Какой это идиот сказал, что Бог, когда создавал время, создал его достаточно? А? Вот и я тоже не помню. Пословица? Может быть, и пословица, только и пословицы кто-то когда-то сочинял… Так вот, создал-то он его достаточно, а распределил чересчур уж неравномерно. Ну, согласитесь, бывают дни, недели, месяцы, без которых вполне можно было бы обойтись. То есть живёшь, конечно, и даже получаешь удовольствие, но если вынуть из этого потока сколько-то часов или дней - ты и не заметишь. А бывает наоборот.

Мне бы тогда дня четыре. Три. Всего только три. И я бы успел разобраться в ситуации, и что-то сделать, и было бы теперь всё по-другому…

Даже два. Согласен на два.

Было бы лучше?

Кто знает? Но Игнат наверняка остался бы жив. А это много значило для всех…

Не так. Не так. Это правда, но это не вся правда. Потому что время от времени я совершенно по-детски начинаю прокручивать в памяти те события - и всегда неизбежно прихожу к вопросу: а вот если бы сейчас была возможность отдать всё, что у тебя, сукина сына, есть - но взамен Игнат остался бы жив?

И я точно знаю, что отдал бы всё, последние штаны бы с себя снял…

Ни секунды не пожалев об этом.

Что интересно, в то время мы не были такими уж друзьями. И не могли быть. Он богатый - я так, серединка на половинку. Он фермер - я городской. Он нанимает меня - я на него работаю, потом расплатились и разбежались. Согласитесь, что на таком фундаменте дружбу не построишь.

А кроме того, я знал, кем был он - а он не знал, кем был я. Он - Игнат Снегирь, один из Тысячи, личный номер 094.

Я же - 1001-й. Поэтому он знал меня только как Севера. Я был для него семейным поверенным, потом учителем его дочки - ну и так, по мелочам…

Этим, собственно, все наши взаимоотношения и исчерпывались. Только потом, со временем, очень не сразу, я понял, что то место, где был он, так ничем и не заполнилось. И понял, кого я потерял и кого мы все потеряли.

То есть понятно, что тут ещё и в Кумико дело… но нет, не только. И даже не столько. Хотя и Кумико… да.

Нельзя сказать: всё началось в такой-то день. Поскольку и до того что-то продолжало происходить, и после - начиналось. Но тот день был действительно какой-то очень плотный и нервный, бывает такое. Будто все чуяли что-то неприятное там, впереди, а понять, что это такое, не могли.

Половину того дня я провёл в школе - вернее, с учениками, - потому что учебный год хоть и кончится завтра, а умения лишними никогда не окажутся.

Хотя и не все, конечно, так думают…

У меня было два класса своих: девочки средние и мальчики старшие, - и два, которые мне подкинула Тео, Теофила, человек хороший, но учитель так себе, и я даже знаю, почему: она в классе начинает играть придуманную роль, и дети это чуют. Они всё чуют.

Тео, как и многие в Дальнем, подрабатывает на ферме, и её постоянные наниматели, Шульце, прислали в школу письмо, что урожай созревает немножко раньше обычного и сбор приходится назначать вот буквально на завтра. Директор вошёл в положение, я тоже вошёл в положение, и Тео упорхнула.

Наверное, надо было мне ничего не выдумывать и тупо провести уроки, что-то рассказать или дать контрольные, и всё, и всё, война окончилась, всем спасибо! - но вот стукнуло в голову моё обычное, и я устроил Малую игру, этакую разминочку перед Большой: повёл классы в старый эллинг «ТехноБотаники» братьев Титовых, в нём уже лет десять ничего не выращивают, сквозь дыры в крыше видно небо, стены оплетены сухой одичавшей лианой, пол в провалах, и слышно, как глубоко внизу, в холоде и тьме, течёт вода - в общем, и места для игры хватит, и антураж подходящий. И ещё важный момент: ходить сюда ребятишкам одним строго запрещено, так что если помощники шерифа Падалки кого поймают…

Вот после Большой игры пороть их будет нельзя. Пока ещё - можно.

И не могу сказать, что я категорически против такого порядка вещей.

Хотя и говорят некоторые, что, мол, одичали мы тут, в пещерные времена откатились… Да, в пещерные. Когда в шкурах ходим, когда и вовсе голышом. Только не сами мы откатились.

Откатили нас. И мы знаем, кто. И знаем, почему.

И ещё спросим за это, придёт время.

Это мой пунктик, согласен. И ребятишки мои это хорошо знают. Пока мы шли - мимо стадиона, через базар, по улице Слесарной к Кривому мостику (под которым проходит единственная в Дальнем мощёная плитами дорога - от причалов к Китайским кварталам), а потом, огибая Форт Ньёрд и мастерские - наверх, на Лысую горку (единственное, кстати, место в окрестностях Дальнего, сплошь поросшее орешником и фисташкой), - в общем, пока мы шли, меня всё старались раскрутить на рассказы о последней войне, а я не давался.

Ну, очень старались ребятишки. Из шкурок выскальзывали. Почему так старались Подколодные, скоро стало понятно, а вот почему остальные…

Я ведь не так чтобы знатный рассказчик. Я слишком много всего помню, и помню слишком точно, со слишком многими деталями, чтобы хорошо рассказывать. Надо выдумывать, чтобы людям было интересно. К тому, что помнишь, надо относиться легко. Вот Армен - тот рассказывает хорошо. Заслушаешься. Целый вечер можно сидеть и слушать. Пить что-нибудь вкусное - и слушать.

Опять же, Армену есть что рассказать. И ему можно это рассказывать, вреда уже никому не будет. А мне всё ещё нельзя.

Поэтому я, как правило, пересказываю то, что слышал от него, от Снегиря, от Ли Чена, от Генерала…

Увы - беспощадно выкидывая всё то, что они добавляют «для интереса». Я не в состоянии заставить себя повторять эту чушь. Понимаю, что веду себя некрасиво, но - «язык мой - враг мой». Ничего не могу поделать.

В общем, я как мог, оборонялся, ребятишки со всех сторон атаковали - и, хотел я того или нет, а когда мы оказались перед проходной, я уже довольно долго и подробно объяснял ребятишкам, почему та последняя война, известная как «Война Тысячи Бессмертных», называется в узких кругах «Войной В Посудной Лавке». Поскольку-де воюющие стороны ступали осторожно и тыкали друг в друга осторожно, дабы не повредить витрины и хрусталь, не потревожить фермеров - и, упаси боже, не напугать драконов…

Так ведь оно, в сущности, и было. Я узнавал: даже многие жители Ньёрдбурга в те дни ничего не заметили, а ведь именно в Ньёрдбурге в конце концов всё сошлось, там самое страшное напряжение было, и ребят там больше всего погибло, и победить мы там могли, но вот - не сумели…

Ограда вокруг «ТехноБотаники» была дырявая, я уже много раз говорил об этом на форуме, но без толку. Форум тут же поручал Падалке исправить положение, Падалка брал под козырёк, пару дней поцы с мотками проволоки и молотками заделывали какие-то дыры, и всё кончалось тем, что дыр становилось меньше на треть. Зато - как символ непроницаемости - в ограде были ворота, в воротах - будка, в будке сидел страж с дубинкой. И, судя по грибам в колее, на чём-то колёсном через ворота не проезжали уже дней десять. Разве что на самокате…

Стражем на этот раз оказался дед Кепке, его сын, Генрих, несколько лет в нашей школе поработал, а сейчас перешёл в университет - который считается, что находится в Дальнем, а вообще-то до него от города пешком два часа. Сам Генрих читает химию и какими-то прикладными исследованиями занимается, а жена его, Сара - из иммигрантов, она преподаёт языки.

И, как я понимаю, имми в университете собралось уже немало…

Есть такая древняя поговорка: «битому неймётся». Это про нас.

А дед Кепке, сколько я его помню - то есть лет тридцать, так возле «ТехноБотаники» и остаётся. Был техником, инженером, теперь вот - сторожем.

Мы поздоровались, обменялись мнениями, он пересчитал моих по головам (хорошо, не стал имена переписывать, а ведь положено) - я передал привет и пожелания для Генриха и супруги, многолетия им, и мы с ребятишками - общим числом тридцать две головы плюс моя бестолковая - проследовали на территорию.

Я выстроил ребятишек полукругом и начал было объяснять им, как играем и что должны получить в конце игры, - и тут моё внимание привлекло странное поведение Подколодных. Они слишком уж внимательно меня слушали, глазами ели - а с чего бы им такое рвение проявлять, как раз с ними-то похожим тренингом я занимался совсем недавно, неделю назад. Старательно глядя мимо них, я проследил, куда они косят глазом. Это был большой инструментальный сарай из волнистого пластика весёленькой жёлтой расцветочки, местами облезшего до стеклоосновы, местами проломленного насквозь. Из-под закрытых ворот выходили рельсы и, извиваясь, тянулись к обрыву.

- Волками назначаются… - я страшными глазами обвёл ребятишек, как будто бы делая выбор только сейчас, экспромтом, хотя давно уже наметил, кто будет «волками»; это был маленький спектакль, я нарочито переигрывал, а они понимали. - Мэй Линь, встань сюда… Кароль… Гранит… Герман… Руслан… ну и Ван Ту для комплекта. Остальным… считаю до ста! Время пошло.

Остальные - которые «не-волки» - метнулись к эллингу.

- Ладно, - сказал я «волкам», - Гранит, ты считай пока, не торопись, а я отойду на минутку.

И - направился к сараю.

Подколодные издали неслышимый миру вопль.

Подколодные переплюнули сами себя. Такого даже я от них не ожидал. Хотя, казалось бы, уж мне-то положено было ожидать от них всего.

Да. Ребятки сумели меня удивить.

Я стоял и смотрел, не в силах оторвать взгляд, когда сзади пролился свет и послышались шаги. Оборачиваться я не стал, дождался, когда Подколодные поравняются со мной. Коротко посмотрел на них, покачал головой. Держались мальчики хорошо, но где-то внутри себя виновато приседали.

Волчата, ожидающие взбучки от вожака.

- Где взяли чертежи? - спросил я.

Они переглянулись.

- Ну… - сказал Руслан и замолчал. - Чертежи… да, в общем… Нигде. То есть…

- Сами, - коротко сказал Герман. Он не отличался разговорчивостью.

- Сами, да, - подтвердил Ван. И показал в угол, где, прислонённые к стене, стояли большие листы картона.

- Понятно, - сказал я. - А идея чья? Или общая?

- Наша, - кивнул Герман.

- А что закон говорит?

- Да мы бы к обрыву и близко!… - выдохнул Руслан. - Честное слово. Мы же всё понимаем.

- Ну да, - согласился я. - Всё понимаете. Только поделать с собой ничего не можете… Пошли. А то там неловленные…

До дыры в стене дошли молча. Потом Герман не выдержал.

- Учитель. А что теперь с этим… - он показал рукой, - будет?

- Разберёте, - сказал я.

- Но ведь…

- Но ведь - что?

- Если крылья прозрачные…

Я их обнял за плечи. Всех троих. Они не вырывались.

- Слушайте, вы. Первопроходимцы. До вас, знаете, сколько было таких умников? Человек сорок. Прозрачные… Это для нас они прозрачные, а для драконов - оранжевые. И я вам, по-моему, всё это рассказывал ещё год назад. Ничего летающего, что хоть отдалённо похоже на дракона! Ничего! Вбейте в свои литые головки: ничего с крыльями! Всё, пошли, пошли, вы волки или кто, драть вас некому?!.

Я выпихнул их наружу, а сам ещё раз оглянулся назад. Самолёт стоял очень беззащитно, вскинув крылышки и криво улыбаясь красным пропеллером. Он как будто догадывался, что ему никогда не видеть неба, и жалел об этом, и в то же время понимал, что - ну, не судьба.

Так вот, о Кумико. Вообще-то она вертела своим двоюродным братишкой как хотела. Младшие сёстры довольно часто это делают: крутят как хотят. А Кумико просто бредила драконами. И однажды просто-таки заставила братишку помочь ей сделать летающего дракончика - из тонкой лозы и бумаги. Получилось очень похоже, взрослые это дело проспали (в прямом смысле!), потому что малыши - а Кумико ещё в школу не ходила, Гагарин только первый класс закончил - встали до рассвета и пронесли самоделку через все кордоны - и запустили над самым обрывом. И беда, естественно, случилась: увидел парящее чудо маленький годовалый дракончик - и бросился на него. Налетел, победил, но запутался в бечёвке и свалился, вывихнул крылышко. У маленьких же крылышки совсем ажурные, непрочные. Подоспел Игнат, почуявший неладное. С предчувствиям у него всегда всё было в полном порядке - другое дело, что иногда он поступал наперекор. Но не сейчас, не после смерти жены… Освободил он дракончика из пут, Гагарину обещал ремнетерапию, вывихнутое крылышко вправил, пустил малыша гулять - и вот уже совсем было хорошо всё закончилось (пятясь, пятясь, под навес, авось не заметят…) - заметили. Спускаются двое взрослых, один совсем старый, уже белёсый весь, второй помоложе, серый, - и серый сейчас же к дитю своему, выяснять, что и как, а белёсому и выяснять ничего не надо… Снегирь говорил потом, что никогда так не бегал, в три прыжка до дома долетел, подвал успел открыть, ребятишек туда швырнул, прислугу, гости какие-то ночевали - тоже в подвал… И сам успел, и запереть успел.

Ну, устроили ему тогда драконы весёлую жизнь. Трое суток из подвала никого не выпускали, коров сожрали, овец сожрали, все крыши снесли, все окна повыбивали, все двери… Пол - который над подвалом потолок - разобрать пытались, но не смогли, крепкие плахи Снегирь положил, добротные. С фермы Линь Фу, она как раз мимо проплывала, это безобразие наблюдали, не вмешиваясь, понятно, - ну, они говорят, что никак не меньше дюжины драконов старалось.

Спасло Снегиря с домочадцами то, что совсем рядом началось Цветение. Драконы рванули туда - а после Цветения и всех драконьих приятностей, которые Цветение сопровождают, им было не до каких-то там жалких обидчиков…

То есть это Снегирь так думал. Просто забыл про того малыша с вывихнутым крылышком, которому на Цветение и по возрасту-то рановато было. А малыш ничего не забыл. И когда через год - день в день! - Кумико летала на велосипедике, можно сказать, в двух шагах от фермы, на неё набросился молодой дракон. Точнее, дракониха.

Хорошо, Кумико дракониху вовремя заметила и сумела отклониться. Велосипед у неё был очень хороший - из тех, что специально сделаны для гонок. Игнат его, можно сказать, по ошибке купил: думал, детский. А он просто небольшой. Но Кумико его хорошо освоила и носилась по округе, как какой-нибудь дикий пастушок по горным пастбищам. Вот на неё молодая дракониха и накинулась…

Сначала Кумико пыталась, как положено, под деревьями прятаться - да там, на грех, три сухие яблони на всю округу. Тогда она увернулась и стала удирать к обрыву, думая там отсидеться, вплотную возле стены - дракон к стене не подлетит, крылья ему дороже добычи. И всё бы у неё получилось, но чуть-чуть скорости не хватило - дракониха молодая была, проворная, быстрая: дотянулась крыльевым когтем, царапнула оболочку. Кумико не сразу заметила, что газ выходит, да и заметила бы, так что? В общем, под обрыв она нырнула, от драконихи между скал ушла - а выбраться обратно подъёмной силы уже не хватило.

Я всем вбиваю в мозги: если припекло, быстро сообразите, где вас в первую очередь станут искать - и ждите там. Но сейчас это не сработало бы: на стене ей было не зацепиться, а если и зацепиться, то не провисеть долго, а под стеной болото, и уж там-то точно не выжить. И Кумико решила тянуть вперёд сколько можно, потому что помнила - километрах в сорока к югу есть несколько старых возделанных цветочных плантаций, а значит наверняка люди там рано или поздно появятся. И учтите, всё это прокручивает в голове девятилетний ребёнок, который только что избежал одной смертельной опасности и тут же оказался перед лицом следующей, не менее смертельной…

Сорок километров Кумико не протянула, газ из баллона вытек, она опустилась на одних пропеллерах прямо в кроны «кошачьих лапок», и повезло, что падать пришлось всего ничего, да и на мягкий мох. Скалы-перья, на которые она ориентировалась и к которым летела, сразу пропали из виду, а небо было затянуто дымкой, которая почти всегда висит над низинами. И этот ребёнок, совершенно не паникуя и не плача, решает ждать ночи, потому что ночью луны будут видны и сквозь дымку, а значит, можно понять, куда идти… Похоже, общение с Гагариным не прошло даром. Хотя отношения у них, повторяю, были не самые простые.

Такие картины почему-то запоминаются чуть ли не на всю жизнь, и потом ты по ним узнаёшь, что началось (или закончилось) что-то этапное, что-то неимоверно важное. А картинка запоминается сразу. Такой вот феномен.

Сродни вещим снам, как я про них слышал. У меня-то вещих снов не бывает, потому что у меня не бывает вообще никаких снов. Почти никогда. Два-три раза в год. Побочный эффект. Один из.

Но если что-то вдруг приснится, то… Не хочу об этом.

(Мнимую бессонницу - это когда тебе снится, что ты не спишь, - я за сны не считаю. Я про то, что случается сверх этого.)

Вот эта картина: солнце, перевалившее зенит, и в небе ни облачка, только пара истрёпанных ветром следов от патрульных катеров. Под ногами сухой суглинок желтоватого оттенка, и осколочки кварца и пирита сверкают изо всех сил. Пучки сухой травы. Справа от меня ободранный эллинг, сквозь полупрозрачные листы обшивки проступают чёткие или размытые сложнопереплетённые тени высохших лиан, а там, где листы сорваны, лианы выпирают наружу, как пружинная сетка из прорех старого матраца. Слева от меня - жёлтый сарай, от которого к обрыву тянутся рельсы. Рельсы давно никто не правил, они покоробленные и проржавевшие. Между рельсами охотнее, чем в других местах, растёт трава; почему? В траве резвится табунок жабок - маленьких, размером с фалангу пальца. Ребятишки мои, истомлённые тяжёлой игрой и недовольные её результатами, стоят кое-как, с трудом сохраняя почтительность; на лицах желание бросить всё и поскорее разбрестись. Так оно и будет сейчас. И дед Кепке, в синей потёртой униформе, прихрамывая, всё идёт и идёт к нам, не приближаясь, идёт и идёт, в руке у него телеграмма, я стараюсь прочесть её издали, не получается, пальцы как раз закрывают текст, поэтому я жду вместе со всеми, а он идёт и идёт, прихрамывая, но не приближается…

Такой вот бред.

…Потом он всё-таки подошёл.

Тине я оставил записку. Хотел оставить. Дописывал, когда она вошла.

- Далеко собрался? - спросила она с порога.

- Труба позвала, - сказал я. - Снегирь арестован.

Она пересекла комнату и встала у окна спиной ко мне. Стояла так с минуту.

- Ладно, - сказала, не оборачиваясь. - Но если я узнаю…

- Не узнаешь, - сказал я.

- Думаешь, ты такой ловкий?

- Не заводись. Просто нечего узнавать.

- Ну, конечно, нечего… Ладно. Береги себя. Когда тебя ждать обратно?

- В лучшем случае - дней десять на всё…

- Значит, двадцать. Хорошо.

Она подошла ко мне, позволила себя обнять и даже кашлянула, будто чем-то чуть-чуть поперхнулась.

Любят ведь не за что-то, правильно? Любят скорее вопреки.

Собака перевалила край обрыва - сначала её приподняло, потом бросило вниз. Я выровнял полёт и поёрзал, устраиваясь поудобнее, чтобы не затекала шея. Раньше у меня был такой специальный воротник-массажёр, но его выпросил попользоваться директор школы - и как-то всё забывает отдать. А я всё забываю напомнить…

И я ведь ему не сказал, что улетаю.

Ладно, Тина скажет.

Тина…

Я думал, она выйдет во двор или хотя бы на веранду - помахать рукой. Но Тина не вышла.

Странно всё это, думал я, выставляя меж тем на карте курс; зачем? - зачем-то; по привычке, скорее всего. Промахнуться мимо Седьмого поста, он же Седьмая станция, он же просто Семёрка, теоретически можно - но очень трудно. Мешают скальные стены - хребет Мировского к югу и Стена скелетов к северу. Между ними Сильвиев проход - тот, через который лежит путь парома; Семёрка расположена перед самой Стеной скелетов и чуть-чуть севернее прохода. Таким образом, отклонившись немного, я снова почти возвращаюсь к паромной трассе…

Солнце стояло низко и почти точно за спиной; вершины хребта Мировского, острые, заснеженные, будто висели в зеленеющем небе, и из-за них поднималось Кольцо, яркое и твёрдое, этакий мост от горизонта до горизонта, - и Башня, сейчас просто сверкающая. Было отчётливо - и безо всякого приближения - видно, как по ней снизу вверх скользит искра: наверное, очередной контейнер с концентратом уходил на орбитальный завод, концентрат лучше перерабатывать в невесомости…

Так вот, странно всё это: серые показались мне не серыми, а артистами, играющими серых в каком-то в меру бездарном бродячем театре; а фермер уж точно был не фермер, зуб даю - эту морду забыть нелегко: Пауль фон Белофф, оперативник Канцелярии, моё последнее на войне - и единственное невыполненное - задание… Кто-то кого-то здесь пытался надуть, и будь я посвободнее, остался бы полюбоваться - из чистого любопытства, - но мне нельзя было задерживаться, потому что Игнат Снегирь арестован по тяжкому обвинению и ждёт суда. И я, прокручивая в памяти всё, что знал о Снегире и его делах, не мог понять, с какой стороны к нему подобрались.

То есть охотников разобраться со Снегирём было невпроворот, и это понятно, но службу безопасности у него ставил ещё покойный Ли Стеценко, потом её совершенствовали те, кого Стеценко поднатаскал, - а главное, Игнат твёрдо придерживался простой идеи, что лучше десять раз упустить выгоду, чем один раз хапнуть криво. У него не было проблем с властями, и у него были, конечно, проблемы с серыми и с триадами, но - строго в рамках понятий, не придерёшься. И шерифы, и мастера промеж себя называли его «Тефлоновым валенком»…

Вряд ли за те семь месяцев, которые мы не виделись, он изменил своим привычкам.

Даже когда те залётные беспредельщики - мы так и не узнали, кто они и откуда, и я подозреваю, что среди них был по крайней мере один землюк, скорее всего, солдат-дезертир, - когда они захватили Кумико и вели себя нагло, Игнат в точности соблюл «сказку», все пункты этого неписаного - естественно! - кодекса отношений фермеров и «серых». Он вёл себя сдержанно, вежливо - и никого не убил сам.

Солнце (не настоящее Солнце, конечно, а наше, именем Каффальджидхма, Гамма-2 Кита, - но попробуйте-ка это выговорить!) почти село, сейчас почти без сумерек упадёт ночь; троелуние начнётся часа в два ночи, но это не страшно, мне и так достаточно света… И в последних лучах зари, когда на несколько секунд над точкой заката вспыхнуло ложное солнце, похожее на лужицу расплавленного стекла, я увидел далеко справа от меня паруса парома, того самого, который ушёл утром и на котором я мог бы сейчас лететь, приди телеграмма вовремя. Но теперь всё: я его обогнал и уже понемногу начинал отыгрывать потерянное время. Его невозможно будет отыграть достаточно, но хотя бы десять часов. Или двадцать. Или даже сутки, если всюду будет попутный ветер…

Когда она проснулась, рядом с ней лежала лесная волчица, придавив тяжёлой лапой. А волчата хотели с ней играть, но волчица не позволяла им, потому что Кумико спала. А когда Кумико проснулась, волчица принялась её умывать мягким лиловым языком…

Я не знаю, и никто не знает, почему лесные волки, эти огромные страшные хищники, для взрослого человека смертельно опасные - шансов одолеть волка нет, от него можно только спастись на дереве, - почему они испытывают нежность к человеческим детёнышам. Случай с Кумико не первый и не единственный, их описано довольно много. Такое впечатление, что волки заводят человечков подобно тому, как люди в городах заводят щенков. Сначала как игрушку, потом как члена семьи… Пишут, что некоторые дети провели в волчьих семьях по году, а то и больше. И был жуткий случай на юге, когда волки подобрали и пытались выходить мальчика, сборщика Цветов, пострадавшего от пыльцы. Выходить они его не смогли, мальчик умер, и волки закопали его и потом охраняли его могилу, не позволяли к ней подойти…

Кумико прожила у волков восемь дней. Однажды она увидела, как над головой совсем низко проплыла ферма. Тогда Кумико переобняла всех волков, всех волчат, с которыми играла, и пошла туда, куда улетела эта разноцветная связка шаров. Как раз и дымка стала легче, сквозь неё просвечивало солнце - большим красноватым кругом. Кумико шла до ночи. Ночью небо очистилось, и стали видны все три луны, сошедшиеся вместе, а потом в их свете она увидела ферму, стоящую на якоре. И только потом - скалы.

На скалах сидели драконы - один большой и двое поменьше…

Когда я подлетел, на всём острове не было ни единого огонька, лишь ветряк и причалы светились зелёным - этакий детский рисунок флюоресцентным карандашом на чёрной бумаге. Я сел поближе к заправке, намереваясь не задерживаться ни минуты. Однако ноги и поясница затекли, поэтому я заставил себя походить, побегать и попрыгать - минут пять-семь, я думаю, - и только потом залить бак и взлететь. И, как оказалось, задержка эта вышла мне очень кстати.

Старик Денисов потерял на последней войне двух старших сыновей, и общаться с ним было непросто: всех выживших он подозревал в том, что они виноваты в их смерти. Может быть, он и сам себе не отдавал в этом отчёта, но со стороны - невозможно было не почувствовать исходящую от него, как тяжёлый стариковский запах, неприязнь. Правда, уже года два он не покидал свою комнату наверху, мало кого узнавал и ничего не хотел. Поэтому я весьма удивился, когда внук его, Мишка, перегнулся через перила лестницы и позвал:

- Дядя Север, там дедушка вас зовёт, сказать что-то хочет!

Мы переглянулись с Артёмом. Пока поднятые по тревоге механики меняли движок Собаки на новый (то бишь попросту исправный), я рассказал ему о проблемах со Снегирём, а он в ответ показал мне последние трёхстолбовские и ньёрдбургские газеты, где об этом же говорилось подробно, эмоционально и бездоказательно. Я пробежал статьи, не вникая в суть, а просто запомнил как есть - чтобы на последнем отрезке пути прокрутить и обдумать.

(И это хорошо, что я их не прочитал сразу - потому что подпись «Гагарин Бланш» под парой самых грязных и самых разоблачительных статей меня очень смутила бы - и я потратил бы время и мозговой ресурс совсем не на то…)

Старик сидел в плетёном кресле-качалке, вцепившись огромными узловатыми пальцами в оконечности подлокотников. Почему-то именно эти огромные пальцы с жёлтыми лопатообразными ногтями меня если не испугали, то поразили. К этим пальцам подошло бы тело раза в три крупнее, чем то, которое костляво свисало сейчас с высоко - выше головы - торчащих плеч. Острые плечи, голое пятнистое морщинистое темя, глаза под тяжёлыми веками и выпяченные вперёд под пергаментными губами челюсти (все зубы на местах) - делали старика Денисова похожим на уснувшего дракона.

Но этот дракон не спал.

- Тёмка, - просипел он, и Артём тут же принял позу готовности: одна нога вперёд, другая назад, ухо направлено на источник команд. - Тёмка, я Севера - одного позвал. Закрой дверь и покарауль там, чтоб никто не подслушал…

Фраза, наверное, для старика была слишком длинной - последние слова шелестели еле слышно.

- А ты иди сюда… садись вон…

Я подвинул лозовый стул, сел боком, опершись об округлую спинку левой подмышкой, спрятал ноги под стул.

- Слушаю, Лев Никитович.

Он слегка приподнял веки. Глаз под ними я так и не увидел.

- Слушаешь - это хорошо… мало кто из вас, молодых, слушать умеет… да ещё не перебивать при этом…

Он сделал паузу, как бы и приглашая перебить; я не воспользовался.

- Кольку и Петра ты знал…

Хм. Знал ли я старших младших Денисовых? Вопрос не простой - поскольку оба они перед войной и в самом её начале участвовали в саботаже, а значит, были насквозь и перекрёстно законспирированы и легендизированы. Таким образом, всё то, что я про них знал, могло оказаться откровенной дезой. Кажется, они были задействованы в контрабанде оружия непосредственно с орбиты, в создании подземных хранилищ - и погибли, перебрасывая партию груза из одного такого хранилища в Дальний. Обломки их дирижабля потом нашли, а что от самих ничего не осталось - так ведь на то и таига. Там ты или живой, или - никаких следов.

- В лица ты их должен помнить…

Да. В лица я их помнил. Вернее, мог вспомнить в любой момент.

- Говорили мне, что видели их после. На юге где-то. В синем.

В синем…

- А кто это говорил?

- Да тоже синий один…

Было над чем задуматься. Синие - это официальная (можно сказать, оккупационная) администрация, полиция, тайная полиция и сборщики налогов; их ставят землюки и землюки же снимают, когда вдруг те им чем-то не возндравятся. Если братья с самого начала были с ними связаны… а с другой стороны, до войны многие из синих принимали участие в саботаже… Да и доверять сегодня показаниям какого-то не известного мне синего я бы не стал - по самым общим соображениям.

Дед же Лев Никитович оказывался в положении сложном: если парни живы, то он обязан так или иначе помянуть их в завещании, иначе документ легко опротестовывается, Артём признаётся узурпатором и несёт наказание, будучи, что называется, ни сном ни духом. С другой стороны, если старшие сыновья погибли-таки, то признание их наследниками - дело ещё более опасное, поскольку вызовет недовольство и праведный гнев прочих умерших, в завещание не попавших…

Дед опустил руку, поднял с пола тряпичный свёрток, протянул мне.

- Держи, - сказал он. - Считай это авансом…

Аванс был неплох. На семь лет урановых рудников с конфискацией. Плюс две коробки патронов. Итого лет десять…

- Спасибо, Лев Никитович, - сказал я. - В общем, что смогу - сделаю.

- А ничего другого… я и не хочу…

- Но быстро не выйдет.

Он слабо кашлянул и недовольно поморщился. Потом махнул рукой - иди, мол.

Рано утром - солнце ещё не взошло - я посадил Собаку на общественной стоянке городка Три Столба, пристегнул её цепочкой к парковочному блоку, сунул в него медяк - и пошёл к шерифу.

Три Столба называются так по имени скал, возвышающихся над городком. Скалы эти - излюбленное место для парашютистов; они достаточно высокие, метров под двести, отвесные, и под ними есть свободное место, где можно безопасно приземлиться. Когда-то здесь была школа драконщиков, но потом учитель, Артур Ак-кам, исчез (и, скорее всего, погиб), а школа, естественно, самораспустилась.

Конечно, на пользу округе это не пошло…

Впрочем, городок не бедствовал, всё-таки близость Башни имела значение. Все города и посёлки, расположенные вокруг Башни, как-то скверненько богатели за счёт торговли - и той мизерной контрабанды, которая ещё просачивалась сквозь щели. В отличие от остальной планеты, где давно уже забили толстый железный болт на прародину и выстраивали жизнь вполне самостоятельную.

Что, надо сказать прямо, было не просто. Жизнь получалась скудная. Главную роль в скудости играла энергия - точнее, её отсутствие…

Нет нефти, практически нет приличного угля. Местами есть горючие сланцы, но они такого качества, что перед тем, как сжечь, их нужно переработать. Древесина большинства местных деревьев не горит, а в лучшем случае тлеет - после того, как её просушишь. Да, во многих местах выращивают земные деревья и из них делают древесный уголь - но этого едва хватает на нужды химии и той минимальной металлургии, которая ещё осталась, и особых перспектив увеличить производство угля не предвидится - по крайней мере, в обозримом грядущем. Практически нет рек, вода впитывается в пористую породу, и если течёт, то под землёй. Да, дуют ветра, но даже если все удобные места утыкать ветряками, это даст нам процентов десять от потребного - при самом оптимистическом раскладе. Я считал, и у меня получалось гораздо меньше. Да, можно добывать торф. Торф горит прекрасно. Добывать торф опаснее, чем собирать пыльцу… однако же - приходится идти и на это.

Кажется, я перечислил всё.

Можно не напоминать, что разработка любых источников энергии, которые по технологии чуть-чуть сложнее ветряков или паровых котлов, нагреваемых с помощью вогнутых зеркал, нам строго запрещена? Можно? Спасибо.

Уран, например, у нас есть, и его немало - а толку? Нет, хорошо, конечно, что он есть, из урановых руд мы добываем гелий, без гелия нам никак… но сам уран мы перерабатывать и не можем, и не имеем права.

Так что живём мы на привозном «топливе» - ядернокаталитических элементах, тех самых стержнях, разлагающих простую воду на кислород и водород. Без них нам труба. Не протянем и месяца.

Земля же - а тем более все остальные планеты - живут на нашем концентрате… Без него - труба им. Не протянут и недели.

Получается баш на баш. По полной справедливости. По такой справедливости, что аж зубы крошатся…

Обе городские газеты, «Молния» и «Хозяин», располагались в одном коридоре дверь в дверь, пользовались одной типографией - и при этом смертельно враждовали. Репортёры, разумеется, писали и в ту, и в другую - правда, под разными именами.

Например, Гагарин в «Хозяина» писал как Гагарин Бланш, а в «Молнию» - как Виола Кетчер. Поскольку «Хозяин» был газетой респектабельной, а «Молния» обожала скандалы.

Я не очень рассчитывал застать поганца здесь, волка ноги кормят, но я рассчитывал хотя бы выяснить, где он может быть. Меня неплохо знали в обеих - и уж такой-то информацией могли поделиться.

Сначала я сунулся в «Хозяина» - и немедленно окунулся в разборки.

- Ну, чего тебе ещё?

- Вы когда строчки будете считать? Хвост.

- Большой?

- Двадцать одна.

- Вынимай пробелы.

- Вынул давно.

- Заголовок в одну строку перебери.

- А толку? Всё равно хвост. Сокращать надо.

- Как я тебе сокращу? Заказной материал, отощаем неустойки выплачивать. Развёрстывай в две колонки.

- А свиноводство куда?

- Хм… Тогда так. Заказуху - на чердак, свиноводство - в подвал…

- Без макета перевёрстывать не буду.

- Ну что ж ты такой вредный, Михалыч?

- Сказал - не буду. Сяоянь, пиши перевёрстку по вине редакции.

- Да будет тебе сейчас, будет макет…

- И свиноводство целиком не встанет.

- Это уже моя забота. Ставь, сколько влезет. Остальное - в следующем номере пойдёт.

Я кашлянул, и все трое - редактор, метр и наборщица - уставились на меня так, словно я только что нагадил в углу.

- Э-э… - начал я, вдруг под этим взглядами изрядно оробев. - Гагарин…

- Вы что?! - редактор встал. - Вы что, не понимаете - люди работают! Здесь - люди - работают! И не смейте отвлекать! - он сорвался на взвизг. - Всё - в письменном виде! Ящик у двери.

- Но мне только…

- Вон отсюда!!!

Хм. Наборщицу я определённо где-то видел…

В редакции «Молнии» было тихо и пусто, на скамейке у входа, подобрав ноги, спал мальчишка-курьер, рядом с ним важно, обхватив ручками толстые пузики, сидели два маленьких друкка, дверь кабинета редактора украшал висячий замок с пломбой, а в общей комнате на шесть столов, развалившись вальяжно, сидел под вытяжкой Квинт Полуян (тот самый, который «В. Пепел» и которого выперли из столичной «Юности Эстебана» за серию разоблачительных репортажей о никогда не существовавших предпринимателях и чиновниках) - и курил костяную трубку. Судя по запаху, табак был контрабандный.

Увидев меня, он сразу сделал стойку - причём не меняя позы и даже не дрогнув веком. Настоящий охотник.

- О, - сказал он приветливо и чуть рассеянно. - А мы только вчера вас вспоминали. Типа, вот с кем надо бы пообщаться… - он медленно перетёк в деловую позу и как бы незаметно для себя положил руку на блокнот и карандаш. - Что вы обо всём этом думаете?

- Интервья не получится, Квинт, - сказал я, подходя поближе. - Хотя бы потому, что я ещё абсолютно ни черта не знаю - только что прилетел. И вообще я забежал, потому что ищу Гагарина.

Он посмотрел на меня странно.

- Север? Вы меня не разыгрываете? Ну… вижу, что нет. Вот это номер!…

- Квинт. Я слушаю. Очень внимательно.

- Многие хотели бы найти Гагарина… То есть вы вообще ничего не слышали?

- Старик, - сказал я. - Я вчера днём получил телеграмму в десять слов. Весь день и всю ночь я летел над таигой - а там газет не продают и радио не провели ещё. Что я мог слышать?

Он отложил трубку. Она продолжала дымиться.

- Да-да… Значит, так: последний раз я видел Гагарина дней двенадцать тому. Он хвастался, что напал на какую-то сногсшибательную информацию. Потом в «Ньёрдбургере» появились две его статьи о Снегире и триадах. А нашему шерифу передали целую папку с документами - на ту же тему. Шериф приказал вскрыть сейф Снегиря в банке…

- Ничего себе.

- Да уж. И там нашли много интересного, в этом сейфе. А на следующий день редакцию «Ньёрдбургера» взорвали, четверо убитых…

- А Гагарин?

- Неизвестно. Говорят, трупы страшно изуродованы, и я совершенно не в курсе, чем там закончилось опознание… В общем, Север, вам предстоят непростые дни. Слушайте, давайте договоримся: я вас буду оперативно снабжать всеми слухами, а вы мне дадите эксклюзивное интервью ещё до оглашения приговора? Скажем, поздно вечером накануне?

Я согласился.

Увы - не пригодилось…

В двух вещах я был уверен почти: что Снегирь не водил шашней ни с триадами, ни с нашими серыми сверх обычного необходимого минимума - то есть не мог наш шериф нарыть в его сейфе ничего такого, что дало бы ему возможность подвести Игната под суд; и что Гагарин не писал те статьи. Они были написаны вполне в его стиле, но - все характерные словечки и обороты Гагарина повторялись как-то слишком уж механически, без вдохновения.

А главное, я не мог поверить в его предательство…

Я говорю «почти», потому что послевоенная жизнь приучила меня ко всему, - но сейчас я, наверное, просто по обычаю избегал сглаза. Скажешь «уверен вполне» - и мироздание постарается сотворить с тобой такое, что потом мотаешь башкой, в глазах туман… ну и вроде того.

А пока, воленс-ноленс, шериф выкладывает передо мной объёмистый прошитый фолиант - материалы полицейского расследования. И приставляет ко мне дружинника, незнакомого вислоусого пузана с тату профсоюза грузчиков. Видимо, шериф полагает, что в случае чего этот парень просто завалит меня своей массой…

Я вспомнил, где видел наборщицу. В воздушном «городе развлечений» Фэньхундао, где наш с Кумико беззаконный медовый месяц чуть было не закончился совсем печально из-за моего так некстати начавшегося приступа. Так вот, она была там. Девушка для увеселений. Небесная Сяоянь…

Забавно. Где Фэньхундао, а где Три Столба. Что же она, сбежала сюда, чтобы начать честную жизнь? Если вы скажете, что такого не бывает, отвечу: как бы не так! - всё бывает. И, если бы не странная сцена в таверне на Семёрке, я бы так сам сразу и подумал. А сейчас подумал иначе: кажется, в мире снова начинаются тревожащие подвижки.

А с другой стороны, когда это мы жили спокойно?…

Ладно, не отвлекаемся.

Я открыл фолиант и начал методично перелистывать листы. С какого-то момента засёк, что страж мой напрягся и нервно сопит, но - решил его игнорировать. Пусть сопит.

Наверное, на неподготовленного человека, да ещё и члена профсоюза грузчиков, зрелище быстро читающего человека должно оказывать мозгодробительное воздействие.

Что сказать? Шериф был ни при чём. Имея такие материалы, он не мог не завести дела. Хорошо ещё, что он не пристрелил Игната на фиг в момент задержания. Потому что такие негодяи не должны топтать землю и поганить небо, и тому подобное.

Те, кто придумал и срежессировал этот спектакль, поработали на совесть.

Уже полгода шерифа бомбили жалобами на Снегиря: он-де навязывает честным мелким фермерам свои услуги по защите их от нападения серых - как на делянки и плантации Цветов, так и на сами фермы, которые уже сняли урожай и везут его к месту сбора. Так вот на тех, кто имел наглость отказаться от его защиты, и совершаются нападения.

(Кто бы мог подумать!)

На тех же, кто поддался на шантаж наглого богатея, никаких нападений не происходит, и это объясняется только одним: Снегирь вступил в сговор с серыми, и даже более того - стал одним из тайных предводителей серых, а может быть, и вообще самым главным - оберхохманом. И вот доказательства: фотография, на которой Игнат пожимает руку Армену Лупаро, и другая фотография, где среди шести мужчин двое, чьи лица на прилагаемых листках «Разыскивается», ещё тот же Армен - и Снегирь, что-то кому-то доказывает… Показания каторжников, уличающие негодяя всё в том же. И ещё, и ещё…

На первой фотографии должен быть ещё и я - вот здесь, рядом с Арменом. Но, видимо, не попал в кадр. И маленькая Кумико - её только что передали отцу, вот внизу видна детская рука, Кумико вцепилась Игнату в ногу и не отпускала совсем, он так с ней на ноге и ходил. Конечно, Игнат пожал руку спасителю дочери. Он никогда не был сволочью. А на второй - это встретились ветераны. 104-й, 227-й, 243-й. Да, 98-й и 512-й на каторге, и я толком не знаю, за что. За что-то. Наши многие уже после войны - или погибли, или пошли по каторгам. Ну, не жилось нам… И, конечно, 94-й, известный миру как Игнат Снегирь.

Этого материала шерифу было достаточно, чтобы открыть дело, арестовать Игната на две недели - и провести обыск в его домах, а также вскрыть сейф в банке.

Обыск жилья и прочих построек дал ровно ноль, а вот в сейфе нашлось множество всего необходимого: сорок тысяч мелкими непомеченными купюрами, подписанные чеки на три четверти миллиона, расписки и векселя от разных подозрительных персон, пять килограммов концентрата недозрелой пыльцы, «грюнсанда» - и разобранная кустарного изготовления винтовка для бесшумной и беспламенной стрельбы.

Уже этого хватило бы лет на сорок строгого, грести торф в болотах, но ребята решили подстраховаться: статьи в газетах, особенно в «Ньёрдбургере», показания свидетеля, что начальник охраны Игната куда-то звонил с трёхстолбовского телеграфа, клятвенно обещая с кем-то там разобраться и принять меры, и наконец на следующий день - взрыв в редакции…

Что же случилось с Гагариным? Я сильно тревожился. Но оставалось только ждать.

Я и ждал. Все документы дела я перегрузил в память и там крутил, сопоставляя даты, факты, мотивы… Нужно было найти какое-то особо слабое звено в цепочке обвинений, чтобы разбить его одним ударом. Таково уж наше судопроизводство - «да - да, нет - нет, а что сверх того, то от лукавого» (и я не утрирую - это я видел вырезанным по камню на фронтоне одного из судебных зданий, а именно - в Дореми); сомнения не трактуются в чью-то пользу, сомнения отметаются. Пока что я нужной мне откровенно слабой детали не находил…

За дверью продолжался допрос Снегиря - а я, его поверенный, не мог ему помочь. И хотя я не сомневался в силе и уме Игната, с одной стороны, и порядочности Шамиля - с другой, мне всё равно было не по себе.

…та фотография, на которой не оказалось ни меня, ни Кумико - неожиданно разбередила всё внутри, и пусть я и пытался полностью отрешиться от всего постороннего, не имеющего отношения к обвинению - или имеющее отношение слабое, косвенное, - иногда даже у меня ничего не получается…

Ничего.

А Кумико, когда её подняли в корзине наверх, когда позволили наконец одеться и напоили горячим сладким чаем с травами - уснула мгновенно и крепко, уснула там, где сидела, прижавшись к горячему боку водяного бака, здесь пахло, как в гараже - железом, резиной, смазочным маслом, озоном. Поэтому ей снился дом.

Потом кто-то на руках отнёс её на койку.

За следующие два дня, пока ферма медленно плыла на юг, Кумико перезнакомилась с обитателями. Ферма называлась «Гевьюн», постоянно жили на ней семь человек, а ещё четверо были наёмницами. Хозяина фермы звали Людвиг Иванович, его жену - тётя Оля, сыновей - Фриц и Карл, дочерей - Люба и Саня. Ещё была сухонькая страшненькая бабушка Мура. Сам Людвиг Иванович и его сыновья к Кумико относились хорошо, а вот жена его, дочки и бабушка (Кумико так и не поняла, чья она мать) почему-то всё время шипели на неё и шпыняли.

Людвиг Иванович объяснил Кумико, что отправиться сразу в Снегири они не могут никак, необходимо сдать собранный урожай, - но её можно будет оставить на приёмном пункте и вызвать туда отца по телеграфу. Кумико не оставалось ничего другого, как согласиться.

(Почему от окрестностей Замка ферма «Гевьюн» отправилась в почти трёхсуточное плаванье на юг, хотя до самогО Ньёрдбурга было чуть больше двухсот километров на запад, а до острова Ленский и того меньше, - я, в общем, догадываюсь. Не в ветрах дело, ветра позволяли. Скорее всего, где-то среди кондиционной пыльцы была припрятана пыльца недозрелая, так называемый «грюнсанд», сырьё для мощнейшего системного галлюциногена, который существует под множеством псевдонимов, например, «вздох», «блинк», «дольчавита», «каин» или «царь обезьян». Сейчас об этом не принято вспоминать, но его в своё время использовали правительства терминальных планет - не для того, чтобы адаптировать человеческое тело (в основном иммунную систему) к сосуществованию с внеземной микрофлорой и микрофауной (как это делают препараты, получаемые из зрелой пыльцы), - а для того, чтобы адаптировать человеческое сознание к нечеловечески тяжёлым условиям жизни. Когда-то «грюнсанд» вывозили открыто сотнями и тысячами тонн, а на Эстебан деньги текли просто-таки невообразимо огромные; потом Земля спохватилась, что обитатели колоний как-то иначе смотрят на жизнь, а прародину в упор не замечают; потом было ещё много всяческих событий, и теперь - за один только сбор «грюнсанда» полагается лет пять каторги; однако же - собирают. Если есть канал, чтобы вывести его с планеты, за десять килограммов «зелёного» сырца выручишь столько же, сколько за тонну сырца-кондиции…

Я даже догадываюсь, куда «Гевьюн» стремилась попасть. Примерно на полпути от Ньёрдбурга до Ясного, немного южнее Холма Скелетов, есть лениво дрейфующая «воронка», и постоянный воздушный город там не формируется только из-за близости этой долбанной Стены, которая огораживает тысячекилометровую зону вокруг Башни. Ни один нормальный человек не поселится около Стены. Не потому что вредно или опасно, а - просто противно. Но небольшой безымянный посёлок там есть, и совершенно очевидно, что живут в нём люди не просто так.)

К концу второго дня пути к «Гевьюн» подплыл небольшой дирижабль, а сверху впритирку пролетел вертолёт. Кумико видела, как испугались и оцепенели все, и очень обиделась и за Людвига Ивановича, и за Фрица с Карлом. Когда на ферму перепрыгнули двое в широченных шароварах, в безрукавках и с большими ножами на ремнях; когда Людвига Ивановича поставили на колени, а Люба и Саня вдруг заплакали, Кумико закричала, что не позволит обижать честных фермеров и что её папа…

Так она попала в лапы бандитов - не наших «серых», а отпетых кромешников откуда-то с далёкого запада, которые привыкли к полной безнаказанности и не вполне понимали, на что посягнули.

На радостях они ничего не сделали с фермерами. Даже Карлу, который попытался что-то неумелое про Кумико наврать, они лишь разбили лицо.

- Шамиль Иванович!… - за воспоминаниями я чуть не пропустил его. - Можно вас на секунду?

Он остановился, посмотрел на меня.

- Север… э-э…

- Гаевич. Но лучше просто Север.

- Да-да, вспомнил. Хотите что-то сказать?

- Не выяснили, репортёр жив? Гагарин Бланш?

- Да-да. В смысле, нет. Не выяснили. Вернее, при взрыве он не погиб, это уже ясно. Но другой информации пока не поступало.

- Снегирь вам сказал, что это его приёмный сын?

Шамиль моргнул. Похоже, эта мелочь выпала из поля зрения матёрого.

- Ну, тогда понятно…

- А я берусь доказать, что статьи в «Ньёрдбургере» написаны кем-то другим.

- Доказывайте. Пригодится. Завтра нам всё пригодится…

- Вы тоже считаете, что Снегиря подставляют?

- Давайте об этом - после суда, хорошо?

- Как скажете…

Он кивнул и ушёл, а я направился по коридору к комнате для допросов. Здоровенный дружинник открыл мне дверь, я вошёл. Из-за матовых стёкол в комнате было сумрачно.

Я вышел; был уже ранний вечер. Солнце опускалось за спиной, на зеленовато-серой облицовке площади лежала тяжёлая плотная тень здания мэрии. Зато телеграф, школа и «Зелёный дракон» просто-таки сияли и сверкали, как игрушки ко Дню Первопроходцев. Рядом с баром даже натянули тент из старого мембранита весёленькой апельсиновой расцветочки, под тентом стояла необходимая мебель - и сидело несколько человек очевидно-неэстебанского вида.

Если мне кое-что зажать в тиски и заставить сформулировать, чем эстебанцы отличаются от землюков и прочих не-эстебанцев, я что-нибудь придумаю и опишу отличия достаточно убедительно, и будьте уверены - объяснения мои будут полностью соответствовать действительности. Но! Все эти отличия воспринимаются постфактум, а то, что перед нами чужие, мы узнаём в тот же миг, как их увидим, или чуть раньше. На долю секунды. Говорим себе: О! Тут где-то рядом землюки! - оборачиваемся и видим: сидят. Или идут. Или смотрят на нас с палубы проплывающего дирижабля. В общем, присутствуют.

Этому феномену нет объяснений, но то, что сам феномен существует, - несомненный факт.

Армен, например, считает, что туристы носят на себе или в себе какое-то устройство, которое отпугивает дикарей (в смысле, нас), а заодно не позволяет самим туристам разбредаться и делать глупости. Не исключаю такой возможности. Но тогда непонятно, почему мы точно так же мгновенно опознаём и тех землюков, которые не имеют имплантов - а среди туристов таких немало? И, что самое забавное, совершенно не реагируем на иммигрантов, которые ещё не избавились от всяческой машинерии в собственном теле?

Своего рода телепатия, не иначе…

Я знал, что если сейчас сяду где-то рядом с туристами, кто-то из них обязательно пристанет с разговорами, захочет запечатлеться на память в компании настоящего обветренного флюгмана, обменяться сувенирами… нет, я ничего не имею против туристов, и даже против землюков вообще. Но - не сейчас.

Поэтому я как бы рассеянно прошёл мимо тента и толкнул дверь «Дракона».

Здесь было, конечно, душновато, несмотря на распахнутые створки крыши и шуршащие над головой шёлковые лопасти больших вентиляторов. Но зато вкусно пахло - я же ел когда? Ночью.

Меню было, как положено, на трёх языках, я покрутил его в руках и положил обложкой кверху. Тут же подошла официантка, округлая такая барышня с глупыми губками и неожиданно грустными глубокими глазами. Раньше я её тут не видел, а поэтому не сказал «как обычно», а расшифровал:

- Пирог с улитками - примерно вот такой, - я показал руками, - и белое «Удачное».

- Бутылку? - уточнила барышня.

- Нет, бокала хватит…

В «Зелёном драконе» я всегда брал пирог с улитками. Не знаю, как это получалось у повара, - но то, что в других местах обычно напоминает картонную подошву, на которую налепили горячие резиновые шарики, здесь было тем, чем и замышлялось изначально: пищей богов.

Я управился с половиной куска, когда на стул рядом плюхнулась Изабелла, по-простому Изя. Пришлось отложить нож и вилку и вытереть губы.

- Север, - сказала она проникновенно. - Друг. Выручи, а?

Изе трудно отказать. В ней много от ребёнка, то ли мальчика, то ли девочки, не поймёшь, и это сильно давит на подкорку. Изя, понятное дело, такое ценное свойство своего организма охотно использует - но, надо отдать ей должное, не на всю катушку. Вот и сейчас она смотрит на меня ангельскими глазками и разумно объясняет, что она тут ни при чём, это планировщики напутали, но…

- Изя, - сказал я. - Друг. Ты знаешь, зачем я здесь?

Два и два она могла сложить в уме мгновенно.

- Из-за завтрашнего?…

- Именно. Сама понимаешь…

- Но мне-то нужно - послезавтра!

Н-да. Планировщики напутали, Изе нужно после-послезавтра быть в двух местах одновременно, разорваться она, ясное дело, не в состоянии - а если туристы окажутся недовольны, компания понесёт убытки, а то и разорится, и что тогда ей, Изе, матери двоих детей, делать?

- Слушай, - сказал я. - У меня завтра суд. И что получится, если заседание продлят и на послезавтра, и на после-послезавтра?

Изя вздохнула. Было понятно, что тогда компания понесёт убытки, а то и разорится, и…

- Понимаешь, мне не хотелось бы пообещать, а потом нарушить обещание.

Она развела руками. Подумала.

- Ты когда-нибудь слышал, чтобы заседания продляли?

- Слышал. Редко, но бывает.

- Ну, может, рискнём?

- Куда их надо везти?

- Показать драконов, только и всего. Я обычно вожу на Грабли…

- Знаешь что? - сказал я. - Давай сделаем так: ты ещё поищешь подмену, и если найдёшь, я не обижусь. Завтра ты будешь?…

- Мне бы сейчас решить, Север. Тогда я завтра увезу этих и заночую на Пропускном. Послезавтра вечером посажу твою группу на омни, ты их встретишь утром часов в десять, а я свою повезу в Ньёрд. Ну, пожалуйста, Север!

- Ладно, - сказал я. - В случае чего найду кого-нибудь, кто подменит меня.

- Но ты же знаешь - только с лицензией!…

- Знаю, - сказал я и вернулся к пирогу.

Если бы у меня было время… я это уже говорил, помните? Так вот, будь у меня лишний день или хотя бы лишняя ночь, я бы успел вот что: прокачать Суня и понять, кто он такой; выяснить, не покупали ли у кого-то землю или делянки похожими методами (то есть сегодня, посидев в архиве, я выяснил: да, покупали; другое дело, что многие владельцы этих ставших негодными земель были только рады нежданным деньгам) - и кто именно это делал; наконец, попытался бы найти Гагарина, чтобы предъявить его шерифу до суда, тем самым развалив всё дело. Гагарин же, духи его забери, понимая, что попал в очень крутой переплёт, решил появиться внезапно, в людном месте и в людное время, - считая, что так безопаснее.

Ну да, безопаснее, это конечно…

Сунь, когда я дозвонился до Снегирей, уже отбыл на дирижабле-пикапе в Три столба, и шансов перехватить его по дороге у меня просто не было. Лёжку Гагарина я, естественно, не знал, но передал общим знакомым, что хотел бы с ним встретиться до того, как всё начнётся. Вот это точно сработало бы, окажись времени чуть побольше; как выяснилось потом, лежал-то Гагарин совсем рядом…

И, в общем, мог подать знак.

Но не подал. Жаль.

Теперь оставалась мелочь: пережить ночь.

Проще всего было бы оседлать Собаку и улететь куда-нибудь за город, где меня точно не найдут даже с облавой в пятьсот пар ног. Этому мешало одно: сохранялся большой шанс, что объявится Гагарин или что я получу ответ на один из моих срочных запросов - и тогда нужно будет действовать, не теряя ни секунды.

(Этого не случилось, но ведь могло случиться… и я должен был быть там, рядом… Я кручу так и этак, и получается, что поступил я правильно. Хотя и глупо. Вернее, нерасчётливо. Ну… ничего не поделаешь.)

Поэтому, пораскинув мозгами, я сделал самое простое: отдал себя под охрану шерифу. И он не мог возразить. Хотя очень хотел. Видимо, осквернять свою маленькую чистенькую тюрьму такими негодяями, как я, ему было стыдно.

Но мне, честно говоря, было плевать на его стыдливость.

Я получил две простыни, набитую шерстью подушку и шерстяное же одеяло. Дверь моей камеры не заперли, но велели по коридору не шастать - это тебе не отель и не постоялый двор.

- Кто там так храпит? - спросил я дежурного поца; стол его был как раз напротив моей двери.

- Да как кто? - хмыкнул он. - Твой клиент. Каждую ночь такой концерт… Ну, завтра уж отдохнём.

Да, подумал я, при любом исходе Игнат сюда вряд ли вернётся…

Мне надо было проспать хотя бы четыре часа. Иначе буду не человек. А мне завтра надлежит быть именно что человеком.

Наше правосудие напоминает схватку на ножах где-нибудь в тёмном переулке. Пятнадцать секунд - и ты или победитель, или покойник.

Кромешники не сделали Кумико ничего плохого, один из них даже рассказывал ей на ночь сказки. Другое дело, что горло ей перерезал бы именно он - если б успел…

Они продержали её почти три недели, не связываясь со Снегирём - хотели, чтобы он как следует прочувствовал потерю дочурки, думая, что она так и канула в таиге. Они ведь не знали, что я видел, как её поднимали на ферму…

Ферму «Гевьюн» мы нашли на шестнадцатый день неподалёку от пункта сдачи сырца на острове Ленский, из осторожности не сунулись сразу (к ней пристыкован был незнакомый дирижабль, это всегда настораживает), а навели справки у дрейфующих в окрестностях фермеров и узнали, что они тоже испытывают какие-то сомнения относительно происходящего и даже отправили телеграмму ближайшему шерифу (то ли Ньёрдбурга, то ли Ленского, то ли Мэйлиня, одни говорили одно, другие другое; подозреваю, что ничего они не отправляли) - поскольку Бахманы вообще-то народ приветливый, чуть что - мигают фонариком, зовут на пиво-потанцульки, а тут висят и молчат, как бирюки какие-то.

Мы - то есть я, Армен и ещё один наш приятель, Серёжа Дужный, блюститель - или бывший блюститель, не знаю, как правильно: его за полгода до того уволили за контры с начальством, а после нашей эскапады взяли обратно - и почти сразу же он погиб в большом пожаре на Мэйлине, - так вот, мы трое изображали тех самых блюстителей, и дирижабль у нас был под стать, малинового цвета и с нужными эмблемами на нужных местах, и документы Армен спроворил самые отменные, и всё это из чистой осторожности и предусмотрительности, в этом смысле он был - да и сейчас, думаю, не особо растерял качества - почти гений. То есть мы вполне мотивированно облетали фермы, проверяли, как дела с пожаробезопасностью и огнеотсутствием. Не у всех фермеров хватает денег на гелий, многие летают почти на чистом водороде, и когда фермы и дома сбиваются в посёлки, достаточно одной искры…

И вот, пока мы там шустрили, «Гевьюн» и незнакомый дирижабль ночью снялись и направились на север, к Снегирям. Мы так и не побывали на «Гевьюн» с инспекцией, я лишь как следует рассмотрел их издали. Кумико на открытых взглядам местах не показалась, но я засёк как минимум двух бритоголовых, которые могли быть кем угодно, только не фермерами. У фермеров есть поверье, что волосы как-то защищают от пыльцы. А может, это не поверье, а наблюдение.

Наверное, можно было прихватить кромешников этой же ночью, прямо на маршруте, но по разным причинам мы не стали этого делать. По каким? Ну, по разным. Мешало, скажем, дословное понимание закона - что-де преступник должен ясно выразить преступные намерения. В нашем случае - потребовать выкуп. А то мы их прихватим - и сами же под ответом: люди спокойно везли найденную в таиге девочку родным, а мы их - ножом. Почему долго везли? Ну, допустим, девочку немота объяла, не могла она ничего объяснить. Бывает? Ещё как бывает. И другие соображения имелись - что у меня, что у Армена, что у Серёги. Так что мы быстренько натянули поверх малинового пузыря матово-серый чехол из микрослойки, что запрещено, понятно, но нам было не до мелких этих запретов, - и тронулись следом, держась на пределе видимости.

Моей видимости. То есть часах в трёх лёта.

И действительно - прибыли в Снегири…

Да и куда ещё мы могли прибыть? Если не выдумывать специальных каких-то выкрутасов? В жизни, как правило, всё происходит очень просто. Решил - сделал. Или решил - и остался лежать на диване. Или: вот ты есть - а вот тебя нет…

Мы вылетели от сторожей ещё до заката, перед тем снова поменяв цвет нашего пузыря - теперь на матово-чёрный. С наступлением темноты спустились ниже и пошли медленно и бесшумно, поскольку было подозрение, что у кромешников то ли на берегу, то ли в каком-то воздушном доме - а их к Снегирям прибивалось временами до сотни, поскольку денег за постой Игнат брал очень немного, а постояльцы автоматически оказывались под его защитой, - так вот, было подозрение, что где-то там сидит наблюдатель (и ведь действительно сидел, его потом нашли… ну и обронили нечаянно; бывает).

Заполночь мы по расчёту времени поравнялись с имением - и тут же на фоне Кольца я увидел злосчастную «Гевьюн» и пристыкованный к ней дирижабль. Они исполняли активное висение - то есть двигатели чуть-чуть работали, компенсируя снос ветром. Я перебрался на «зенит» - площадку размером с книгу на самом верху пузыря, - и оттуда подавал команды: пока можно было, по интеркому, а потом - просто дёргая верёвочку; Армен образцово команды исполнял, и в конце концов мы всплыли почти вертикально - точно под гондолу дирижабля. Я с первой попытки забросил «кошку», повис на тросе - а Армен тут же убрал немного плавучесть, сжав ОПО - отсек переменного объёма, - и наш чёрный дирижабль абсолютно беззвучно провалился вниз и буквально через пять секунд исчез, и даже я не смог бы его увидеть, не включая ночного зрения - я же повис над бездной, чуть покачиваясь на тросе и уже забыв, как я сюда летел и что делал, а только вслушиваясь в лёгкий поскрип такелажа наверху. Так я висел минуту, потом две, потом пять, впитывая какую-то скудную информацию и принимая внутри себя уже неподконтрольные мне самому решения.

Наконец я медленно полез вверх - узел за узлом. Узел за узлом. Всего их должно быть около пятидесяти.

Оказалось - сорок шесть.

Когда узлы кончились, я ещё повисел некоторое время, сквозь оградительную сетку всматриваясь в происходящее на дирижабле и на видимой мне части фермы, потом достал из головной повязки керамический ножичек и, стараясь не скрипеть, проделал в сетке подходящую мне по размеру прореху…

…

Нам так и не удалось выяснить, что же происходило на захваченной ферме. Не осталось даже тел: всё поглотило болото. Вернее, болотные жители. И Кумико не могла прояснить ситуацию: её держали отдельно, взаперти, и весь без малого месяц она никого не видела, кроме двух сменяющихся охранников - да ещё однажды в каютку к ней заглянул странный тип с очень бледным длинным лицом и полностью татуированным выбритым лбом. Он не сказал ни слова, но Кумико почему-то очень испугалась его. Охранников она не боялась.

Время от времени она слышала разные странные нечеловеческие звуки, но не могла понять, что они означают.

Думаю, не имеет смысла подробно рассказывать о начале суда - стандартная процедура, все её знают. Морось кончилась, тент над площадью суда натягивать не стали. Суть обвинений, которые озвучил шериф, я уже довольно подробно изложил. Другое дело, что говорил шериф с неподдельной страстью, временами начиная брызгать слюной, и говорил сорок минут по хронометру. Присяжные были его. Я смотрел на них, избранных жребием: все мужчины (по закону женщина имеет право отказаться от участия в процессе, по которому может быть вынесен смертный приговор; мужчина такого права не имеет), нет особо молодых, зато есть почти старик, это заметно даже под капюшоном…

Когда шериф закончил дозволенные речи, ему готовы были аплодировать. Была половина одиннадцатого.

Потом судья спросил Игната, признаёт ли тот себя виновным. Игнат (в белом отглаженном костюме и с галстуком-шнурочком у горла) встал и твёрдо сказал, что не признаёт. Судья спросил меня, нет ли у поверенного уточнений по поводу позиции его подзащитного. Мне хотелось заявить, что «невиновен при смягчающих обстоятельствах», но я не стал выдрючиваться. Уточнений к позиции Игната у меня не было.

А потом я увидел Кумико. Она тихонько пробиралась по забитому людьми проходу, и кто-то уступил ей место в первом ряду - справа и чуть сзади от моего столика. На меня она не смотрела - только на отца. А я - только на неё. Это длилось несколько секунд…

Потом она нахмурилась и полезла в карман. Достала какой-то конверт. Посмотрела на него, высоко подняв брови. Конверт был направлен ко мне ребром, и я не мог прочесть, что на нём написано. А Кумико закусила губу, снова спрятала конверт - теперь уже во внутренний карман - и огляделась по сторонам.

И легонько, почти незаметно для других, кивнула мне.

Судья вызвал Шамиля Ивановича - дать оценку доказательствам обвинения. Он вышел, неторопливо разложил бумаги, обвёл взглядом зрителей, сидящих и стоящих, нацепил очки, приготовился начать читать - и вдруг нахмурился, к чему-то прислушиваясь…

Я уже говорил, что у меня слух не очень? Поэтому шум винтов я услышал позже, чем он, и даже не успел повернуть голову. Поэтому видел всё, что произошло на помосте, и ничего, что происходило на площади и позади неё.

Так вот: я увидел, как ровно посередине груди Игната, как раз над верхней пуговицей пиджака, образовалась маленькая чёрная дырочка, и Игнат вздрогнул всем телом, а потом встал и опёрся о барьер - и так, опираясь и перебирая руками, обошёл барьер, легко отстранил растерявшегося пристава и стал спускаться к Кумико - по трём ступенькам помоста…

Ещё одна пуля ударила его в бок, но он этого уже не заметил.

Знаете, как это - умирать? Я расскажу.

На самом деле это очень просто. Вспомните, вы наверняка перебирали на вечеринке и под конец, хватив по неосторожности какого-то другого напитка или коктейля, вдруг чувствовали, что начинаете стремительно пьянеть, выходили на свежий воздух, под дождь, в надежде освежиться - и этот свежий, так его и перетак, воздух оказывался последней каплей, на несколько секунд вы трезвели, как от нашатыря, - или вам казалось, что вы трезвеете, что не существенно, - и вы начинали спускаться на лужайку, и вот тут тело вдруг отказывалось служить, нога подгибалась в колене, вы падали, не ощущая ни удара о ступеньку, ни сырости травы, пытались подняться, вас валило набок, земля накренялась, накренялась, это было даже забавно, хотя и жутковато, приходилось хвататься за траву, чтобы не соскользнуть куда-то, потом вы видели склонившиеся лица, обычно перевёрнутые, а потому очень смешные, и улыбались им, и пытались объяснить, как это смешно, но очень хотелось спать, и скоро всё кончалось.

Так вот, смерть - это то же самое, только на трезвую голову. Ничего романтического, ничего страшного.

«Того света» тоже нет. И света в конце туннеля, и пения ангелов. Бывает мерцание в глазах и шум в ушах. Всё.

Я тихо сказал Кумико:

- Спрячься. Спрячься так, чтобы не нашли.

Она кивнула. Наверное, сразу всё поняла. Это я ещё не всё понял, просто печёнкой почувствовал. А она - наверняка поняла. Она очень умная. И просто железная иногда. Она снова кивнула - но кажется, уже не мне, а себе самой, - закрыла отцу глаза, подержала ладонь на его лбу - только один раз её пальцы вздрогнули, наверное, в тот момент, когда Игнат окончательно перестал быть, - и мгновенно исчезла.

Я остался около мёртвого. Начиналась дурная суета. Судебные приставы на нас натыкались, как будто ничего не видя перед собой. Неслись дальше.

Потом я заметил Гагарина. Он потеряно стоял в проходе, не делая попыток подойти. Но и не исчезал, что по уму следовало бы сделать…

Сначала площадь окружили люди шерифа, поцы и дружинники. А минут через десять три десантных катера опустились на ближайших к судебной площади перекрёстках. Я тупо смотрел, как из них выскакивают и разбегаются по сторонам солдаты в серебристо-серых «ящерах», пока что дезактивированных…

Ну, что ж. Молодцы. И шериф молодец, подумал то же, что и я: стреляли, скорее всего, из окна или с крыши, а вертолёт - нарочитый ложный след. Ну и заодно - демонстрация «серыми» предельной наглости и полной безнаказанности.

И ещё я думал: удалось ли Кумико выскользнуть за пределы оцепления? Потому что с момента смерти Игната она становится единственным и полноправным наследником всего имущества отца - и всех его обязательств. А значит - главной целью «серых».

Гагарина выпустили только к вечеру второго дня, когда подтвердилась его непричастность к событиям. Кумико так и не нашли.

Сказать, что город шумел, - это не сказать ничего. Город галдел и вопил. Землюков обвиняли не просто в потворстве бандитам, а чуть ли не в непосредственном участии в ликвидации моральных лидеров Эстебана (и все сразу забыли, что несколько дней назад Снегиря считали главой местных серых). Поползли слухи, что по всей планете уничтожают ветеранов прошлой войны - а это значит, что Земле мало блокады, Земля готовится к прямой оккупации. Как обычно, логики в слухах было мало, зато эмоции хлестали через край.

Среди слухов был и такой, особо мерзкий: что это Кумико подстроила убийство и - как единственная наследница - через подставных лиц распродаёт сейчас имущество…

Я присутствовал при вскрытии (первая пуля пробила дугу аорты, у Игната не было ни малейшего шанса выжить; вторая застряла в подвздошной кости) и на экспертизе самих пуль, которая, по сути, ничего не дала: пули были стандартные, для низкоэнергетического охотничьего патрона 9х39; до момента полного запрета огнестрела на Эстебане это был самый распространённый здесь калибр; не удалось даже установить, из одного ли ствола были выпущены эти пули, поскольку с той, которая попала в кость, сорвало мягкий поясок (его так и не нашли), а на силикофрамовых сердечниках, понятное дело, никаких следов от нарезов не остаётся.

Потом я отвёз тело Игната в Снегири и похоронил рядом с госпожой Мидори. Все домашние были в отчаянии, но успокаивать их у меня не было ни сил, ни бессовестности: я не представлял себе, как обернётся дело, а оно могло обернуться самым скверным образом.

Структура семьи была такая: одна жена (Ольга), два её мужа (Петти и Кароль), у одного из мужей (старшего, по имени Петти) есть контрактница (та самая «подруга жены», Настя) и воспитанница («дочка», Иша); у Насти же, в свою очередь, заключён неполный брак с Мирабеллой…

Не моё дело давать оценки чужим нравам. Тем более что землюки оказались, при ближайшем рассмотрении, людьми, и людьми вполне себе приятными. Хотя немного шумными. Но это проявилось, когда они отдохнули с дороги.

- Надеюсь, в Ньёрдбурге вам не понравилось, - начал я, когда мы без суеты погрузились в туристический пикапчик, я проверил, все ли пристегнулись, и пилот повёл машину вверх, чтобы потом неторопливо прокатить нас вокруг острова. - Ньёрдбург, по нашим меркам, большой город, в нём почти четверть миллиона жителей, и это город промышленный и торговый - а следовательно, не слишком приспособленный для жизни. Я прав?

Со мной согласились кивками и беззвучными хлопками в ладоши.

- Я думаю также, что вы все прочитали путеводитель - хотя бы для того, чтобы не слишком скучать на корабле…

Тут уже захихикали.

Захихикали они потому, что пассажирские корабли межколониальной компании «Транс» - это такие летающие по Вселенной исполинские развлекательные центры, где можно найти любое удовольствие на любой вкус, и землюки, жители планеты достаточно пуританской (в сравнении с некоторыми колониями, разумеется), отрываются в полёте по полной программе. Три месяца весёлого загула в одну сторону, три в другую… причём ведь - «всё включено»…

Хотя, как я знаю, полноценным землюкам все эти завлекалочки пофиг, ибо они, чтобы не терять времени, могут присутствовать в разных местах одновременно - перетекая сознанием, так сказать. «Транс» - это для тех, кто недостаточно полноценен. Такие к нам, кстати, в основном и прилетают.

- Ага, - сказал я. - Тогда я почитаю немного… - и раскрыл раритетную бумажную копию «Планет-колоний» издания 2534 года.

«Эстебан, вторая (из шести) планета в системе звезды Каффальджидхма, 667449212 по каталогу Сафара (по старой классификации - Гамма-2 Кита, расстояние от Солнца 20,83 парсека). Планета движется практически по круговой орбите, расстояние до центрального светила 2,4 а.е., продолжительность года - 2,76 земных. Наклон планетной оси 4,1 градуса, продолжительность суток - 29 часов 41 минута. Традиционно сутки делятся на 24 части, поэтому продолжительность местного часа составляет примерно 1 час 14 минут. Планета исследована в 2298 году комплексной экспедицией Комитета по колонизации ООН и отнесена к категории VPS/10, то есть для освоения пригодны не более пятнадцати процентов поверхности суши. Колонизирована в 2344 году концерном «Майер-Цзинтяо», действующим по лицензии ООН. Первоначально предполагалось создание колонии общего профиля, однако через некоторое время выяснился важный факт: биосфера планеты имела чрезвычайно низкий аллергенный потенциал для человека. Выяснилось, что причиной тому - пыльца эндемичного растения «орхидея Ван Слипа». Вскоре сбор пыльцы орхидеи стал основным занятием населения планеты, колонизация же приняла уклон в монокультурное сельхозпроизводство. Цена пыльцы на мировом рынке была чрезвычайно высока, что объяснялось как растущим спросом - в связи с колонизацией планет, биосферы которых имели повышенную аллергическую активность, - так и ограниченным количеством поставляемого на рынок материала. Стремление менеджеров концерна расширить производство, с одной стороны, и попытки асоциальных элементов на планете монополизировать рынок и диктовать работодателям свои условия, с другой, - привели к ряду локаутов, гражданских волнений и даже вооруженных выступлений местного населения, что закончилось в 2456 году отзывом у концерна лицензии и взятием планеты под непосредственное управление ООН. Поскольку вооруженные выступления не прекращались, с 2479 года и по сей день действует режим санкций против планеты, предусматривающий строгое эмбарго на поставки высоких технологий, технологий двойного назначения, энергетических машин и прочего. В настоящее время пыльца ОВС поставляется планетой в обмен на энергоносители, лекарства, фильтры для воды и некоторые другие жизненно необходимые товары.

Последнее вооруженное выступление имело место в 2531 году (так называемая «Война Тысячи Бессмертных») и закончилось полным поражением мятежников. После этой войны всё околопланетное пространство осталось заполнено большим количеством противоракетных мин, препятствующих контрабандному сообщению с планетой. Это, а также наличие у планеты мощного пыле-ледяного кольца, привело к тому, что единственным путём, по которому осуществляется товарообмен, является стационарный космический лифт (построен в 2410 году).

Из-за малого угла наклона планетной оси климат ровный, смены времён года практически нет, как нет и погодных аномалий.

Суша занимает примерно семьдесят процентов поверхности планеты. Океан и близкие к нему области суши содержат большое количество солей железа и тяжёлых металлов и для проживания людей не пригодны. Рельеф континента преимущественно гористый. Для обитания людей пригодны терраформированные средневысокие (2-2,5 тыс. м.) столовые горы и плоскогорья, покрытые земной растительностью альпийского и тундрового типа.

Орхидеи Ван Слипа произрастают в глубоких низинах, среди аборигенной флоры и фауны, смертельно опасной для человека…»

Я закрыл книжку.

- Если вы посмотрите сейчас вниз, то как раз и увидите таигу - те самые глубокие низины, населённые крайне опасной флорой и фауной…

Они посмотрели. Издали соответствующие звуки. Может быть, до кого-то из них дошло, что сейчас между ними и километровой пропастью нет ничего, кроме сплетённого из тонкой лианы пола. И никакой страховки, кроме привязного ремня.

- Теперь я скажу вам одну вещь, которую вы должны помнить всё время, пока находитесь на Эстебане. Если вы по какой-то причине окажетесь там, внизу, - немедленно, не теряя ни секунды, избавьтесь от всего искусственного и синтетического. То есть - сбросьте всю одежду, абсолютно всю! Снимите украшения, часы, коммуникаторы - всё-всё-всё. Если рядом окажется мох - натритесь мхом. Отойдите от того места, где вы всё это проделали, но недалеко - метров на сто. И замрите. Что бы ни происходило - сидите или лежите неподвижно, расслабленно, можно закрыть глаза. Тогда у вас есть шанс уцелеть. Любое проявление активности будет стоить вам жизни. И самый опасный хищник в таиге - это пыльца тех самых «орхидей Ван Слипа», которые мы называем просто Цветы. Рою хватает десяти минут, чтобы от человека остался чистый скелет…

- Э-э!… - Петти поднял указательный палец.

- Ещё немного, - сказал я, - а потом будете задавать вопросы. Запомните ещё терминологию, которой мы пользуемся. Когда вы слышите слово «материк» или «остров», то речь идет отнюдь не о суше, омываемой океаном. Это те самые плоскогорья и столовые горы, о которых написано в справочнике. Океан же и прилежащие к нему земли в общественном сознании практически отсутствуют, поскольку внизу жить там нельзя, а приближаться по воздуху - опасно. Вот эта столовая гора, которую мы сейчас облетаем, называется островом Трёх Столбов. А вон то, что видно на горизонте справа, - это острова Старший и Младший, и возможно, туда мы отправимся вечером. Материков в нашем полушарии два, и называются они бесхитростно: Северный и Южный. Южный достаточно густо населён китайцами, Северный - имеет более гористый рельеф и обитаем только в некоторых местах. Жители островов заняты преимущественно культивированием Цветов и сбором пыльцы, на материках же развита дозволенная промышленность и обычное сельское хозяйство, и как я знаю, в ваших дальнейших планах есть и посещение плантаций, и ранчо. Но это позже. Что вы хотели спросить?

Пети прокашлялся.

- А как быть с идентами? Это такие своего рода импланты, они у нас у всех…

- У меня тоже есть. Нет, не идент… Так вот, я ещё ни разу не подвергался нападению пыльцы. Так что, думаю, есть импланты или нет - не имеет значения.

- А вы часто бывали… там?

- Как правило, раз пять-десять в год. А были годы, когда я оттуда просто не вылезал…

- Ой, а почему? - заинтересовалась Мирабелла. Наверно, ей это очень живописно представилось: год голышом.

- Это было сразу после войны, - сказал я. - Нас преследовали, мы скрывались.

Нельзя сказать, что я соврал. Но сказал так, чтобы они поняли меня с точностью до наоборот.

В таиге тогда скрывалось немало синих, запятнавших себя сотрудничеством с врагом. И я, естественно, был среди них. Мы скрывались от тех, кто потерпел поражение. И многие из скрывавшихся «победителей» погибли.

А некоторые, говорят, так до сих пор и живут внизу. Приспособились.

Такие вот превратности жизни.

Пока мои подопечные отдыхали после обильного обеда, я провёл рекогносцировку.

В «Хозяине» мне сказали, что ночью ожидается Цветение на нескольких делянках под стеной Человечки - скалистым образованием примерно на полпути от Трёх Столбов до Аппеля, последнего крупного острова на востоке нашего архипелага, дальше до самой Новой Гренландии тянется двухтысячекилометровое пространство самой дремучей таиги с обширными болотами и несколькими сверхсолёными ядовитыми озёрами. До Человечков (названных так за вид сверху: два нарисованных человечка, сцепившись руками, то ли кружатся в танце, то ли падают с большой высоты) было три часа неторопливого полёта на пикапе.

До Граблей, конечно, ближе, всего час, но там Цветение будет в лучшем случае только в следующее троелуние.

Я попросил Ицхака распорядиться, чтобы моих покормили ужином на час раньше и сделали хороший набор для пикника, а группе объявил, что сразу после ранневечерней трапезы сбор - и полетим смотреть драконов.

Пикник я намеревался устроить на прилежащем к Человечкам маленьком островке Клумба, одном из владений (теперь, надо полагать, уже бывшем) Игната Снегиря. Там когда-то госпожа Мидори разводила цветы и декоративные деревья. Неподалеку от него, под скалой Молот, она и погибла.

Игнат забросил этот остров, и там всё заросло дико и причудливо. Несколько раз у него эту землю хотели купить, но он не продавал…

Выйдя из редакции, я заглянул к Шамилю Ивановичу. Меня, понятно, интересовал Гагарин. Шамиль сказал, что претензий к нему у суда нет, есть только несколько не до конца прояснённых вопросов, вот придут ответы на телеграммы - и тогда можно будет парня выпускать. А пока пусть побудет под охраной - и для его, между прочим, безопасности.

Ещё он сказал, что вертолёт, разумеется, почти сразу нашли, но экспертиза ничего не дала: ни отпечатков, ни тканевых стёсов, ни следов пороховой гари - ничего абсолютно. Экипаж, скорее всего, ушёл в пещеры, преследовать бесполезно. И мы согласились друг с другом, что это наверняка был отвлекающий манёвр, а настоящий стрелок был где-то поблизости от жертвы - и как бы не в толпе зрителей… пневматические ружья в виде зонтов или тросточек уже довольно давно используют китайские серые в своих внутренних разборках…

Чем я думала? А ничем. Просто не думала. Нам было хорошо, безумно хорошо, и мы оба знали, что это не продлится долго…

И хватит об этом. Больше ни слова.

Север говорил уже, что у меня сложные отношения с отцом. Это правда, но не вся.

Просто я была дура. А Сунь был хитрый выродок. И я на какое-то время поверила ему - не тому, что он говорил (а он почти ничего и не говорил прямо), а тем хитрым уликам, которые он подсовывал, тем обмолвкам, которые он как бы случайно позволял мне услышать, тем выводам, которые я сделала как будто сама…

Дура. Умная самоуверенная дура.

И просто случайность… я не буду рассказывать, какая; просто случайность… в общем, я бросила в ящик другой конверт. И обнаружила это лишь три дня спустя.

(Гагарин потом говорил, что таких случайностей не бывает и что это я сама, не подозревая о том, обманула себя и так далее… Честно говоря, мне всё равно. Совой по пню или пнём по сове…)

Дура.

Я пришла на суд над отцом (и я в тот момент ещё считала его преступником!), а в кармане у меня лежал свёрнутый в четыре раза смертный приговор мне самой.

Если бы суд прошёл по процедуре, то в конце вердикта судья объявил бы меня конечной наследницей всего состояния семьи, и я бы тут же стала мишенью для Суня и тех, кто стоял за ним. Растерявшейся, неподвижной и очень заметной мишенью…

Но случилось именно то, что случилось. Отец стиснул мою руку - думая, наверное, что это рука Севера, - и прохрипел ему: «Позаботься о Кумико». А тот, наверное, сразу всё понял - или не понял даже, некогда было понимать, а копчиком всё просчитал и шепнул мне: «Исчезни. Спрячься так, чтобы не смогли найти…»

И я исчезла. Ни о чём не спрашивая, не задержавшись ни на миг, только коснулась уже мёртвого отца - и исчезла.

Это как в таиге: если кто-то тебе приказывает - значит, он знает, что делает. И ты подчиняешься без тени сомнения. Тогда есть шанс выжить.

Через три минуты меня не было на площади, через десять - в городе. Ещё через час я видела всех, а меня - никто. Я забралась в расселину между Столбами, там почти у самой вершины есть маленькая ниша - только-только уместиться. Сверху её прикрывают колючие кусты, названия которых я не помню. Но если надрезать корень этого кустарника, из него начинает капать сладковатый слегка вяжущий сок…

Там я только и разобралась по-настоящему с конвертами.

На третью ночь я спустилась по ходам (если честно - то чудом; там и подниматься-то трудно, а уж спускаться…) и пошла на север. На северном берегу есть несколько вонючих полей, орошаемых из городской канализации, на них выращивают ячмень для пива и бренди. Крестьяне живут на хуторах. Сначала меня чуть не порвали собаки. Потом я угнала маленькую лодку.

И полетела туда, где мне велел спрятаться Север.

Следы от пальцев - повыше запястья, там, где отец схватил меня и крепко сжал руку, - остались до сих пор. Все думают, что я сделала памятное тату, но на самом деле я не делала ничего.

Просто смотрела на них.

За нами следили - издали, не приближаясь: один потрёпанный пикап и один дирижабль наподобие патрульно-пожарного, но раскрашенный под грузовичок. Думаю, один из них принадлежал властям, другой - «серым». Кому какой - судить не берусь.

Если бы меня не окружали со всех сторон землюки, то мне, скорее всего, уже задавали бы неприятные вопросы, на которые трудно не ответить.

А так - я в подробностях рассказывал то, что наверняка знают все во Вселенной, но вот почему-то прилетают сюда, к нам, чтобы своими ушами и глазами убедиться: могущественная до чрезвычайности и гигантская (уже более сорока планет в составе, и расширению пока не видно предела) Конфедерация покоится в буквальном смысле слова - на дерьме.

Цветы, как это прекрасно известно, прорастают только из тех семян, которые прошли через кишечник дракона, и растут лишь на почве, обильно удобренной драконьим дерьмом. То есть - под скалами, на которых драконы просиживают, лениво поворачивая вправо-влево костяные бошки с затянутыми морщинистыми перепонками глазами да выкусывая из подмышек каменных блох, три четверти своей не такой уж коротенькой (далеко за пятьдесят местных или за сто тридцать с хвостиком земных лет) жизни. В общем, если дракона не тревожить, то он наваливает в одну точку около четырёхсот тонн бесценного гуано. Цветы вырастают, распускаются, потом те цветки, которые были оставлены на развод, дают плоды - этакие яйца почти двухметровой высоты и с полметра в самой широкой части. Когда плоды созревают, от них начинает пахнуть очень сильно и очень для драконов притягательно (хотя человеку лучше созревших плодов не нюхать, потом полжизни будет казаться, что этой дрянью провоняло всё, а особенно еда). В одну прекрасную ночь яйца лопаются, и из них на большую высоту - иной раз на километр и выше - вырываются настоящие ракеты (на настоящем двухкомпонентном топливе: пергидроле и муравьином спирте), которые там, на высоте, со страшным грохотом взрываются, разбрасывая миллионы семян Цветов - и облака такой характерной ярко светящейся, сияющей, переливающейся всеми цветами пыли, от которой драконы заводятся, полностью теряют разум и начинают трахаться прямо в воздухе, заглатывая при этом, разумеется, те самые семена, которые, чтобы прорасти, должны пройти через их кишечник…

Если учесть, ребята, что созревшие плоды Цветов как две капли воды похожи на яйца драконов, только раз в десять побольше размером, а семена - те просто копируют собой парочку драконов, склещившихся в воздухе и медленно опускающихся, кружась (только семена совсем маленькие, поместятся на ногте большого пальца) - как не задуматься о том, что у Автора всего этого было буйное болезненное воображение и весьма непростое детство?

И ещё эта пыльца…

Цветы - хищники. Их ловчий орган - это рой пыльцы, которая вылетает из кувшиноподобных цветков (обычно по ночам, а днём - когда на небе нет солнца) и жрёт на своём пути всё белковое, что не успевает исчезнуть, при этом не делая разницы между местной фауной и земной. Рои могут объединяться в один гигантский или рассыпаться в сотни маленьких - в зависимости от добычи, на которую они нацелились. Чем больше по объёму рой, тем он умнее и хитрее, тем сложнее от него уйти или спрятаться.

(Один эмигрант, с которым я общался (он и на Земле был историком, и сейчас преподаёт историю в Ясновском университете), рассказывал, что похожие рои, только искусственные, созданные с охранными-военными-хрен-знает-какими-ещё целями, лет сто назад погубили несколько колоний, в том числе на Марсе - а это буквально в двух шагах от Земли, в той же планетной системе. Что интересно, простые землюки, которые прилетают к нам потуриститься, об этом ничего не слышали…)

Я сам видел, своими глазами, как несколько роёв расправились с двумя солдатами в полном облачении - в те годы на вооружении армии стояли не «ящеры», как сейчас, а «центурионы», устройства потяжелее, с меньшим количеством функций, но более защищённые, с противоминной бронёй. Так вот, роям понадобилось полчаса, чтобы найти какие-то микроскопические щели в защите и выжрать всё изнутри.

А парни не могли даже застрелиться…

Этого я, разумеется, озвучивать не стал, но про «грюнсанд», про отважных контрабандистов и про не менее отважных пограничников несколько задорных баек выдал, чем увядшее было внимание взбодрил.

И тогда - я рассказал им про драконов. Какие это вонючие, мерзкие, злые и злопамятные твари. Что, если бы не их роль в поддержании величия Конфедерации, мы бы их за неделю… под корень… ну, где-нибудь в заповеднике сохранили бы с десяток, и хватит…

Про Кумико и дракончика тоже рассказал.

Мне сейчас надо было про Кумико хоть как-нибудь, хоть так вот рассказать кому-нибудь, потому что сердце просто лопнуть было готово, такая тревога меня переполняла. Я боялся, что начну делать глупости.

О том, как я топил печаль в ячменном бренди, я рассказывать не буду, потому что, во-первых, плохо этот процесс запомнил, а во-вторых, такое поведение не красит мужчину. Но, думаю, предки меня поняли и, надеюсь, простили (Игнат заступился, чего уж там…), потому что именно моё дурное поведение в конечном итоге и привело к тому, что я напал на нужный след.

Впрочем, будем последовательны.

Я приходил в «Зелёный дракон» как на работу, брал либо ячменный со льдом, либо «Болт» - смесь всё того же ячменного с соком крыжовника и полынью, - и сидел либо у стойки, либо за столиком у столба в центре зала - короче, там, где легче всего было услышать новостей. Мне удавалось притворяться или совсем остекленевшим, или пребывающим в шаге от этого блаженного состояния - при этом я всё слышал, всё понимал и даже на месте пытался анализировать. Если бы не конкретная цель - выяснить, кто стоит за убийством дяди Игната, - я рванул бы по следу как минимум трёх преступлений. Во-первых, это было открытое насильственное вытеснение мелких фермеров с их ферм… хотя, и во-вторых, и в-третьих - то же самое. Кто-то зачем-то собирал под свою руку небольшие островки между Ноатуном - большим островом, на которым стоит Ньёрдбург, и Майским - он почти весь за Стеной, только мыс из-за неё торчит, на котором теперь карантин и пограничный пост. Из-за близости Стены островки эти остались почти без драконов, фермы прогорали, но вы же знаете фермеров, они будут держаться за своё зубами и когтями - так что выковыривали их оттуда немалыми деньгами, подкреплёнными ещё большими угрозами.

А потом я услышал, что кто-то то ли уже купил, то ли всё-таки только покупает Котур - один из трёх больших островов, принадлежавших Снегирям. Имущество «преступника» бургомистрат почти сразу выставил на продажу - однако я был уверен на все двести процентов, что никто даже не посмотрит в ту сторону. Всё-таки народ у нас не такой глупый, чтобы покупать имущество только что умершего, «тёплый пиджачок, ещё остыть не успел». Кому нужны лишние неприятности с предками?

Но вот оказалось - кому-то нужны…

Что сказать? Цветы не подвели. Драконы - тоже. Туристы были ублажены по полной программе.

Он сказал мне: «Спрячься так, чтоб не смогли найти», - и это было одно-единственное место на планете, и туда я понеслась со всей мощью новенького движка «Вёлунд». Я всегда летала на автожирах (последние годы только на «Махмади»), а не на вертолётах, автожиры мне нравились своей суровой прямотой и примитивностью; но сейчас мне страшно не хватало скорости, казалось, что я стою на месте, и погоня вот-вот, завывая винтами, обрушится сверху. Я снизилась насколько могла и тянула над самыми верхушками деревьев; землюки наверняка меня видели, мы уже привыкли жить под чужими взглядами, но сейчас от землюков мне опасность не угрожала, а угрожала от кого-то из своих, сильных и наглых, и всегда безнаказанных. Я не знала, кто они такие, они были как невидимки, как смертоносные тени.

Их боялся даже Север. Может быть, он этого и не знал, но я иногда чувствовала и понимала его лучше, чем он сам себя. Даже издалека. Даже не встречаясь взглядом…

На всякий случай я описала широкую петлю над таигой. Никто за мной не летел. Тогда я нырнула в широкий колодец, открывшийся в кронах. Посадка была довольно жёсткая, но «Махмади» выдержал бы и не такое. Я мгновенно разделась и бросилась в траву, как следует вывалялась в голубоватых пряных перьях, надо было срочно отбить запахи страха и настороженности, этим от меня разило, наверное, на всю округу. И только потом я встала и осмотрелась.

Да, я попала туда, куда хотела. Вот этот туннель в сплошных деревьях - старая мощёная дорога, единственный её уцелевший кусок, а здесь, где я стою и озираюсь по сторонам, была широкая площадь… Тогда я сложила лопасти автожира и откатила верную машинку поглубже под кроны. Развесила на ветках одежду - и пошла к Замку.

Естественно, я ни на что не рассчитывала. Ни на какие встречи.

Я ошиблась.