользу. Именно поэтому ему и необходимы вожди. Явные и тайные. Вы, например. Без вождей уже давно бы всё рухнуло в угаре нэпа, в бездумности и максимализме военного коммунизма".)

Как известно, товарищ Пржевальский открыл и учредил центр Азии. В этом центре он обнаружил тщательно законспирированную группу тувинских шаманов. Напрасно английская разведка по наущению всяческих Ллойд-Джорджей и Чемберленов ищет в Гималаях пресловутую Шамбалу. Шамбала вот уже восемь лет находится под нашей непосредственной опекой. И недалёк тот день, когда мы присоединим её к СССР на правах республики! (Аплодисменты.) Освободив этот оплот шаманизма, товарищ Пржевальский потребовал, чтобы следующее воплощение Будды состоялось в России. Мало того, он настоял, чтобы этим воплощением стал его будущий ребёнок. Для производства на свет этого ребёнка была использована по возвращении из экспедиции служанка товарища Пржевальского Кетеван Джугашвили…

Я словно бы услышал за спиной яростный итальянский шёпот: "Басссстардо!…"

Яков Саулович добросовестно заблуждался - равно как и Николай Михайлович. Во-первых, оба высокомерно не различали шаманизм и ламаизм; во-вторых, тувинские шаманы были настолько крепко обижены первооткрывателем Азии, что их молитвами во младенце воплотился отнюдь не Будда, но владыка Царства мёртвых Эрлик. И, наконец, Шамбала находилась никак не в Туве, а на своём обычном месте, в чём Якову Сауловичу, вполне вероятно, и предстоит убедиться в ближайшем будущем…

В полночь удары корабельного колокола оповестили нас о начале карнавала. От траура молчаливо отказались: пусть мёртвые хоронят своих мертвецов. Я вынул из шкафа заранее взятый в костюмерной наряд Калиостро (представляю, как хохотал бы сеньор Бальзамо, увидев его!), переоделся, натянул перед зеркалом шёлковую полумаску. Почему-то стало грустно.

Столы в ресторане были составлены вдоль стен, и на них громоздились живописные горы разнообразных фруктов, маленьких бутербродов и прочих милых пустячков; стюарды, похожие на быстрых чёрно-белых птиц, скользили, разнося напитки. Я оказался в компании с высоким бокалом, содержащим нечто полосатое, с соломинкой и ломтиком лимона, оседлавшим кромку бокала, как мальчишка соседский забор.

Атсон с костюмом не мудрил: просто надвинул стетсон на лоб и перевязал нижнюю часть лица клетчатым платком. Теперь он внимательно присматривался к коктейлю, не решаясь что-либо предпринять.

- Хотите, я прострелю вам платок? - предложил я. - В дырку можно будет вставить соломинку.

- Я бы лучше вставил соломинку этой чёртовой англичанке, - сказал Атсон. - Представляете, Ник, я уже всерьёз раскатал губу на наследство.

- Ещё не всё потеряно, - обнадёжил его я. - Тело так и не нашли.

- И не найдут никогда… Эх, если бы мы жили по американским законам… Представляете, богатый дядюшка пролежит всего каких-то два года на дне реки Гудзон в безвестной отлучке - и вот к вам заявляются адвокаты, страховые агенты, прилипалы…

- Не забывайте, Билл, что первенец я.

- Ну, это дело поправимое, - он легкомысленно махнул рукой. - Я же говорю: по американским законам.

- А-а, - я всё понял.

И тут оркестр наш заиграл!

Я смотрел, как идёт Марлен. Перед нею все исчезали.

- Простите, Билл, - сказал я и пошёл ей навстречу.

На балу она была пейзанка в крахмальном чепчике. Мы встретились в центре зала, потому что не могли не встретиться. Я сразу повёл её. Она была необыкновенно гибкая и точная.

- Ты задержишься в Америке? - спросила она.

- Если всё будет хорошо - то нет, - сказал я.

- Тогда я помолюсь, чтобы всё было плохо.

- Вряд ли эту молитву услышат… Тебе не перекричать толпу.

- Я постараюсь перекричать.

- Господи, Марлен… В твоём распоряжении будет вся голливудская конюшня. Как только ты увидишь живого Дугласа Фербенкса, ты мгновенно забудешь уродливую музейную крысу.

- Не лги женщине. Ты такая же музейная крыса, как я - непорочная дева-кармелитка.

- А даже если и так? Что тогда?

- Не знаю. Только чувствую, что если ты мне скажешь сейчас: брось всё, иди со мной - брошу и пойду. Как будто бы… как за вечной молодостью. Ты понимаешь?

Боже, подумал я, от этих женщин ничего невозможно скрыть…

- Я не скажу так, Марлен. Не могу. Не имею права.

- Значит, я всё поняла правильно…

Мы дотанцевали в молчании. Потом она гордо улыбнулась мне и сменила партнёра.

С сомнением в сердце я вышел покурить. Океан был тих. Из-под шлюпочного брезента палубой ниже опять слышалась какая-то возня. Облокотясь о леер, стояла шумерская царица и курила сигару.

- Вы не танцуете, ваше величество? - спросил я.

- Отчего же, - сказала царица рассеянно. - Танцую… Просто сейчас я думаю, кто должен стать следующей жертвой. Представляете: пассажиры парохода гибнут один за другим, все друг друга подозревают, ведут безрезультатное расследование…

- Но мы уже почти приплыли, - сказал я.

- Это не факт, - сказала она. - Взрыв в машинном отделении, поломка винта…

- Топор, подсунутый под компас, - подсказал я. - Надёжнее уж взять остров. Что-то вроде Святой Елены…

- Убийство Наполеона, - вкусно произнесла она. - М-м… Неплохо, неплохо. Да только не нам, англичанам, об этом писать… Николас, вы в юности не сочиняли стихи?

- Ещё как, - честно сказал я.

- А потом всё прошло?

- Можно сказать, что прошло.

- Вот и я… Ах, чёрт, чёрт, чёрт! Как бы я хотела написать русский роман, типичный роскошный русский роман, в котором ничего не происходит - и всё гибнет, гибнет…

- Да. "Они пили чай и говорили о пустяках, а в это время рушились их судьбы…"

- Именно так, Николас! Это гениально. Вот это - гениально…

- Скажите, Агата, а зачем вы затеяли тот Nichtgescheitgeschehnis вокруг несчастной мадам Луизы?

- Ах. Было так скучно, что я поняла: если не устрою чего-то подобного, то взаправду кого-нибудь отравлю. Но вы же не обиделись?

- Какие могут быть обиды между поэтами? А кстати, где действительно мадам Луиза?

Агата повернулась ко мне. Глазки её озорно светились.

- По моему знаку зададите мне этот же вопрос - но громко. Хорошо?

- Ну…

Она поманила меня за собой и быстро пошла к трапу. Мы спустились на следующую палубу, прошли немного к корме и остановились напротив шлюпки, издававшей звуки. Агата махнула мне рукой.

- А где же действительно мадам Луиза?! - громко, как на сомалийском базаре, закричал я.

- Эта старая французская мымра? - в тон мне закричала Агата. - Да её отсутствия не заметил даже её собственный муженек!

Шлюпка накренилась. Агата схватила меня за руку, и мы, как нашкодившие гимназисты, бросились к ресторану. Мы ещё не добежали, когда оркестр скомкал и оборвал мелодию…

- Вот вам и следующий, - сказал я.

В зале загорались люстры, публика устремлялась к центру зала, где немец-репортёр размахивал, как знаменем, мокрым снимком.

- Маньяк! - кричал кто-то. - На корабле маньяк!

Таща за собой Агату, я протолкался к немцу. На снимке было несколько пассажиров, в том числе мадам Луиза; они весело улыбались, освещённые солнцем, а за их спинами на белой надстройке лежала тень: скособоченный силуэт человека с занесённым над головой пожарным топором…

Все стихли. Пассажирский помощник начал, заикаясь и путаясь, говорить что-то успокаивающее, но его прервал резкий властный голос:

- Какая блядь назвала меня старой мымрой?!

Агата тихо ойкнула и спряталась за мою спину.

В дверях стоял пьяный и растерзанный греческий принц с тусклым огнём в глазах, а на шее его висела, как очень большой и мятый галстук, мадам Луиза…

И вот здесь, господа, уже не в первый раз меня восхитили англичане. Ведь что бы сделали русские? Побили бы сначала принца, а потом бедняжку Агату. Или наоборот: сначала Агату, а потом принца. И долго бы потом мучились от осознания подлости бытия. Что бы сделали гордые французы? Часть их попортила бы прическу мадам, а оратор-аматёр часа два без перерыва обличал бы гнусный порок, - меж тем как вторая часть тихонечко бы увлекла мадам в более надёжное место. Что бы сделали немцы? Засадили бы парочку в разные - подчёркиваю, разные! - канатные ящики, а прочую публику разогнали по каютам. Чем исчерпали бы вопрос навсегда. На мой же особый взгляд, единственные, кто в этом деле заслуживал мордобоя, были телохранители принца, которые, мерзавцы, всё знали, но помалкивали. Хотя, опять же - служба… Англичане же, пожилая чета, просвещённые мореплаватели, бросились к виконтессе и принцу, как к потерпевшим кораблекрушение, словно шлюпка та не качалась над палубой, а долгое время была игрушкою волн и стихий.

"Потерпевших" стали отпаивать кофием, укутали пледами, потихоньку увели прочь с глаз. Виконт дю Трамбле даже не подошёл к счастливо обретённой супруге, а продолжал демонстративно оказывать знаки внимания польской графине. Оркестр вновь заиграл, инцидент обрёл, наконец, своё естественное завершение, участники расследования вздохнули и слегка расслабились, и даже Пётр Демьянович пригласил на тур вальса даму в красном домино.

- Похоже, Ник, что нам придётся богатеть старыми проверенными способами, - сказал Атсон. Дырку в платке он всё-таки провертел.

- Была у собаки хатка, - сказал я по-русски и перевёл ему дословно.

Марлен танцевала с обоими братьями-итальянцами одновременно. Оркестр специально для них играл тарантеллу. Это надо было видеть.

- А знаете, Ник, кто был тот парень с гидроплана? Я тут пошептался с командой. Сын нашего судовладельца.

- И всего-то? - спросил я.

- В том и дело, что не всего-то! Он псих, он сдвинулся на вашей Марлен. Вбил себе в башку, что должен добиться её внимания… Папаша, понятно, ни в чём ему не отказывает. Его, правда, посадили под замок…

Стоило Атсону это произнести, как на кухне, слышимые даже сквозь звуки оркестра, обрушились котлы и кастрюли. Я обернулся. Из проёма двери, соединяющей кухню с рестораном, вырвался человек в белом трико, белом колпаке и с набелённым лицом. Этакий Пьеро. Он дикими глазами обвёл публику и бросился к танцующим, оставляя на паркете мучные следы.

В руке Пьеро прыгал огромный старинный пистолет.

Бравые итальянцы брызнули в стороны. Оркестр взвизгнул и стих. Лётчик Эрнст и фон Штернберг рванулись было вперёд, но на них повисли какие-то девушки. Пассажирский помощник стал медленно и осторожно приближаться к Пьеро.

- Стойте, Джордж! - крикнул Пьеро. - Не подходите! Я здесь, где должен быть! Или я застрелю вас, а потом себя!

- Ну и на здоровье, - хмыкнул Атсон.

Наступила полная тишина. Марлен стояла перед ним, прямая и бледная.

- Вы мой смысл быть, - заговорил, упав на колени, Пьеро. - Без вас я не мыслю ни огня, ни тьмы, ни ветра. Там, где мы никогда не сойдёмся, нет неба, земли и воды. Нет даже мрака. Я вижу единственный путь избавиться от кошмара, худшего, чем смерть, - это принять смерть от вашего взгляда. Я умру здесь сейчас перед вами, и нет высшего счастья, нет большего блаженства…

М-да. В какой-то мере я мог понять юношу: сам в его годы резал себе вены и травился цианистым калием (не помогло) - но никогда не делал этого на людях… Кроме того, речь шла о Марлен.

Между тем юноша бледный со взором горящим поднёс огромный свой пистолет к голове, подержал, опустил. Ткнул в грудь. Пистолет не помещался… Это живо напомнило мне унизительнейший эпизод месячной давности - и я решился. Даже не то чтобы решился… просто не выдержал. Не вынес.

Низость - применить гримуар против непосвящённого. Я же - применил. Надеюсь, никто ничего не понял.

В полном молчании я пересёк зал, подошёл к Пьеро и вынул из его дёргающейся руки пистолет, тяжёлый дуэльный пистолет с серебряной насечкой и гербом герцогов Мальборо на рукоятке. Пьеро, не заметив потери, продолжал подносить руку то к виску, то к груди…

Потом его увели.

Звонок буркнул в недрах квартиры, тут же торопливо забухали шаги. Цепочка звякнула, дверь распахнулась…

Хозяин, несомненно, ожидал увидеть кого-то другого. Вернее - другую. Мужчинам не дарят таких улыбок.

- Ну, здравствуй, Владимир, - сказал я. - Или не рад?

Улыбка сменилась багровым взглядом быка, впервые попавшего на арену.

- Гху… - сказал он, подавившись внезапно моей фамилией. - Николай? Так ты?…

- Чудесное спасение августейшего семейства во время крушения на станции Борки, - сказал я. - Помнишь такую картинку?

- Да, - он, как ни странно, уже взял себя в руки. Будто каждый день к нему заявлялись в гости давным-давно расстрелянные знакомцы. - Заходи. Только, извини…

Он говорил в нос, и глаза его слезились.

- Я не займу тебя долго…

Н-да… Жил Маяковский скудно. Я уже слышал об этом, но действительность превзошла ожидание. Комната его напоминала скорее просторную канцелярскую папку, чем жилье. Шведское бюро светлого дерева, девичья кушетка под байковым одеялом, этажерка с журналами и газетами…

- Не ценит советская власть своего рапсода, - сказал я. - Вон Горький…

- Николай, - выговорил он слишком ровным голосом. - Скажи лучше мне сразу: ты эмигрант?

- Внутренний, Владимир. Внутренний. Это не преследуется.

- Много ты знаешь… Ну - живёшь ты под своей фамилией?

- Как когда. Сейчас я то ли Овсов, то ли Седлов… что-то такое лошадиное.

- Шутишь, да? Ты уже раз дошутился…

- И что рассказывают?

- Много всякой ерунды… Давно было, не помню. Но почему ты живой? Телеграмма Горького успела вовремя?

- Да нет, опоздала, как и следовало ожидать. Просто плохо стреляют господа чекисты, - я засмеялся. - Злато туманит им очи…

- Ты говори, да не заговаривайся, - нервно сказал он.

- Не поверишь, но чистая правда. А что ты так нервничаешь? У тебя как, прямой провод на Лубянку? - сказал я. - К Якову Сауловичу? Или так надеешься докричаться - благо, рядом?

Воздух, что ли, рядом с Маяковским был такой: хотелось спорить, скандалить, обличать… Но я твёрдо решил быть добрым. Добрым. Во что бы то ни стало - только добрым.

- Что тебе нужно, Николай, говори быстрее. Ко мне сейчас придут…

- Так я и говорю, Володя. У Максима Горького - особняк Рябушинского. У Алёшки Толстого - целое поместье. У Серафимовича…

- Что тебе от меня надо? Выкладывай.

- Мне? От тебя? Владимир, подумай сам… Ничего. Что с тебя можно взять? Вот ты смотришь на меня и думаешь, а не чекистская ли я провокация. Я прав? И даже душу свою ты мне уступить не сможешь…

Он вдруг стал серым и мягким. В один миг.

- Так вот ты кто… - и зачем-то зашарил по карманам. - А я думал - и вправду Николай. С того света…

- Вот и ошиблись, товарищ красный безбожник. И сейчас ошибаетесь, и тогда ошибались. Семнадцать лет тому. Я - тот самый, подлинный. Живой. И ты, Владимир - тот самый. И, чтобы ты знал: ничего существенного не произошло в ночь с тридцать первого марта на первое апреля достославного тринадцатого года. С которым любят всё сравнивать, чтобы уяснить, каковы же ваши достижения.

Он, сгорбившись, пошёл к окну. Остановился. Уставился на что-то за стеклом. Мне вдруг показалось, что он сейчас сделает что-то дикое, резкое, безумное: высадит окно и закричит, или бросится на меня, или…

- У меня папиросы кончились, - сказал он, не оборачиваясь. - Хотел сбегать, а тут ты…

- Будешь "Житан"?

- Давай… Так что значит - ошибался?

- Володя, - сказал я проникновенно. - Не верти вола, как вы тут выражаетесь. Договор подписывал? Подписывал. Кровью? Кровью. На семнадцать лет? На семнадцать. Срок выходит? Выходит…

- Кто ты? Откуда ты всё это знаешь?

- Бурлюк проболтался. Кстати, самое подходящее имя для беса - Бурлюк. Что-то в этом есть гоголевское. Впрочем, Брик - тоже неплохое имя. Для беса. Пацюк, Басаврюк, Бурлюк, Брик…

- Николай, прошу тебя, не верь сплетникам… Эта сопля Кирсанов…

- Не имею сомнительной чести знать.

- Ну и не стоит… Так что Бурлюк? Расскажи.

И я рассказал - красочно, со всеми подробностями - как великий насмешник и редкий негодяй Давид Бурлюк ради Дня дурака решил разыграть юного поэта. Был нанят спившийся актёр-трагик. Было немного фосфора, немного серы, много кокаина. Был, наконец, мальчишка, страшно талантливый, страшно мнительный, страшно неуверенный в себе. Неимоверно честолюбивый. Сознающий свою слабость в сравнении с вершителями дум тех лет… и одновременно - ощущающий тонким нервом, что они ему в подмётки не годятся, никто они против него и ничто… В обмен на душу мальчишке была обещана мировая поэтическая слава - в течение семнадцати долгих-долгих лет. А потом, когда срок истечёт…

- Но ведь есть, есть, есть слава! - кричал он, бегая по комнате. - Ты не можешь этого отрицать! А ты мёртвый! И стихи твои мёртвые! Изысканный жираф! Брабантские манжеты! Царица Содома!

- Я, конечно, не претендую на титул "живее всех живых", - сказал я, пуская колечко, - но всё же некоторым образом…

- Вот именно, что некоторым! Образом! Образом - вдумайся в это! Образом! Ты навсегда останешься поэтом для недоучившихся гимназистов!

- Пусть так. Но - заметь - гимназистов, а не рабфаковцев. Рабфак. Американцев приводит в телячий восторг это слово. Однако, Володя, я зашёл не за этим…

- Да. Ты зашёл. Я совсем забыл… - он вновь зашарил по карманам. - Тебе, наверное, деньги нужны… Я тут приготовил для фининспектора, но он может и подождать…

- Деньги? Смешно. Нет, повторяю, мне от тебя не нужно ничего. Просто… я хочу вернуть тебя в поэты.

Я действительно хотел - очень хотел - именно этого. Пять лет я беспрерывно теребил своё руководство: раз уж Есенина - Есенина! - не смогли сберечь, раз Блоку позволили умереть от стыда - то давайте хоть этого, неразумного, спасём! И всё время встречал не то чтобы непонимание, а - недоумение. Разве же это поэт? - говорил Брюс. Вот Василий Кириллович Тредиаковский - то был поэт… И только после Чёрной Пятницы на нью-йоркской бирже, вызванной, как многие наши полагали, работами Маяковского, он задумался. И наверное дождался бы я официального разрешения, а то и поддержки в деле освобождения Маяковского от чёрной зависимости - да тут Яков Вилимович таинственно исчез.

И началось в Пятом Риме нестроение. Не то чтобы мы "зачали рядиться, кому пригоже на великом княжении быти", а всё-таки как-то растерялись и не слишком важные дела отложили на потом. Но при этом в делах текущих от нас потребовалось самостоятельности гораздо более противу прежнего. Каковую я и вознамерился проявить…

Он посмотрел на меня свысока, по-верблюжьи.

- Что ты хочешь сказать этим? Что я не поэт?

- Внутри себя? Или вовне? Внутри - разумеется, поэт. Замученный, с кляпом во рту… но ещё живой. Вовне - сочинитель инкантаментумов и красных гримуаров.

- Что? - вздрогнув, спросил он.

- Помнишь эти слова? Да, всё это оттуда, оттуда. Спроси у своего друга Агранова. Хотя нет. Лучше держись от него подальше, если сумеешь. Он занялся такими делами, что очень скоро свернёт себе шею. И вообще, Владимир, что-то твоя брезгливость чересчур избирательна. Ты хоть знаешь, что вёз в своей сумке товарищ человек Нетте?

- И знать не хочу!

- Очень страшную вещь вёз товарищ Нетте, совершенно нечеловеческую. Едва успели перехватить.

- Так вот ты, оказывается, кто, - он прищурился. - Белогвардеец. Недобитая контра. Я тебя сам сейчас…

- Браунинг под подушкой, - подсказал я, вытягивая ноги. - Чёрт, опять каблуки стоптались…

- Ты думаешь, я шучу? - пропыхтел он, не двигаясь с места. - Ты думаешь, я ваньку валяю? - он вытащил большой клетчатый платок и трубно высморкался, а платок с отвращением бросил в жестяную уличную урну, стоящую в углу.

- Да нет, конечно, - сказал я. - Вот над тобой пошутили - это было.

- Ты хочешь сказать… - он вдруг потемнел лицом. - Что это и вправду… была шутка?

Я хотел напомнить ему о некоторых хрестоматийных особенностях изысканного жирафа, но не стал.

- Да. Это была дурацкая шутка. Столичных скотов над глупым провинциальным мальчишкой. Эксперимент in anima vili.

- И все эти годы…

- Все эти годы. Ты совершено прав.

- И можно было…

- Можно. Но ты предпочёл благую часть. Мало того, ты действительно продавал свой дар - и предавал людей. Друзей. Ну, что тебе сделал Булгаков? Чем он перед тобой провинился? Тем, что его "Турбины" на сто голов выше твоей неудобьсказуемой "Бани"? Где ты пинаешь изгнанного товарища Троцкого? "Падающего - толкни" - это, вроде бы, не ваша идеология…

- Боже мой… - простонал он и закрыл глаза. - Двадцать лет…

- "Бога нет, царя не надо, губернатора убьём", - сказал я. - Не ты ли это сочинение сочинил?

- Что? Нет. Не помню…

- Владимир, - сказал я, - возьми себя в руки. Всё ещё можно переиграть.

Не знаю, как уж это у меня получилось, но и фраза сама, и интонация - вдруг оказались аннушкиными. "Николай, нам нужно объясниться…" И тут я впервые почувствовал, что эта моя затея добром не кончится.

Он выцарапал из портсигара ещё одну житанину и очень твёрдыми жёлтыми пальцами поднёс к ней спичку.

- Поздно, - сказал он. - Уже всё произошло. Всё произошло, Николай, ничего не вычеркнуть. Поэтому - поздно. Сгорело. Всё сгорело, что было. Осталось только железо… В Политехническом меня освистали, слышал?

- Да. Потому и пришёл. Вырастил ты на свою голову племя читателей…

- Позлорадствовать хочешь?

- Нет. Просто поговорить. Тебе же надо, наконец, с кем-то поговорить. Кто понимает, но не завидует и не презирает.

Он бросил недокуренную папиросу в урну, встал у окна, опершись вытянутыми руками о подоконник, и с трудом произнёс, не оборачиваясь:

- Откуда ты вообще взялся? Откуда ты пришёл? И - зачем? Зачем?…

- Да чёрт возьми! Я пришёл, потому что ты поэт, продавший душу дьяволу! За вселенскую славу! За - пыль! Понимаешь? За какую-то пыль! Ты ведь ничего другого не хочешь.

- Слава - не пыль. Слава - это как любовь…

- Ну и просил бы любви!

- Так, значит, дьявол был? Значит, ты мне врёшь? Про Бурлюка - врёшь?

- Был дьявол! В тебе самом! Да он больше нигде и не водится, кроме как в человеках! И - вот ещё…

Я уже некоторое время чувствовал себя, как при начале инфлуэнции: что-то стесняло дыхание, и то ли холод, то ли жар - не разобрать - охватывал плечи и спину. Заныла лондонская рана. И - будто тонкая-тонкая игла начинала пробираться меж рёбер…

Я огляделся. Как загнанный леопард. Да, вот оно: на стене висел фотографический портрет Непогребенного. Как имя его препятствовало моему проживанию в Петербурге, так и лицо сейчас - раздражало, мешало сосредоточиться, мешало понять собеседника, услышать его.

Он меня и подавно не слышал…

Портрет был наговоренный, как бывают намоленные иконы (Господи, милостив буди мне, грешному, за такое сравнение), и вытащить из-под чёрной ауры, словно раненого из-под обстрела, я Маяковского должен был - но не мог: меня прижимало к земле. И слова выходили из уст уже не совсем мои…

И тогда я - затмение! - поднялся, шагнул к портрету и повернул его лицом к стене. Лучше бы я потерпел…

Перевёрнутая пентаграмма была нанесена на обратную сторону портрета какой-то бурой краской.

Маяковский вскрикнул, как от внезапного пореза, подбежал ко мне и ударил ладонью по лицу…

Мне следовало переломить себя и уйти, но проклятая пентаграмма подняла со дна души такое, о чём я давно забыл. С чем - был уверен - распростился, как с прыщами.

Того, что мы наговорили друг другу, вспоминать не хочется. Самое скверное, что всё это было правдой. И он говорил правду, и я. И правды этой хватило бы на десяток дуэлей.

- …по капле выдавливал из себя поэта, - закончил я последнюю филиппику.

- Всё, - просипел Маяковский. - К барьеру…

- К барьеру? Изволите смеяться? Я боевой офицер, а вы, сударь, самое большее - баловались с браунингом в гэпэушном тире. Впрочем, один вид дуэли нам всё-таки подходит. Американская дуэль. Без секундантов. Она же "русская рулетка". Слыхали?

- Слыхал, - сказал он. - Не пугай.

- Итак… - я извлёк из кармана свой укороченный наган. - Оставляем один патрон… - я вытолкнул из барабана остальные, закрыл шторку. - Как я понимаю, первый выстрел мой.

- Но…

- Совершенно верно. Обменяемся предсмертными письмами. Полчаса вам хватит?

И мы написали по предсмертной записке. Текст его послания хорошо известен, а мой… мой, пожалуй, не интересен никому. У покойников плохо получаются предсмертные записки. Излишняя высокопарность и всё такое…

Потом - я прокрутил барабан и поднёс револьвер к виску. Плевать мне было в тот момент и на Пятый Рим, и на долг перед человечеством, и на всё. Я снова был самим собой, и это особенным образом отлилось в маленьком зелёном револьвере, моём пальце на крючке и в виске, ждущем пулю. На миг весь мир стал как бы ледяной… Но, наверное, я был слишком нужен Пятому Риму, потому что курок звонко щёлкнул.

- Прошу, милостивый государь, - я протянул наган Маяковскому. Голос мой был совсем мне не знаком.

Он взял. Посмотрел, будто видел впервые. Потом посмотрел на меня. Тоже - будто видел впервые…

- Извиниться бы перед Мишей Яншиным, - сказал он. - Не успел…

Он поднёс револьвер к виску, зажмурился - и долго сидел так. Потом, морщась, отвёл брезгливо руку.

- А можно - в сердце?

А хоть в жопу, хотел сказать я, но сдержался. Поднялся молча и пошёл к двери. Я был настолько противен сам себе, что выстрела в спину ждал, как избавления. И настолько мерзок, что ведь - действительно ждал выстрела в спину…

Но избавления не пришло.

Ни тогда, ни после…

- По описи должно быть четыре тысячи восемьсот девяносто три гранулы, - сказал мистер Д., секретарь президента Рузвельта, тощий еврей неопределённого возраста. - А здесь четыре тысячи восемьсот девяносто две. Как это понимать?

- У большевиков это называется "утруска", - сказал я. - Наверное, какая-нибудь корабельная крыса станет бессмертной. Много ли малютке надо?

Он посмотрел на меня пристально, но больше ничего не сказал.

Он секретарствовал при всех президентах Соединённых Штатов. Подчёркиваю: при всех президентах. Подчёркиваю ещё раз: при всех. И всегда его имя начиналось с буквы "Д". Американское крыло Пятого Рима носило собственное название, совершенно дурацкое: "Гугеноты свободы". После исчезновения Брюса между ними и метрополией возникла некоторая напряжённость. Мы не то чтобы подозревали их в чём-то, но - не могли исключить и самых диких вариантов; равно как и они не то чтобы подозревали в чём-то нас, но - не могли исключить. Никто ничего прямо не говорил, однако что-то этакое подразумевалось само собой.

Яков Вилимович должен был доставить сюда точно такой же груз. Вот уж кого никакая Марлен не сумела бы заставить и на йоту отойти от им же установленных правил. И зёрен он бы привёз ровно столько, сколько было по описи. И тем не менее…

- Вам брать обратный билет на пароход? - спросил мистер Д.

- Нет, я убуду обычным путём, - сказал я, хотя мне страшно не хотелось спускаться в рум, из которого не вышел Брюс.

- Значит, железнодорожный билет до Провиденса, штат Род-Айленд…

Папка, тут классно!

____________________

- Мать моя женщина, как вспоминать начинаю, так очко и по сю пору играет. Взяли нас в парашютисты в тридцать пятом, Осоавиахим, бортюхи драные, так бы всех без парашютов и покидал бы вниз… Я-то коренной москвич, а они откуда попало. В основном из деревни. В четыре утра встаем, в пять на поле, в шесть прыгаем, в восемь на завод. А ты думал! Ещё срок тогда за опоздание не придумали, чинга их мадре, а остальное уже всё было. И вот мы, молодые дубы, надрывались… да и не только дубы, девки тоже скакали с небес, как лягвы в ведьмин день. Сколько их поубивалось - страх. Да которые и не поубивались, от тех тоже толку мало было… да. Вот. А потом отобрали из нас, скакунов, полторы сотни. Энкаведе отобрало. Ну, с моей-то пролетарской анкетой вопросов не было.

И - стали готовить отдельно. На Кавказ увезли, в Боржом. Раньше вода такая была… И вот после этой их подготовочки осталось нас из полутора сотен всего-то шесть десятков. Остальные кто побился, кто помёрз. Потому что без привычки…

Так вот нас готовили, не в пример… Потом вернулись в Москву, в Монино. Там лагерь наш был. Ещё две группы туда же прикатили: их отдельно от нас натаскивали. Короче, собралось нас двести гавриков. И вот в тридцать шестом уже, в начале года, приезжает к нам товарищ Агранов, большой руки чекист, сперва рассказывает про дружбу свою с Маяковским, декламирует поэму "Хорошо!", а уж потом и начинает проводить настоящую политграмоту.

Высоко в горах, говорит товарищ Агранов, живут и трудятся махатмы (мы их тут же "мохнатыми" прозвали). С Лениным они крепко дружили, письма ему писали. Дескать, правильно, Ильич, сделали, что церквы порушили, что в алтарях насрали, что богато людей поубивали. Одобряли ленинскую политику. А теперь их англичане начали в оборот брать. И вот должны мы их освободить от колониального гнёта…

Сладко так заливал товарищ Агранов - заслушаешься. Сам такой видный, образованный. Вам бы, говорит, товарищи курсанты, Упанишады надо бы законспектировать, да классовый враг времени не оставляет.

А ещё товарищ Чкалов к нам зачастил. Сам. Валерий Палыч. Ну, от этого мы как на седьмом небе себя чувствовали. Это всё равно как бы к вам в школу Гагарин пришёл. Ага, слышал про Гагарина… А Чкалов всё про самолёты рассказывал. Как полетим да как возвращаться будем. Сложное это дело было в те времена. Вертолётов ещё товарищ Миль не придумал, потому что на воле ходил. Вот посадили бы его в шарашку, как всех порядочных конструкторов…

Короче, гоняли нас до стотысячного пота. Как выбрасываться на малой высоте будем, да как охрану махатмовскую класть методически, да как быстро аэродром снежный наводить… Всю зиму нас гоняли, до апреля. А в апреле, как раз в канун ленинских юбилеев, посадили нас в ТБ-3 по тридцати рыл на машину, и полетели мы в неизвестном направлении…

Выгрузили. Степь… ну, как скатерть натянутая. Изморозь. Снега нет. Денёк дали отдохнуть в юртах, баранинкой накормили. А потом - моторы, моторы… И садятся один за одним самолёты "РД", длиннокрылые такие, на них потом ещё Чкалов в Америку летал от греха подальше. И Байдуков. Тоже гусь был ещё тот. А за каждым самолётиком по два планёра. Эх…

Короче, ещё день прошёл, второй. Ждём погоду в Шамбале. Шамбала, сказал товарищ Агранов, это для древних народов всё равно что Москва сегодня. Уже баран в глотку не лезет. Цириков к нам прикомандировали монгольских, чтобы проводниками были. Хорошие ребята, заводные. К девкам, говорим, сводите? Отчего же, отвечают, можно и к девкам… А командир наш батальона, Сисой Сисоевич Хомчик, у нас там не как в армии было, ни званий, ни знаков, и даже на службе мы не числились, а продолжали вроде бы ударно трудиться на своих фабриках и заводах, и даже про некоторых из нас журналы и газеты писали: вот, мол, как по-стахановски уголёк рубать треба!… - так вот, Сисой наш Сисоевич услышал про девок и аж затрясся: где?!! Ну, и пошли мы… не то чтобы всем батальоном, но кто побойчей. Только вышла нам полная каррамба страшная, потому трудности с переводом. Мы-то об одном просили цириков, а они совсем другое подумали…

А там - и погоду сделали в Шамбале. Прилетел собственной персоной товарищ Агранов, колдуна привёз. Пока он там кощуны разводил да руками махал, товарищ Агранов последний инструктаж провёл. Настоящих махатм, сказал он, всего девять, а остальные - подменные, агенты английского империализма. Отличать их легче лёгкого: выстрелить надо. Если упадёт - значит, агент. Если живой стоять останется, то брать его под локотки вежливо и в самолёт вести. Точка. Потом прочитал стихи-нескладушки про Арджуну - это вроде древнего Чапая был герой. Ну, при Арджуне ещё индийский бог Индра состоял, наподобие Фурманова. Следил за классовой бдительностью. Даст партийную установку и командует: "Мужайся, Арджуна!" За компанию и нам полагалось мужаться.

Выдали нам меховые новенькие комбинезоны, ещё ни разу не стираные, и маскхалаты белые, а поверх всего - на толстой цепи, чтоб не порвалась, свастики серебряные. Под расписку. Мы, конечно, комсомольцы, возмущаемся все, не хотим с фашистскими знаками в тыл английского империализма лететь… Но и тут товарищ Агранов глаза нам раскрыл: вы, говорит, посмотрите, головы бараньи, в какую сторону крючки у неё загнуты! Наша это свастика, хорошая, светлая. Её, говорит, сам Ильич думал одно время вместо пятиконечной звезды присобачить, да Троцкий помешал. Мы и бороды поотвесили…

Автоматы "томпсон" нам выдали ещё осенью, и освоили мы эту машинку гановую, как твою пищаль. Он только по виду мудрёный, "томпсон", а когда применишься к нему, так и ничего сложного. Знай дави. Потом на чердак слазишь, сам посмотришь… Вот. А ещё по паре гранат, по нагану и по ножу десантному, а это, брат, такая штука, что дорогого стоит. Ну а документов, конечно, иметь нам с собой не положено было.

И вот расселись мы: кто с парашютами - по "РД", кто так - по планёрам. И полетели в страну Памир, в тибетские Гималаи…

Как это в разных местах? Ах, на карте. Да кто ж тебе настоящие-то карты покажет? Это, брат, такое хитрое дело… Только в начале войны и сообразили…

В общем, долго летели. "РД" - он же трое суток в воздухе мог держаться. Трое не трое, а добрые сутки мы проваландались. Наконец, лампочка мигает, и товарищ Байдуков сам выходит: готовься, мол, ребята, скоро уже. А чего нам готовиться, уже всё спето. Поприседали, руками помахали, кровь разгоняя, а там и дверку нам отворили, и валенком по сраке наподдали - на счастье. И полетели мы в ледяную муть, как небесные птицы финисты.

И вышло-таки мне счастье от валенка: на полметра от меня отцепленный планёр прошёл, ещё бы чуть - и заломало бы меня крылом, раба божьего, ломом подпоясанного… А так - будто по пяткам шоркнуло, и всё. Мужайся, Арджуна!

Лечу. Качаюсь. Мужаюсь. И вдруг кончается мгла, и открывается мне крепость на скалах. Вот такой и показывали нам её на рисунках, которые Терих, наш тамошний разведчик, присылал. Ох, красивые были рисунки, ему бы не в шпионы, а в художники податься, цены бы не было…

И садятся туда, прямо во двор, гаврики со второй машины. А меня к стене сносит. Ну, подобрал стропы, чтоб не убиться, и ухнул в снег. С головой. Пока выбрался, пока то-сё…

В общем, картина мне открывается почти вся. Там, где поля, планера садятся один за одним, и вижу, что двух не хватает, а где они, лишь пилотам да ангелам ведомо. Самолётики наши гудят высоко, за дымкой не видать. А со стен - трассирующие пули…

Гранатой их, думаю… Нет, высоко, скатится оттуда - и по мне же, многогрешному. Ну, что делать? Лезу вдоль стенки, в снегу то по грудь, то по шею. И что ты думаешь: натыкаюсь я на решётку. И замок на ней вот такой, как бычьи яйца, и с той стороны. Тут и пригодилась граната…

Короче, забрался я внутрь. Там стрельба, кто-то в медный таз колотит, и носятся по двору этакие: бритые, босые и в красное завернуты. Но я же помню наставления товарища Агранова: дал очередь… Вроде бы махатм нету: все лежат. Я - перебежкой - дальше. На соединение с основными силами. И вот тут-то мне и помстилось впервые: вроде как мелькнул человек в нормальной шинели! Я ещё подумал: англичанин. Потом забыл сразу.

Короче, кончился бой, не начавшись. Красные кто лежит, кто попрятался. Монастырь-то огромный, особенно когда изнутри смотришь. Ну, открыли мы ворота, мост разводной опустили. Ждём подкрепления, чтобы прочёс начать, а сами стены сторожим. Тут, слышу, кричат: поймали, мохнатого поймали!

И правда: идут двое из моего взвода, Гулько и Осокин, и тащат за ноги человека не человека, медведя не медведя… в общем, что-то мохнатое. Хомчик как увидел - да как давай их материть! Людей, говорит, ловить нужно, а не зверьё поганое. А я смотрю: ну, не совсем зверьё. Руки-то у него, как у человека, и елда, Стёпка, - ну, Господа моли, чтобы у тебя такая же вымахала. Горя знать не будешь…

Цирики, как увидели этого мохнатого, за головы взялись и в снег сели: быть беде. Кричат, бедные: "Йети, йети!" И так и не поднялись потом до самого конца…

Короче, берём мы прочёсом этот монастырь. Красота, но разглядывать некогда. То, что поверху стоит, прошли за час. Пусто. Но подземелья там - я вам дам! На грузовике кататься можно и прятки устраивать для всей деревни - хрен кого найдёшь. Однако - ищем. И наступает вечер… Мы малость успокоились, костры развели, паёк достали…

Вечером, на самом на закате, немцы нам на голову и свалились.

Откуда они взялись, мы так и не узнали. Но не с самолётов, слышно было бы. А так: увидели и услышали только тогда, когда они нас убивать начали. Ох, резня была!… Да ещё в темноте. Быстро в горах темнеет.

Но не рассчитали и они, да и было их поменьше нашего: неполная сотня. И вышло в результате, что и под самой горой они, и храм главный у них, а мы вдоль стен и в монашеских кельях. И в подземелье закрепились, хотя какой от этого толк, непонятно.

В общем, лежим и перестреливаемся. А мороз крепчает, и небо звёздное-звёздное, как и не наше вовсе… Раненых перевязываем, как умеем, - санинструкторов ни одного не осталось, все в пропавших планёрах были.

А потом: снова медный таз зазвучал, но уже будто из гроба. И трубы загудели. Храм светиться начал, слабо так, но заметно. И на верхушке его, где у наших церквей кресту быть полагается, красный огонь появился. И откуда ни возьмись, вышли десятка полтора мужиков в пёстрых халатах и страшных масках. Пляшут в раскачку и в барабанчики колотят. "Ом, мани!" - кричат. Да нет, не денег просили.

Немцы палить сразу прекратили, а мы чуток погодя. Стали мужики эти мертвецов прибирать в середину двора. Дело святое. Да и непонятно, с кем вперёд воевать. И вдруг как бы храп раздался. В подземелье нашем. Паренёк там стоял, охранял - вылетел, глаза белые и сам белый, рот открывает, а слов не слышно: онемел. Сисой Сисоевич, смотрю, нервничает. Озирается. И вдруг мертвецы, те, что в середине двора лежали кучей, зашевелились: и монахи, и немцы, и наши, побитые. И даже мохнатый тот, гляжу, поднимается. Поднялись… Крови нет, глаза закрытые…

Короче, не помню, как мы бежали, а помню только, что несётся рядом со мной парень, на футболиста похожий, на знаменитого, на этого… Франца Беккенбауэра… и повторяет: "Муттерхен, муттерхен, муттерхен…" И остановились мы далеко внизу, и аэродром наш несчастный перемахнули, а дальше просто некуда бежать было, потому что пропасть.

Остановились, оглянулись, смотрим. Стоит наш монастырь и светится - стрёмно так светится, как гнилушки на болоте. И всё сильнее этот его свет, будто раскаляется он изнутри. Вот и стены красными разводами пошли. А из-под земли - рёв. И нам уже хочется в пропасть сигать, потому что никакой мочи нет всё это терпеть и ждать, что же ещё с нами исделают. Потом - будто змеи огненные над монастырём встали. Глазами смотрят, медленно так: выбирают… Мы с немцами сидим чуть не в обнимку, потому что всем страшно. Ни до Сталина, ни до Гитлера не докричишься.

Не помню я больше ужаса такого. Вот не помню, и всё. Даже в партизанах… а там всякое было. Потом расскажу.

Но - как-то улеглось понемногу. Стены остыли, змеи сгинули куда-то, рёв затих. Не то чтобы совсем пропал, но - далёкий такой, как паровоз в морозной степи. Слышишь хорошо, а понимаешь, что далёкий. И тогда мы с немцами стали друг на друга поглядывать. Сначала удивлённо, а потом и нехорошо. И - сыпанули в разные стороны, как из теплушки после долгого перегона: мальчики направо, девочки налево… Залегли. И чего-то ждём. Первыми стрелять как-то неловко.

Вот… А потом смотрим: по ничейной полосе идёт кто-то в рост. В шинели до пят. И зелёной веткой машет. Ну, откуда там зелёная ветка взяться могла? Ничего не понимаем. А он сначала по-немецки, потом по-нашему кричит: господа, мол, нихт шиссен, командиров прошу ко мне…

- И как же, господа, вы намерены выбираться отсюда? - спросил я командиров.

Мы сидели втроём вокруг примуса в наспех вздёрнутой палатке. Снаружи доносились характерные звуки: пехота окапывалась. От главного неприятеля, от мороза. Снежные ямы позволят дотянуть до утра…

- Как пришли, - коротко сказал Отто Ран.

- А вы? - я посмотрел на Хомчика. - Будете ждать самолётов?

Он не ответил. Вояка он был смелый и решительный, только война оказалась не такой, а совсем чужой. Берёг своих "красных магов" товарищ Агранов, отыгрывался на русских мужиках: авось выкрутятся.

Самолёты не прилетят, это было ясно. Никто не сможет сесть в таком тумане.

- Я думаю, вы уже поняли, господа, что ваше пересечение здесь не было случайностью, - сказал я. - Рекомендую информировать ваше руководство единообразно, поскольку между собой они сношения имеют. Проще говоря, врите в лад. Предлагаю вариант: монастырь пуст и давным-давно необитаем. В самом начале боевого столкновения сошла лавина, разделившая ваши подразделения. Все потери списать на лавину. Кто был вашим противником, ни вы, ни вы не догадываетесь. Предположительно, англичане.

- Ничего не получится, - тоскливо сказал Хомчик. - Мои комсомольцы… - он махнул рукой.

- Равно как и мои, - сказал Ран. - Хоть и не комсомольцы.

- В принципе лавина могла прихлопнуть всех, - предложил я.

- Нет, - покачал головой Хомчик.

Ран вообще промолчал, глянув презрительно.

- Дело ваше, - сказал я. - Тогда примите мои поздравления: сегодня началась новая мировая война. Но ваши имена в историю не войдут.

Боюсь, что они не поняли и этого.

- Если вы доложите всё как есть, - попытался я вразумить их ещё раз, - вам просто не поверят. А именно: не поверят тому, что махатм не захватила противоборствующая сторона. Скажут, что вы запаниковали и отсиделись в сторонке.

Оба вскинулись. Вот это до них дошло моментально.

- Тогда… - медленно сказал Хомчик. - Тогда придётся повторить. Так, Отто? И поделим старичков. А начальство пусть разбирается, махатмы они или хрены пустоцветные…

- Нет там никаких старичков, - сказал я. - Монастырь уже тысячу лет как пуст. Можете сходить посмотреть. Это Шамбала, геноссен. Понимаете? Это Шамбала.

Оглушительно взвизгнул выстрел.

- Бляди, - сказал Хомчик и, опрокинув примус, выскочил из палатки. Отто поставил примус как надо и тоже выскочил. Пришлось выходить и мне.

Горящее облако луны висело над плечом. Туман светился. И сквозь это свечение шёл, проваливаясь в снег по колено, безголовый бурый великан. По нему стреляли со всех сторон, трассирующие пули впивались в мохнатое тело, взрывались и гасли. Очередью, выпущенной в упор, ему оторвало руку, и рука, мотаясь и суетясь, затрусила рядом с хозяином, как болонка.

- Пропустить! - крикнул я.

Меня не услышали, но поняли.

Чудовище - убитый днём йети - дошагало до края пропасти и пошло дальше. Рука замешкалась, как бы оглянулась, - но чей-то выстрел снёс в бездну и её.

- Вот так-то, - сказал кто-то из парашютистов.

Мы вернулись в палатку.

- Да, такому не поверят, - вздохнул Хомчик.

- Такому-то как раз поверят, - сказал Отто. - Такое-то они и сами… - он замолчал и уставился в огонёк примуса.

Русским он владел неплохо: три года в Академии Дзержинского… Я помнил его по фотографиям: филолог, писатель, функционер Туле, искатель приключений; много общего у нас с ним было. Кроме цели, пожалуй. Хотя… темна вода в облацех. С приходом Гитлера к власти Пятый Рим постановил прервать все контакты с Туле. Но продиктовано это было скорее политической конъюнктурой, нежели этическими соображениями. А следовательно, всё ещё могло перемениться.

- Бойцам давайте попытаемся внушить, что виденное ими было галлюцинацией, вызванной, допустим, новым боевым отравляющим газом, - предложил я. - Утром можно будет сводить их на развалины монастыря, пусть убедятся своими глазами.

- Вместе или порознь? - криво усмехнулся Ран. - Спасибо, Николас, но и это не выход. Зачем вы вообще связались с нами? Пустили бы всё на самотёк…

- Людей жалко, - сказал я. - Такое объяснение вас устроит?

- Кому нынче людей жалко, - сказал Хомчик. - Разве что попам-грабителям…

- Чувствую я, Николас, что намерены вы через нас протащить какую-то дезу, - сказал Ран. Он меня тоже, конечно, знал по ориентировкам.

- Да, - сказал я. - Но хочу напомнить, что именно в хорошей полноценной дезе и лежит ваше спасение. И если мы её сейчас здесь сообща не оформим, то, господа, помните, что домой вы вернётесь на верную смерть. Если не хуже… И если вернётесь…

- Зато семьям пенсия будет, а не лагерь, - сказал Хомчик.

- И вы в это верите? - я посмотрел на него недоумённо.

Он задумался.

И вот так к утру (было под сорок мороза) мы родили умную дезу. Которая устроила, как выяснилось впоследствии, и Ежова, и Гиммлера.

Поэтому Вторая мировая началась тремя годами позже. Правда, я не знаю до сих пор, был ли смысл так тянуть с этим делом… Раньше сядешь - раньше выйдешь.

Утром бойцы дружно сбегали на развалины и убедились, что да, всё ночное было мороком и кошмаром. Ран увёл своих ребят в подземелье. Я сказал ему: осторожнее, Отто, если пройти по этим ходам много-много миль, то можно попасть к пресловутому владыке Агартхи, Царю Мира. Там вам откроются все тайны, но дороги назад вы уже не найдёте. Не знаю, поверил ли он мне…

Чкалов посадил машину, ориентируясь по дымным кострам. Ни один пилот в мире не решился бы на такое. Остатки десанта, двадцать восемь человек, как раз и уместились в одном самолёте.

Они улетели, а я остался.

- Не боитесь, Николас, что я распоряжусь расстрелять вас? - спросил зачем-то Ран. Глазки его подозрительно блестели.

- Нет, - сказал я. - Во-первых, я старше вас на две ступени посвящения, и такое нарушение субординации не понравится фон Зеботтендорфу. Во-вторых, после драки кулаками не машут. А главное, без меня вам здесь не разобраться с направлением мировых линий. Не хотите же вы попасть в Антарктиду? Там хоть и весна… И вообще - какую дрянь вы нюхаете?

- Кокаин, - слегка растерялся он.

- Вас обманули. Кокаин белого цвета. Значит, так: передайте фон Зеботтендорфу, что русский перевод "Некрономикона" вот-вот выйдет из типографии.

- Но это же… - он изменился в лице.

- Вы совершенно правы.

Ведьма жила бедно. Домик её, чёрный и приземистый снаружи, изнутри был нелеп и тесен. И лишь огромный серый ковёр, спускающийся от потолка, застилающий пол и подвёрнутый до середины противоположной стены, говорил о прежнем достатке.

Воздух внутри стоял смрадный и плотный, как протухший студень. Здесь и жить-то было тошно, а уж умирать - тем более.

Кроме ковра, в доме ничего не было. Старуха лежала, укрытая пёстрым тряпьём, на топчане, ножками которому служили кирпичные столбики. В углу у печки навалена была куча угля. Кошка - естественно, чёрная - бросилась к гостям в надежде выпросить еды.

- Соседка иногда помогает, - объяснила Светлана.

Гусар оглядел комнату, ничего подозрительного не обнаружил, как-то по-хорошему разобрался с кошкой и сел у порога.

- Собаку… убери… - прохрипела бабка, не открывая глаз.

- Это не совсем собака, - сказал Николай Степанович. - Пусть сидит. Я ему доверяю.

- Ну, смотри…

- Зачем звала, старая?

- Сам больно молодой, - отозвалась бабка.

- Уж какой есть.

- Прощения попросить хочу.

- Прощаю. Дальше что?

- Не от сердца прощаешь, от ума.

- Как могу. Сердцу, сама знаешь, не прикажешь.

- Ох, знаю… - бабка надолго замолчала.

- Бабуль, - позвала Светлана. - Говори уж всё.

- Скажу, скажу… Скажу тебе, Николай. А ты, Светка, выйди, не подслушивай. Рано тебе такое знать.

Светлана фыркнула и пошла прочь.

- Люб ты ей, однако… не спорть девке жизнь, а то не будет тебе удачи… Так о чём я? Да, знать ты хотел, что приключилось…

- Хотел.

- А не боишься?

- Устал бояться.

- Смотри… ещё не поздно…

- Поздно. Не оставят они меня в покое.

- Попросишь, поклонишься - оставят.

- Не поклонюсь.

- Это да. Такие не кланяются… вот все и вышли. Осталось… всего ничего. Раз так, слушай. Есть на земле племя. Всё, как у людей, а - не сродны они людям. И живут не русским обычаем и не цыганским, а вроде как подпольщики. Многое могут.

- Это я заметил.

- Пристали они к цыганам, как клещ к собаке. Сосут кровь, сосут, не насосались ещё. Через них нет нам никакой жизни… Ай, да что я жалуюсь, ты же дельного чего ждёшь…

- Да. Если знаешь.

- Буду говорить, а ты на ус мотай. А отчего и почему, поймёшь, может, и сам. Вот почему зеркала в доме с покойником завешивают? Потому что кто-то из них обязательно наведается в такой дом. Горе наше им очень полезно. А зеркал они не любят. Ой, не любят… Он, если в зеркало глянет, сам себя заворожить может…

- Так. Ещё что?

- Живут они очень долго. Очень долго. Тот, который меня… Он ещё то время помнит, когда у цыган цари были.

- Понял. Завораживать они могут, порчу насылать могут… что ещё?

- Из медных колец золотые делать.

- Не хитрая наука.

- Знают они, когда о них думают. И кто думает. И как.

- Они и узнали, что я о них подумал?

- Конечно.

- А детишки им на что нужны были?

- Не знаю. Только извечная это дань цыганская…

- Ладно. Что им от людей нужно?

- Непонятно мне это было, милый. Вот что всякому начальству от людей нужно? Чтобы слушались да помалкивали. Так и эти…

- Значит, в начальство рвутся?

- Не то чтобы прямо в начальство. Они всё за спинами маячат. Одного по телевизору даже видела в программе "Время".

- А распознать их можно?

- Трудно их распознать человеку. Гриб есть, его высушишь и покуришь - видеть их начинаешь. Правда, соображение теряешь при этом, не понимаешь ничего.

- Нет, это не годится. От водки, скажем, многие и чертей видят.

- Котята новорожденные, слепые, их чуют. Орать начинают.

- Поди разбери, от чего котёнок орёт… А собаки?

- Собак они обманывают. Но есть зверёк, который змей давит, вот тот - да, тот хитрый глаз имеет…

- Зверёк, который давит змей… - Николай Степанович задумался.

- Ещё так смешно чирикает, ровно как птица клест…

- Мангуста?

- Мангас-та. Так правильно. Сами-то они мангасами называются.

- Мангасы, значит… Запомню.

- А людей, которых себе служить заставляют, барканами зовут. Тоже запомни.

- Запомню.

- Верховный мангас в воде живёт. В море. Его имя Лу.

- Они что, не только на людей похожи?

- Они разные. Есть как люди, есть как крокодилы, только побольше.

- Понятно, - сказал Николай Степанович. - Ты мне скажи вот что: лекарство это бурое, которое я тебе сейчас дам, - оно откуда приходит?

- Мангасы делают.

- Точно?

- Да уж куда точнее.

- Плохо дело, - сказал Николай Степанович. - По кругу ходим. И как бы в этот круг прорваться… Давай уж, старая, раз так масть легла - приманивай своего.

- Приманить не смогу, нет у него больше ко мне интереса, а как найти, расскажу. Зовётся он в миру Сулейменовым Насруллой Абдухакимовичем и, когда прибывает, останавливается в крайкомовской гостинице, там ему всегда люкс приготовлен. Имя хоть и не русское, но не узбек он и не татарин. Седой, представительный. Лоб широкий, а над переносицей небольшая вмятинка. И вот здесь, под подбородком, кожа складчатая болтается. Манерой - начальник, и люди с ним высокие об ручку ходят. Вот он-то змей главный и есть.

- Змей? - переспросил Николай Степанович.

- Змей, воистину змей…

- Именем Творца, Вечного и Неназываемого, принимаю на душу свою часть ноши тех, чьей мышцей держится свод мироздания, и клянусь никогда, ни по доброй воле, ни по злому умышлению, не слагать с себя взятой тяготы. Клянусь чтить моих Учителей и Наставников, старших братьев и отцов, и повиноваться им во всём. Клянусь уважать равных мне и тех, кто ниже меня, любить их и учить всему, что превзошёл сам. Клянусь хранить тайну, доверенную мне, и не разглашать никому и никогда смысл Слов и Знаков, могущих изменить природу Мира. Клянусь гнать и преследовать зло во всех его воплощениях, и прежде всего в себе самом. И когда грянет последний бой, клянусь быть там, куда поставит меня воля Тех, кто старше меня, и быть стойким до конца…

Примерно так я перевёл то, что произносил нараспев следом за Учителем Рене. Позже я переложил эту клятву в стихи и включил в третью книгу "Начала" - в "Послушника".

Испытания перед посвящением, которых так страшились мои младшие братья, я преодолел сравнительно легко. Да и то сказать: человека, пережившего гражданскую войну в Петрограде, тьма, холод и голод ни удивить, ни сломать уже не смогут. А всяческие "искушения святого Антония", насылаемые безжалостными экзекуторами, мне иногда удавалось даже развеивать самостоятельно: уроки Брюса пошли впрок, да и природные способности у меня, как выяснилось, были изрядные. Старшие Учителя, в отличие от незабвенного моего директора гимназии Иннокентия Фёдоровича, никаких поблажек никому не давали и вообще старались никого не выделять, дабы не возбудить ни в ком зависти, легко могущей вывести новопосвящённых на чёрную тропу.

И вот мы, преодолев за сорок дней символический путь от рождения до смерти, как бы рождались вновь для иной жизни. В пещере не было никаких устрашающих изображений, зловещих факелов, человеческих черепов и прочего излюбленного профанами реквизита. По очереди мы выходили из подземелий предыдущей жизни на крошечную терраску. Напротив, отделённый пустым пространством, стоял вырубленный из белого камня постамент в виде древнего города, обвитого по стенам девятью кольцами тяжёлого змеиного тела. На стенах стояли Учителя и гости, все в белых одеждах, освещённые голубым газовым светом. Оставалось последнее, самое трудное для меня испытание: пройти к ним над разверзшейся внизу пустотой (были видны даже далёкие звёзды) по каменному мостику в две ладони шириной.

Я сотворил молитву Приснодеве и шагнул на мостик. Чего другого, а высоты я боялся всегда - и не упускал случая поиграть с этим страхом. Но здесь была даже не высота, здесь была Бездна… И вдруг - не знаю сам, почему, - я внезапно успокоился. Будто подо мной и не бездна вовсе, а тёплая неторопливая тропическая река, в которой отражаются южные созвездия…

Учителя свободно переходили с санскрита на латынь, на греческий, на еврейский, а временами обменивались между собой какими-то уже совершенно чуждыми людскому уху фонемами. Вот нас уже было пятеро перед ними, когда за спинами нашими раздались крики ужаса. Нельзя было оборачиваться, но я забыл об этом. Я - обернулся…

На самой середине мостика ещё махал руками, всё сильнее клонясь, самый пожилой из нашего выпуска - китайский художник Дэн. Вот последний отчаянный взмах, последняя попытка задержаться… Я был уже на мостике, когда его босые ноги расстались с камнем. Меня схватили за руки: кажется, я тоже начал падать.

Крошечная фигурка китайца пропала среди звёзд…

Меня держал мёртвой хваткой маленький индеец-кри по имени Вспорхнувший Дятел. Ему-то всякая высота была нипочём, недаром его племя нашло себя в многоэтажной Америке, навострившись мыть окна в небоскребах, монтировать мосты и чистить высотные зернохранилища.

Мы посмотрели друг на друга с великой скорбью. Надо же, в последний момент… Нам предстояло теперь то ли позорное отчисление, то ли прохождение курса сызнова. Более спокойные и уравновешенные наши соученики по-прежнему стояли на коленях, строго глядя перед собой. Они уже чувствовали себя перешедшими в иную категорию, подчинялись иным законам…

Ошиблись и мы, и они. Именно Дятел и я - двое из всего выпуска - были допущены к произнесению клятвы. Спокойных же ожидал выбор между отчислением и новым, несравненно более суровым и опасным, кругом испытаний. Мало кто сумеет пройти этот круг…

- Слава Творцу всего сущего, на этот раз перед нами стоят двое, - сказал Учитель Рене. - Бывали годы, когда вовсе не находилось достойного произнести клятву…

- Учитель, - спросил я, - а что с Дэном? Он погиб?

- Нет, - сказал Рене. - Он уже очнулся в своей любимой опиекурильне, и трубка в его руке всё ещё сохраняет тепло. Рядом лежит в столь же блаженном забытьи его друг актёр, и сизый дымок растекается в воздухе, и пахнет яблоками…

Я никогда не понимал таких вещей и даже не пытался понять. Так было, и всё.

- Но отчисленные - они же не дают клятвы молчания…

Учитель Рене тонко улыбнулся.

- При поступлении вы вручили нам не только свою жизнь, но и свою память…

И вот мы стояли перед теми, кто носил белые одежды, и повторяли за Рене:

- …и клянусь нарушить эту клятву, если этого потребуют от меня долг, совесть и милосердие, и быть готовым ответить за своё решение. Да канет Зло. Да славится Творец. Профан воздвигает башню, посвящённый складывает мозаику.

И на нас накинули белые одежды.

Потом началось торжество. Надо сказать, что застолье было аскетическое в самом подлинном смысле этого слова. Сравнить его можно было разве что с нашими пирушками в Доме Искусств в девятнадцатом: под чёрные ломтики с патокой и морковный чай…

В этом обществе, первоначально задуманном как чисто военный орден, более всего ценились прежние заслуги. Мы с Дятлом чувствовали себя двумя кадетами, внезапно попавшими на подписание Тильзитского мира. Или, скажем, на совет Александра Македонского с будущими диадохами. Или в ставку Иисуса Навина перед штурмом Иерихона…

Нас подвели к царю Ашоке, которого держали под руки два дюжих мальгаша из туземной прислуги. Глава Союза Девяти был маленький, щуплый, носатый, темнолицый и черноглазый. Доживи Александр Васильевич Суворов лет до ста сорока, он выглядел бы так же.

Царя посвятили более двух тысяч лет назад и уже в преклонном возрасте. Омолаживаться же великий миротворец наотрез отказался: станешь молодым, захочется воевать, объяснял он…

- Надеюсь на вашу помощь, юноши, - сказал он глуховатым, но ясным голосом. - Нас по-прежнему девятеро, а смертоубийственных творений человеческого ума с каждым годом становится всё больше и больше…

Союз Девяти уважали больше по традиции, но за реальную силу уже не принимали. Заслуги Союза в прошлом были огромны: именно благодаря их деятельности китайцы, придумавшие порох и державшие неисчислимый флот, не сумели ни завоевать Европу, ни открыть Америку, ни даже отлить парочку пушек. Удалось Союзу весьма и весьма отсрочить появление парового двигателя и боевых ядовитых газов. А секрет "греческого огня" (простой, как рецепт гречишных блинов) так и не был разгадан… Когда же Михайла Васильевич Ломоносов своим несокрушимым крестьянским умом вплотную подобрался к Мировому Эфиру и готов был вытрясти из него все тайны, Девятеро Неизвестных просто-напросто упразднили в природе само понятие флогистона, и разочарованный Ломоносов ворвался в Академию де Сиянс с криком: "Нет газу теплороду!" - по пути прибив до крови парочку заезжих умников…

Но с течением веков могущество и влияние Союза постепенно умалялись, и это не вина его была, а объективная истина. Тайный образ действий, закреплённый семипечатной клятвой непрямого вмешательства, не позволял расширять круг членов Союза - а военных конструкторов становилось всё больше и больше. И в Европе, и, тем более, в Новом Свете, практически Союзом не контролируемом. Им ещё удавалось что-то, но чем дальше, тем меньше - и бессистемнее.

Последняя война окончательно выбила стариков из колеи. Давно следовало влить в состав Девяти Неизвестных свежую кровь, однако этому препятствовали традиции… да и трудно спорить с людьми, самый младший из которых родился за два года до Христа.

Потом нас призвал тот, кого мы знали под именем инока Софрония, а русская история под несколькими иными именами, единственный уцелевший из трёх зиждителей Пятого Рима, ныне - номинальный глава Ордена. Даже здесь он носил чёрную рясу и чёрную скуфейку.

Он протянул руки для благословения. Правую ладонь пересекал тонкий белый шрам. Именно об эту хрупкую длань преломился дамасский клинок нойона Арапши, любимца Бату-хана.

- Служите Господу и миру, - просто сказал он. - Близок наш день.

За годы учения во мне зародилось, а по прошествии лет созрело и укрепилось ощущение, что Орден наш живёт и существует по законам затерявшегося в бескрайней степи форпоста. Мы ежедневно чистим ружья и точим клинки, обновляем запасы пороха и солонины, всё ждём неприятеля, но когда он появится, откуда, и кто он будет - узнаем только в решающий день. А мы всё равно тупо чистим ружья и выполняем полагающиеся артикулы… И по вечерам у котла с кулешом усатые ветераны рассказывают уже поседевшим новобранцам страшные сказки…

И что самое обидное - далёкие всадники, время от времени возникающие на горизонте, не обращают на нашу крепость никакого внимания.

- По-моему, я обоссался, - честно сказал Вовчик потом, уже в машине. - Немного, но всё равно обидно. Мы так не договаривались, Николай Степанович… Ну, думал я, что крутой мужик попадётся, покруче, может, и евпаторийских - но не до такой же степени… не с хвостом же… Какой-то парк юрского, мать его, периода…

- У меня вместо тела один синяк остался, - хмуро сказал Тигран. - Вовчик, ты Галке подтвердишь, что махаловка была, а не иное что…

- Галка мне с детства не верит, - вздохнул Вовчик.

- Зато теперь вы можете действительно купить танк, - сказал Николай Степанович, открывая кейс.

- Много? - спросил Тигран, отворачиваясь.

- Много.

- Это плохо…

- Почему же?

- Всегда плохо, когда много денег. Раздор начинается. Боюсь.

- Да брось, Тигр, какой раздор, о чём ты? - Вовчик удивился вполне натурально.

- Ты не видел, - сказал Тигран. - А я видел. Один армянин всего-то за пятнадцать косых родному брату голову отрезал и азербам принёс. Потом мы его… но уже потом. Командир, может… - он замолчал.

- Я понимаю, ребята, - сказал Николай Степанович. - Манёвры кончились, начинается война. Думайте.

- Не понимаю, какие проблемы? - фыркнул Вовчик. - Ну, будут деньги. Хорошо. Ну, не будет. Хотя они уже есть. Так ведь обходились же…

- В общем, предложение у меня такое, - сказал Николай Степанович. - Сейчас вы идёте в ресторан. Надираетесь. Берёте ящик шампанского с собой. Снимаете девок. Возвращаетесь шумно и весело. С песнями, с плясками, с бубнами звонкими. Дежурную в номер тащите. Там, наверное, уже паника. Если же нет… Короче, постарайтесь так сделать, чтобы на люкс приоткрытый она внимание обратила. А потом - скандальте, съезжайте, требуйте чего-нибудь несусветного.

И тут вдруг Вовчик забился, тонко подвывая. Не сразу стало понятно, что он зашёлся в хохоте.

- Ты чего? - спросил Тигран.

- Менты… менты над ящером стоят… я как представил… и героин у него в брюхе… о-ой, счас опять уссусь…

- Вылезь, отлей, - посоветовал Тигран.

Вовчик выпал из машины и, скривясь на бок, шагнул к тёмным кустам. Гусар приподнялся с сиденья и посмотрел ему вслед.

- Что там? - спросил Николай Степанович.

Гусар мотнул головой и снова лёг.

- Показалось, - понял Тигран.

- Вам надо расслабиться, - сказал Николай Степанович.

- А вам, командир?

- Боюсь, что нельзя. Тем более, нас не должны сегодня видеть вместе. Хотя всё это, конечно, чушь, но гусей дразнить не стоит.

- Таких гусей не то что дразнить, командир, - знать о них не хочется. Вам понятно было, о чём он говорил?

- Да. Сравнительно.

- Он кто? Из космоса?

- Нет. Коренной землянин. Кореннее нас. Для него мы - пришельцы незванные…

- Гады, - искренне сказал Тигран.

Гусар опять тревожно заворчал.

- Да что там Вовка копается, сколько в нём воды… - Тигран пригнул спинку переднего сиденья, полез наружу. - Вовка!

Николай Степанович вышел тоже, вытянул из-под приборной доски "узи".

Гусар молча пошёл в темноту.

Вовчик стоял в пяти шагах, за кустами, привалившись лицом к забору.

- Эй, боец, - тряхнул его за плечо Николай Степанович.

- Да, - слабым голосом отозвался Вовчик.

- Что с тобой?

- Нормально… уже всё… Уже прошло.

- Что было, Вовка? - рядом возник Тигран.

- Нет… это… Сковало меня, ребята… жуть какая-то. Как будто… не знаю. Не могу объяснить. Пойдёмте отсюда…

Они сели в машину и поехали куда глаза глядят. Минут через двадцать Николай Степанович высадил бойцов у ресторана "Приют Ермака". Последний приют Ермака, подумал он, глядя в спины бойцов, исключительно рыбные блюда…

- Ты их побереги, - сказал он Гусару. - Близко не подходи, а так, со стороны…

Гусар белой тенью ушёл во мрак.

Глаза чудовища были круглые и отливали тусклым серебром. Морщинистые веки медленно опускались. Дракон делал вид, что не обращает на меня никакого внимания. Он поднял лапу, поискал, куда её поставить. Поставил. С неуклюжим изяществом переволок белое брюхо через ствол секвойи, преграждавший ему путь. Сделал два быстрых шага и приподнял тупую морду. Я возблагодарил Создателя, что дракон не может подняться на задние лапы, подобно тиранозаурусу рекс: были они не длиннее и не мощнее передних. Это был ползающий дракон. Кожа его отливала перламутром. Чешуйки были настолько мелки, что сливались. Поэтому многие недалёкие драконоведы, не покидавшие своих пыльных кабинетов, называли его иногда "голым драконом". Но нам-то, настоящим охотникам в джунглях, хорошо известно, что пронзить эту шкуру возможно лишь клинком из Голконды, закалённым в теле молодого мускулистого раба-нубийца.

Я попятился. Дракон обогнул ствол каинова дерева и приник к земле. Возможно, он почуял меня и приготовился к атаке. Но у меня в руках было кое-что получше голкондского клинка…

Невидимая сеть обрушилась с неба на джунгли, с треском сминая мохнатые пальмовые стволы. Дракон ринулся вперёд, но было поздно. Ударившись о незримую преграду, он пометался недолго и вдруг смирился, поняв, что против его древней воли встала другая, ещё более древняя сила…

- Коля, кончай жуколиц ловить! - раздалось за спиной. - Минги уже окопались на острове!

Я быстро перевернул банку. Банка была высокая, поэтому тритон не мог её покинуть без отпускного билета.

- Иду! - крикнул я.

Митя держал в поводу наших лошадей. Остальные воины племени ангирасов уже сидели верхами и проверяли луки и аркебузы.

Я поставил банку в траву, а чтобы не потерять её, воткнул рядом сухой прут, на который сверху повесил свою соломенную шляпу.

…Атака началась на рассвете. Солнце стояло уже в самом зените, но атаку в любом случае положено начинать на рассвете. Гром пушек оглушил нас, и белый дым английского пороха поплыл над гладью залива. Визжала картечь. Кони грудью таранили волны.

- Заходи слева! - вскричал я. - Минги - трусливые змеи! Шелудивые собаки!

Воины мои ответили дружным рёвом. Град стрел обрушился на нас. Одна пробила мне ухо, да так и осталась болтаться там до конца битвы. Боли я не чувствовал. Потом я велю мастерам племени позолотить стрелу и буду носить как украшение. Все раненые остались в строю, к величайшему неудовольствию противника. Минги вынуждены были покинуть мангровые заросли тальника, где коварно таились, и принять бой в чистом поле. Мы сошлись грудь в грудь. Моим противником оказался реалист Саша Быстроногий Удав. Голкондская сталь против тартесской, ловкость против силы, искусство против коварства. Его вороной жеребец грыз железо. Чёрные латы мрачно сверкали.

Первым же ударом меча я снёс перья белого орла с его вампума. Он ответил прямым выпадом в грудь, я уклонился. Мы обменялись ударами. Искры летели от клинков, озаряя мрак ночи. Кони сцепились и кусали друг друга, обильно роняя на траву кровавую пену. Копыта вязли в песке. Император глядел на нас с крепостной стены в подзорную трубу, скрестив на груди руки, и размышлял, не послать ли нам на помощь Старую Гвардию. Но это было бы позором для нашего славного племени.

Мой противник хотел нанести мне неотразимый удар из-под конского брюха, но, видимо, в горячке боя забыл, что лошадь не осёдлана. Он рухнул плашмя, и доспехи взгремели на павшем. Я рванул поводья на себя так сильно, что и сам едва не слетел. Голова Быстроногого Удава оказалась как раз между копытами Зорьки…

Тут чей-то аргамак толкнул Зорьку, и она рухнула на бок. Я успел соскользнуть. Зорька вякнула и поднялась. Быстроногий Удав лежал неподвижно, раскинув руки.

Бой кончился. Мы все сгрудились вокруг Саши, не зная, что делать. Если бы он нахлебался воды из пруда, тогда дело ясное: перегнуть через колено и колотить по спине. А здесь… Кто-то побежал за водой.

- Что, гимназия, загробил парнишку?

Семинарист Меняйло шёл на меня, расставив руки. Странно, что этот великовозрастный парень принимал самое деятельное участие в наших забавах. Видно, в родной бурсе ему крепко доставалось, а тут он чувствовал себя набольшим.

- Ты полегче, - сказал Митя. - Тебе тут не бурса.

- Не надо, я сам…

Драться всерьёз мне приходилось редко. В нашей гимназии это было не принято. И только на улице, сталкиваясь с реалистами или "сизарями"…

Меняйло медведем шёл на меня, я сделал шаг в сторону и наступил на быструю ногу Быстроногого. Он заорал и ожил.

Тут заорали все.

Да, не суждено было реалисту Саше стать первым моим покойником…

Красные расстреляли его в Крыму.

…Стеклянную сеть я обнаружил перевёрнутой. Дракон ушёл, и следов коварной твари я не смог различить в наступающих сумерках, потому что на берега озера Виктория-Ньяса ночь приходит рано и сразу.

Такой наглой, трудоёмкой и бессмысленной акции "Пятый Рим" ещё не проводил. Причём скажу не без гордости, что сам был её инициатором.

Всё это напоминало то, что на фронте именовалось "тухта": ничего не решающая, но эффектная и заведомо успешная операция для поднятия духа войск…

Готовиться я начал ещё в марте, когда сумел убедить Софрония в желательности и целесообразности присутствия нашего человека (в скобках: меня) на грядущем Съезде писателей. Будь здесь Брюс, я мог бы распинаться до второго пришествия; Софроний же был человеком сомневающимся, но при том и рисковым.

- Что же, - решил он наконец, - пожалуй… Нехорошо без пригляда оставлять…

Наверное, теми же словами мотивировал и Сталин необходимость создания единого Союза Писателей.

Весь апрель и половину мая я проходил курс омоложения. Это настолько неприятный процесс, что стоит о нём поговорить особо. Я стал гораздо лучше понимать Ашоку…

Сорок дней следовало соблюдать пост, утоляя жажду исключительно майской росой, собранной с ростков пшеницы, а голод - единственным куском хлеба. На семнадцатый день полагалось кровопускание, и только после этого начинался приём раствора ксериона в малых дозах, постепенно нарастающих вплоть до тридцать второго дня. Потом опять кровопускание, укладывающее вас при такой диете на целую неделю в постель. Мало того, постель приходилось постоянно менять, потому что человек впадал в некое подобие комы и за деятельность организма не отвечал. Потом начиналось кормление лёгкими блюдами и приём того же снадобья, но уже в гранулах - то есть в настоящих дозах. Постепенно во сне у человека выпадали волосы, зубы, ногти, отслаивалась и сползала кожа. На тридцать девятый день всё это безобразие завершалось приёмом десяти капель эликсира Ахарата в двух ложках красного вина. Наступал день сороковой, и вы могли считать себя обновлённым. Правда, ещё две недели было невыносимо тяжело: страшно чесалось всё тело и резались новые зубы…

С тех пор я стал гораздо терпимее относиться к вопящим младенцам.

Покуда я мучился, мне выправили новые документы. Теперь я был белым кыргызом, представителем исчезающе малой народности, ютящейся в хакасских степях, жертвы царского самодержавия и помещиков-эксплуататоров (откуда в Сибири взялись помещики, мне неведомо), поэтом-двуязычником и переводчиком народных эпосов. Так что моё включение в состав делегатов от Восточно-Сибирской области выглядело вполне естественным. Имя моё стало Алан Кюбетей, и лет мне от роду было двадцать четыре. Национальный костюм я придумал сам, да такой, что в нём не стыдно было предстать перед самим абиссинским негусом. Когда-то мы с ним расстались друзьями…

Номер в "Национале" мы делили с Ваней Молчановым, который, подобно Суворову, присовокупил к своей фамилии топонимический довесок: "Сибирский". Дабы не путали его с тем, другим Молчановым, попавшим под кинжальный огонь критики бедного Маяковского. Человек он был не без способностей, в другое время и при других обстоятельствах я бы охотно с ним позанимался, но здесь приходилось ломать комедию. Так, скажем, номер наш был снабжен биде, в котором я незамедлительно омыл уставшие ноги, чем привёл Ивана в несказанный восторг. Это могло бы послужить началом цикла легенд, если бы Иван не оказался достаточно тактичен - и если бы подавляющее большинство делегатов не столкнулись бы с этим чудом цивилизации впервые в жизни…

Я предполагал, что господа "красные маги" порезвятся здесь на славу. Ведь, по моей же версии, вся затея эта - со Съездом и формированием единого писательского союза - была ни чем иным, как сооружением огромной астральной пушки, этакой "Большой Берты" ментального пространства, долженствующей обеспечить стратегическое преимущество. Однако, к моему изумлению, Колонный зал освобождён был от кабиров марксизма и украшен портретами Шекспира, Льва Толстого, Мольера, Гоголя, Сервантеса, Гейне, Пушкина и других гениев, которые не то что не могли мне повредить, но даже и прибавляли силы. Оркестр был, на мой вкус, слишком громок; хорошо хоть, пиесу они исполняли достаточно короткую: туш; правда, чересчур часто.

Делегаты расселись и стали шумно ждать. Наконец, грянули аплодисменты. На трибуне воздвиглась сутулая фигура писателя-буревестника. Того самого, чья спасительная для меня телеграмма так и не поспела вовремя… Буревестник был болен. Хуже того: Буревестник был сломан…

- Уважаемые товарищи! Прежде, чем открыть первый за всю многовековую историю литературы съезд литераторов советских социалистических республик, я - по праву председателя оргкомитета союза писателей - разрешаю себе сказать несколько слов о смысле и значении нашего съезда. Значение это - в том, что прежде распылённая литература всех наших народностей выступает как единое целое перед лицом революционного пролетариата всех стран и перед лицом дружественных нам революционных литераторов. Мы выступаем, демонстрируя, разумеется, не только географическое наше единение, но демонстрируя единство нашей цели, которая, конечно, не стесняет разнообразия наших творческих приёмов и стремлений…

Вступительное слово мэтра оказалось, по счастью, кратким и достаточно бессодержательным. Потом долго и нудно выбирали президиум, в состав которого вошло немало знакомых мне фигур, в частности - Мариэтта Шагинян. Вот бы подойти к ней и потребовать вернуть данные ей взаймы в двадцать первом, незадолго до моего ареста, пятьдесят тысяч… так ведь сделает вид, что слуховой аппарат испортился…

Тем временем очередной шквал аплодисментов выплеснул на трибуну секретаря ЦК ВКП(б) товарища Жданова. Так я его увидел в первый раз… Товарищ Жданов олицетворял собой здоровье и полнокровие партийной жизни. Он развернулся на трибуне во всю ширь и рассказал, сверкая небольшими очами, о непревзойдённом гениальном анализе наших побед, сделанном товарищем Сталиным на последнем съезде партии. Постепенно он как-то добрался и до писательских дел.

- Нет и не может быть в буржуазной стране литературы, которая бы последовательно разбивала всякое мракобесие, всякую мистику, всякую поповщину и чертовщину, как это делает наша литература. Для упадка и загнивания буржуазной культуры характерны разгул мистицизма, поповщины, увлечение порнографией. "Знатными людьми" буржуазной литературы, той буржуазной литературы, которая продала своё перо капиталу, являются сейчас воры, сыщики, проститутки и хулиганы. Так обстоит дело в капиталистических странах… - (Аплодисменты.) - Не то у нас. - (Аплодисменты.) - Наш советский писатель черпает материал для своих художественных произведений, тематику, образы, художественное слово и речь из жизни и опыта людей Днепростроя и Магнитостроя…

Особенно слово и речь, подумал я и сделал вид, что уснул. Молчанов немедленно разбудил меня локтем в бок.

- …Будьте на передовых позициях бойцов за бесклассовое социалистическое общество! - закончил Жданов и снова с удовольствием погрузился в море аплодисментов.

Тут оказалось, что Буревестник сказал далеко не всё. Это к лучшему, подумал я, поскольку Алексея Максимовича знал весьма неплохо и ожидал, что он непременно проговорится о подлинных целях съезда.

Зашёл Алексей Максимович очень издалека. Со времён превращения вертикального животного в человека.

- Трудно представить Иммануила Канта, - говорил Алексей Максимович, - в звериной шкуре и босого, размышляющим о "вещи в себе"…

Счастливый Буревестник. Мне так вообще трудно было представить себе Иммануила Канта хоть в шкуре, хоть и без оной.

- Не сомневаюсь в том, что древние сказки, мифы, легенды известны вам, но очень хотелось бы, чтобы основной их смысл был понят более глубоко…

Я насторожился. Вот сейчас-то он и проговорится насчёт здорового пролетарского оккультизма, социалистической эзотерики, передовой коммунистической магии…

- Смысл этот сводится к стремлению древних рабочих людей облегчить свой труд, усилить его продуктивность, вооружиться против четвероногих и двуногих врагов, а также силою слова, приёмов, "заговоров", заклинаний повлиять на стихийные, враждебные людям явления природы. Последнее особенно важно, ибо знаменует, как глубоко люди верили в силу своего слова, а вера эта объясняется явной и вполне реальной пользой речи, организующей социальные взаимоотношения и трудовые процессы людей.

Знал бы Алексей Максимович, что "древние рабочие люди" могли шутя поднять всё это здание со всеми делегатами и перенести его куда-нибудь в Замоскворечье, чтобы не портило архитектурный ансамбль… Так что мимо, дорогой друг. Я облегчённо вздохнул.

Далее Буревестник поминал зачем-то епископа Беркли, Христа, Микулу Селяниновича, Арсена Люпена, Тиля Уленшпигеля, Ивана-Дурака, Ивана же Грозного, Нестора Кукольника, Пирпонта Моргана… Эрудиция у него была чудовищная. Потом он обрушился на Достоевского и объявил, что Фёдор Михайлович нашёл свою истину в зверином, животном начале человека, а под конец своей бесконечной речи потребовал немедленного написания "Истории фабрик и заводов", причём в качестве положительного примера привёл Марию Шкапскую. Бедная Маша, подумал я и толкнул локтем в бок соседа: "Однако, не спи, Иван. Неприлично…"

Доклад длился три часа, а показалось - десять. В перерыве был а-ля-фуршет. Иван побежал к каким-то московским знакомцам, а я, наполнив свою тарелку всякой всячиной, нашёл место за дальним столиком и принялся разглядывать присутствующих. Членов президиума ждать здесь, разумеется, не приходилось: бесклассовое общество никак не могло построиться. А мне так хотелось поближе разглядеть Алёшу Толстого… В президиуме он сидел с преувеличенной уверенностью, как безбилетник, проникший в приличный театр. Мариэтта была мне не интересна во всех смыслах, равно как и Чуковский, а вот с Эренбургом, скажем, хотелось бы обменяться некоторыми соображениями относительно белокыргызской поэзии. Или подстеречь его в Париже?…

Совершенно седая Ольга Дмитриевна Форш, проходя мимо, посмотрела на меня очень внимательно, покачала головой и что-то сказала своему спутнику. Наверное, она нехорошо подумала о Гумилёве. Я подчёркнуто светски поклонился и даже стукнул несуществующими каблуками мягких ичигов, отчего Ольга Дмитриевна покачнулась и повлекла своего спутника дальше. Уж не знаю, что ей почудилось…

Странное дело: покойником здесь был я, но именно я-то и смотрел на них на всех, как на мертвецов. И, пожалуй, впервые почувствовал, что запах разлагающегося Слова - отнюдь не метафора.