Это самое место, которое ты называешь изгнанием, является родиной живущих здесь. И ничто не является несчастьем, если ты не считаешь его таковым, напротив же, кажется блаженным жребием всё, что ты переносишь терпеливо… Есть ли что-нибудь более ценное для тебя, чем ты сам?

Боэций

Всякое различие разъединяет, и всё стремится к подобию; поэтому то, что стремится к чему-либо другому, по природе своей, очевидно, такое же, как то, к чему оно стремится.

Боэций

Тот памятный день начала лета тысяча девятьсот восемьдесят третьего года от Рождества Христова, день, в который мятежный крейсер "Дефендер" подверг бомбардировке гавань и нижний город Порт-Элизабета, дав тем самым толчок беспорядкам и смуте вначале на Нью-Айрленде, и затем и на материке, - этот день леди Светлана не забыла до самой смерти, но совсем по другой причине…

Утро начиналось безмятежно и размеренно.

- Кофе, мэм! - ослепительно улыбаясь, впорхнула Люси. Зелёные глазки её сияли. - Что желаете на завтрак?

Это был почти пароль, но Светлана решила уточнить:

- Милорд муж уехал?

- Да, мэм. Ещё до рассвета.

- Что-то случилось?

- Я не знаю. Спросить у Филиппа?

- Не стоит, Люси. Последнее дело - лезть в дела мужа.

- О да, мэм. Итак, на завтрак?…

- Земляника, бананы, орехи, мороженое.

- Шоколад, мэм? Вчера привезли наконец тот, который вы любите.

- "Петровский"? Не может быть.

- Может, мэм.

Горький твёрдый палладийский шоколад был слабостью Светланы. Одной из маленьких простительных слабостей. Он имел вкус детства. На Нью-Айрленде и вообще в Мерриленде такого не делают. Здесь в ходу мягкие сорта с молоком и дольками засахаренных фруктов. Это тоже вкусно, но иначе, иначе…

- О, Люси! Я так долго ждала этого известия! Теперь всё пойдёт по-другому!…

Дурачась она сказала эти слова - и кто же мог знать, что звучит пророчество?

- Ванна готова, мэм. Мэй тоже готова. Вам помочь?

- Побереги силы до тех пор, когда я стану бабушкой…

Нельзя, нельзя бросаться словами. Пониже горла тут же возник крошечный, но неприятный комочек. После двух лет замужества она так и не совершила того, чего от неё ждали и требовали, - и теперь уже не надеялась совершить. Констанс за спиной холодно и нагло говорила о разводе: по закону три года бездетности есть самое веское основание для одностороннего расторжения брака. Вся родня, весь этот несчастный баронский клан навалится на Сайруса и вынудит его подать прошение. Их можно понять: должен появиться наследник…

Не сегодня. Об этом - не сегодня. И вообще - собственное тело подсказывало Светлане, что дело не в ней. По крайней мере, не в ней одной.

Холодно отзвонили часы. Половина чего-то.

Встаём.

А вставать не хотелось. Наоборот, хотелось лежать и слушать звуки, приходящие снаружи, из сада и далее: с площади, от почтовой станции, с вокзала. И, впав в полудрёму, досмотреть тот сон, который…

Забыла.

Обидно. Сон был из тех редких снов, которые оставляют после себя множество взъерошенных мыслей и чувств, но сами - исчезают, испаряются, как пролитый эфир, и - не удержать, нет.

Жизнь - слишком скучная штука, чтобы ещё и забывать взъерошенные сны. Тем более - жизнь в этом чистом, богатом, удобном, но, Боже мой, до чего размеренном и чопорном доме, где всё известно наперёд, где даже мухи в кружевных чепчиках…

Спасибо Люси - без неё хоть волком вой.

Ма-аленькой такой волчицей…

Светлана откинула покрывало и спустила ноги на пол. На мягкий болотного цвета ковёр. Вот и с этим ковром: ей хотелось сине-белый, но кто её спрашивал? Милорд муж распорядился…

Она нащупала плетёные домашние туфли, приняла от Люси халатик. Хуже всего, что эти мысли, когда-то стыдные и пугающие, стали почти привычными.

Одна услада - титул.

Леди Стэблфорд.

С заспанной и всем недовольной мордой. Смешно.

Ванна ждала: прекрасная дубовая лохань, полная горячей воды и взбитой душистой пены. И Мэй ждала, смуглая, голая, в кожаном блестящем передничке. И там, в воде, пахнущей бантусаном и яблоневым цветом, под крепкими и нежными руками ваннщицы, Светлана понемногу вернула себе лёгкое и даже приподнятое настроение забытого сна. Ну, разведётся с ней Сайрус - и что? В двадцать лет жизнь не кончается, мир велик, городов много… Титул она потеряет? А видела я этот титул знаете где? Боцман Завитулько вам скажет.

Отец, конечно, расстроится. Что делать - не бывает же так, чтобы никто даже и не расстроился. И потом - целый год впереди, мало ли что может произойти за год?

Она не заметила, что последние слова произнесла вслух.

- Конечно, мэм, - отозвалась Мэй. - Но знаете, что я вам скажу? Лежачие камни обрастают мхом.

- Доля наша такая - лежачая…

- О да, мэм. По крайней мере, мужчины должны быть в этом уверены. Но это не значит, что лежать мы должны всё время на одном месте.

Светлана вдруг покраснела. Сон вспомнился. Медведь. Молодой медведь. Она занималась с ним любовью.

- Что я скажу, миледи, - Мэй понизила голос. - Это всё только кажется сложным. И страшным. Вы уж мне поверьте. Уж это-то я знаю.

- Нет, Мэй, нет…

- Так вот сразу и нет. Вы поразмыслите тихонечко. Главное ведь - никому никакого убытка, а лишь одно сплошное удовольствие и исполнение желаний.

- Не надо, Мэй. Даже слышать о таком не хочу.

- Словом, как надумаете - шепните мне или Люси. Мы ведь вас любим. Правда же.

Мэй размяла её на жёсткой кушетке, помогла одеться в домашний костюм: широкие льняные штаны и льняную же блузу цвета морской травы с пепельно-серой отделкой. Волосы, заколотые на время купания, Мэй распустила и стала расчёсывать тяжёлым серебряным гребнем. Сидя перед опотевшим по краям зеркалом, Светлана смотрела на себя - и нравилась себе. Да, чуть бледноватое лицо, и больше, чем хотелось бы, веснушек на щеках, и скулы напоминают о далёких татарских предках - но зато глаза! Зато волосы! Если вот так наклонить голову и взмахнуть ресницами, у мужчин сразу слабеют колени. Ах, говорил ей тогда, перед свадьбой, Лёвушка Каульбарс: в такие глаза - как в омут!… Где он теперь, Лёвушка? Вправду, как в омут. Тихо, в ночь, втайне от всех ушли тогда кильботы…

А в волосы влюбился Сайрус. Не во всю её - только в волосы. Вот они - бронзовая волна. Недолго длилась влюблённость, да кончилась свадьбой. Именно - кончилась. Любовь так и не пришла, и семьи не получилось, и вот живут приветливо, но отдельно друг от друга два человека, играющие в общность душ да изредка выполняющие какие-то гимнастические упражнения в постели…

За завтраком Светлана спросила утренние газеты. Итак, что делается в мире, пока мы спим? "Морнинг экспресс" повествовала о небывалом по дерзости ограблении почтового поезда, явлении Пресвятой Девы в семейной часовне виконтов Росли, возвращении экспедиции Брезара, пытавшейся подняться вверх по Таранусу, сорокачасовом полёте монгольфьера "Гэллант игл" с тремя аэронавтами… А также о начале гастролей петербургского театра мод "Амфитрита"! Новейшие фасоны, прекрасные ткани, коллекция шляпок, мехов и обуви из "Корабельного пассажа"!!!

Эта новость затмевала всё.

Что в Сайрусе совершенно замечательно - так это полное отсутствие скупости. Поэтому и родственники, кстати, считают его белой вороной и смотрят чуть косо. Другое дело, что он совершенно не умеет тратить деньги. Он делает это так же равнодушно, как ест, ведёт дела, пишет письма, беседует не о флоте и занимается любовью.

- Люси! - и у Люси сразу же начинают чуть иначе блестеть глаза. - Одеваться! Мы едем в "Торговый двор"!

Нельзя же, в самом деле, появиться на людях в платье, в котором тебя уже видели…

После полудня настало безветрие, а потом будто бы потянуло с моря, но так слабо и неуверенно, что даже листва отзывалась на этот ветерок не всегда. Пожары в городе потушили, в порту всё ещё что-то дымилось. Кислый селитряной запах падал на город. Говорили, что в пакгаузах сгорело четыреста длинных тонн разных селитр, предназначенных для мясников и овощеводов всего Острова. Врач, посетивший лорда на новом месте, сказал, что счёт убитым идёт на четвёртую дюжину, и это при том, что далеко не все развалины обследованы. Раненых же и обожжённых более двухсот человек, забиты все больницы, гарнизонный госпиталь, и во многие частные дома определяют тех, кому не хватило казённой койки… Доктор не остался на обед, и с ним уехали горничная леди и пожилой камердинер. От усталости, а может, и от лекарства, но силы покинули лорда, и он впал в полузабытьё и теперь сидел в кресле, прикрытый по шею тёплым пледом и безучастный ко всему.

Глеб побыл в отведённой ему комнате: угловой, в два окошка, с балкончиком для цветов (пустым) под одним и широким карнизом под другим, с шахматным зачем-то столиком, двумя креслами под выцветшими плюшевыми чехлами, пустым, лишь с повешенными головами вниз мумифицированными букетиками лаванды, платяным шкафом, излишне мягким диванчиком и, наконец, новенькой кушеткой, покрытой голубовато-серым гобеленом. Всё ещё не в силах внутренне остановиться, он заглянул в библиотеку, бедную по сравнению с отцовской, прошёлся пальцем по корешкам книг. Это была преимущественно современная транквилианская беллетристика и два издания Энциклопедии: начала века и современное. На одной полке уместился набор переизданий старой классики: Чосер, Шекспир, Монтень, Сервантес… Того, что Глеб искал всегда и везде: в чужих библиотеках, на чердаках, у букинистов, у старьёвщиков, - подлинных книг из Старого мира, - здесь не оказалось. Шесть таких книг лежали сейчас в его ранце: "Хаджи-Мурат" графа Толстого, "Грядущее" мистера Уэллса, "Алые паруса" некоего Грина. Последнюю книгу Глеб очень хотел бы показать отцу: мир, изображенный в ней, чем-то напоминал Транквилиум, и Глеб подозревал, что попала она сюда не из Старого мира, а из-за Кольцевых гор, а следовательно - где-то мог быть проход и туда, за Горы… Кроме того, было три тоненьких сборника стихов: Цветаева, Браунинг в переводе на русский, какой-то Шишляев, непонятно для кого пишущий и для чего изданный. В библиотеке отца подобных книг было около тысячи. И вот - где они теперь, где искать? Проданы с торгов, покупатель неизвестен…

Кому, скажите, на Острове нужны книги на русском?

Нет ответа…

В библиотеку вошёл мистер Лоуэлл, хозяин дома. Постоял несколько секунд, будто хотел что-то сказать, но не сказал - повернулся и ушёл. Хозяин был странный. Его нельзя было даже рассмотреть - он выскальзывал из-под взгляда. Через минуту его лицо забывалось, и Глеб был уверен, что завтра не узнает его в толпе.

Сам воздух в доме был тёмен…

Вернувшись в свою комнату, он лёг на кушетку, думая о чём-то, и вдруг уснул. Лихорадочным, похожим на бег вверх по лестнице сном - сном, в котором тебе снится, что ты не спишь, не можешь уснуть… мучительно. Просыпаешься в поту, с биением сердца, усталый, вялый, недовольный всем на свете. Всем и всеми. И на этот раз он проснулся именно таким, но и охваченным вдобавок нечётким, размытым, тенью на всём лежащим беспокойством.

Холодное умывание помогло, но не до конца.

Владело чувство пустой траты времени, стремление делать хоть что-то, идти, плыть - всё равно куда…

Он просто спустился вниз.

В пустом холле со странным звуком: в маленьких сильных челюстях лопаются маленькие орешки - помахивали маятником высокие часы, неприятно похожие на часового. По ту сторону золотисто-зелёных штор всё ещё был день. По эту - не было ничего. Внезапно - он не ожидал - занемели губы, и от затылка в шею, в плечи, в руки, в кончики пальцев проросли ледяные гибкие иглы. Это было не больно и давно уже не страшно.

Дом, и так не слишком жилой, опустел окончательно. Теперь по нему можно было ходить, открывать любые двери, не рискуя, что кого-то встретишь. Пять лет назад, когда это у него началось, когда миновал первый страх (а как бы чувствовали себя вы, господа, если бы обнаружили вдруг, что в городе, кроме вас, никого больше нет, что на всём лежит толстый слой пыли, шаги не слышны, и даже разбитые стёкла, разбросанные везде в изобилии, не звенят, а так - слабо похрустывают, как сухарики? что обязательно находится какая-то дверь, или ниша, или калитка, или арка, или просто поворот, при приближении к которым начинается тёмная смертно-восторженная истома? и что, наконец, по возвращении вы обнаруживаете, что вашего отсутствия никто не заметил?…) - а страх прошёл быстро, сменившись неумеренным любопытством, и Глеб воздал должное этому неожиданному свойству своего организма и даже приближался несколько раз к притягательно-запретным дверям всё ближе и ближе… пока не встретил следы чужого и отвратительного присутствия в этом, казалось бы, безраздельно его мире. Ладно бы просто следы. Хотя следы, конечно, тоже были: огромные до бесформенности, тупо-уверенные, хозяйские. Но страшнее и убедительнее следов была большая куча дерьма, наваленная просто под стеной… С тех пор Глеб старался не бывать там, а если это случалось помимо его воли - как сейчас, например, - возвращался поскорее из осквернённого когда-то мира. Впрочем, не в самой осквернённости было дело: он просто панически боялся возможной встречи с обладателем огромных следов и исполинского кишечника.

Чтобы вернуться, надо было просто вдохнуть поглубже и напрячься: будто надуваешь тугой мяч. Глеб набрал воздух… и тихо выдохнул.

Он не знал, что его задержало. Шепоток на ухо… За окном - погнутый и почерневший переплёт без стёкол - за неплотной шеренгой как бы зимних лип открывался пустой двор четырёхэтажного многоподъездного дома. Над многими окнами чернели языки копоти. Арка, через которую можно выйти на Розельстрит, к магазину "Сладкая жизнь" (кондитерская, разумеется) - была завалена каким-то мусором. Да, домик Бернсайдов действительно был расположен неприметно…

Он услышал шаги и внезапно окостенел. Никого не могло быть здесь, кроме того гадящего где попало чудовища… Стараясь не наступать на осколки стекла, Глеб метнулся к камину и присел за экраном. Только бы тот, кто идёт сейчас по лестнице, не стал оглядываться, спустившись - а и оглянувшись, не догадался бы, что за экраном обязательно кто-то прячется… Глеба нельзя было увидеть, но взлетевшая от быстрого движения пыль попала ему в нос.

Шаги спустились - и смолкли. Глеб, зажав нос, сдерживая рвущуюся бурю, на миг поднял глаза - и сквозь узор решётки, как в щель забора, увидел джентльмена лет сорока в макинтоше, котелке и с тростью-зонтиком в руке. Будто был март, а не июнь… Он стоял пять секунд, десять - Глеб уже не видел ничего, слёзы застилали глаза, но он как-то знал, что этот, с тростью, здесь и пока не уходит… Сдерживаться больше не было возможности - только умереть.

- Ой, Глеб, что это с вами?

И он чихнул, и чихнул ещё, и чихнул вдогонку, не успев вдохнуть, и сквозь тёмные пятна увидел, полуобернувшись, леди Светлану - и понял, что вернулся.

После третьего роббера Сайрус отложил карты, встал молча, увернул газ в висящей над столом лампе и подошёл к окну. Только теперь Светлана поняла, что к дроби дождевых капель добавился мелкий частый треск.

- Палят из магазинок, - помолчав, сказал Сайрус. - Где-то у Якорной заставы.

- Наверняка у мятежников были сообщники на берегу, - сказала Олив.

- Да. Или они высадились на берег сами.

- А войск в городе практически нет, - напряжённо сказал Глеб.

- Войска - это ещё не всё, - непонятно сказал Сайрус. - Хотя, конечно, Господь всегда на стороне больших батальонов, но… Подождём. И не волнуйтесь так, друг мой, - повернулся он к Глебу. - То, что вы здесь, а не там, не наносит урона вашей чести. Согласитесь, что нельзя единственному мужчине покидать трёх женщин и раненого.

- Думаю, мне лучше спуститься вниз, - сказал Глеб. - Иначе, если начнут ломиться в дверь, я могу не успеть.

- Глеб прав, - сказала Олив. - Извини, Сайрус, я тоже покину тебя. А ты ложись спать. Вернее - садись спать.

- Я спал весь день, - возразил Сайрус. - Или ты думаешь, что я способен на большее?

- Как скажете, милорд. Тогда - оберегайте сон вашей очаровательной супруги. Похоже, ей нужно лишь доползти до кровати.

- К сожалению, нет, - сказала Светлана. - Я внутри вся подпрыгиваю. Олив, у тебя здесь можно добыть стакан тёплого молока?

- Сейчас узнаю…

Олив подёргала свисающий с потолка витой жёлтый шнур. Где-то в недрах квартиры тренькнул колокольчик.

Через минуту раздались шаги. Редкие и тяжёлые.

- Да, мэм?

- Сью, у нас не осталось молока?

- Молока, мэм? Вы сказали: молока?

- Да, Сью. Стакан тёплого молока для леди.

- Я поняла, мэм. Сейчас вспомню. Нет, мэм, молока нет. Но если нужно средство от бессонницы, я могу сделать миндальный крем.

- Светти, ты будешь миндальный крем?

- А что это такое?

- Миндальное молоко с ликёром. Очень вкусно и прекрасно успокаивает.

- Хорошо. Я буду пить миндальный крем…

Почему-то голос её зазвенел, и Светлана замолчала. Эй, что это с тобой? Да нет, ничего страшного. Просто переволновалась. Просто устала. Жуткий день. Жуткий бесконечный день и жуткая ночь впереди…

С новой силой и ближе, гораздо ближе донеслась трескотня винтовочных выстрелов.

- Констанс сойдёт с ума, - Светлана решительно встала. - Пойду попроведаю её.

Час назад Констанс вернулась из госпиталя - вся в бинтах, пахнущая рыбьим жиром.

- Не стоит, - сказал Сайрус. - Я знаю её, поверь… не стоит.

- Зря мы притащили её сюда, - сказала Олив. - Надо было ей остаться при доме, а мне - при ней… Сью, сделай кувшинчик крема - и принеси бутылку бренди. Впрочем, забыла, бренди есть и тут… - она сама встала и открыла бар. Там, в полумраке и тайне, замерцало разноцветно и хрустально. - Да, Сью, только крем.

И Сью удалилась, медленно и чинно, походкой тяжёлой языческой жрицы каменного бога. Олив наполнила бокалы.

- Нас четверо, - сказала она. - Двое - русские безусловно, да и во мне четверть русской крови. Поэтому давайте вспомним обычаи Палладии. А там с теми, кто остался чудом в живых, пьют братскую чашу. Сайрус, не надо морщиться. В чужих обычаях ничуть не меньшая мудрость. Но я хочу сказать немного о другом. Сай, один человек сегодня вынес тебя из воды и из огня. Поверь, такого не бывает просто так. Это знак, это намёк свыше. Светти, и ты дважды избежала смерти: от огня и от холодного железа. И Глеб остался жить благодаря стечению обстоятельств - по крайней мере однажды…

- Был и второй случай, - неожиданно севшим голосом сказал Глеб. - Но я… не хочу об этом…

Светлану вдруг пробрала дрожь.

- Значит, и ты дважды. И я сама: в тот момент, когда ахнул селитряной склад, я как раз выходила из оранжереи Тимоти Диксона, и стеклянная крыша рухнула в полушаге от меня. А через два часа, когда я беседовала с Китом Вильямсом, шальная пуля пробила мою шляпку: кто-то из ополченцев не с того конца взялся за винтовку…

- Насыщенный у нас день, - помолчав, сказал Сайрус.

- Да, Сай. Всевышний дал нам понять, что обратил на нас внимание, пометил нас… окольцевал, если хочешь. И мы окажемся последними свиньями, раз не заметили этого…

- К чему ты ведёшь, Олив?

- Не знаю… Но мне кажется, что это нас к чему-то обязывает… и в то же время от чего-то освобождает. Согласитесь, что после такого мы можем быть абсолютно уверены, что все наши побуждения контролируются там, - она кивнула на потолок. - И по-настоящему дурная мысль просто не придёт в наши головы. Но даже не это главное. Но даже не это главное. Между нами сегодня возникло какое-то новое родство, которому нет ещё названия. Так давайте выпьем за него - за то, чтобы считать его выше прочих уз, звать друг друга только по именам и помогать друг другу так, как не помог бы, может быть, брату или жене. Поклянёмся в этом. Клянусь.

- Клянусь, - решительно сказала Светлана.

- Клянусь, - почти прошептал Сайрус.

- Клянусь, - выдохнул Глеб. - И ничто, никогда…

- Сдвинем бокалы, отопьём по глотку - и поменяемся, - велела Олив. - Сайрус?…

- Понимаешь, меня это немного смущает…

- Здесь все свои. Ближе, чем семья. И у нас свои обычаи.

- Пусть будет так. А заодно, Олив, поскольку именно ты открыла наше племя, не стать ли тебе вождём и законодателем? Хотя бы на первое время?

- Если это всех устраивает…

- Вполне.

- Устраивает.

- Да.

- Быть по сему, - сказала Олив по-русски, и поэтому её не сразу поняли. - А теперь осушим наши бокалы, нальём снова и вспомним нашего бедного дядюшку Лоуэлла. За что ему такая смерть? Не знаю, Сайрус, как ты, а я ему многим обязана.

- Я обязан ему спокойствием сестры, - сказал Сайрус. - Ей будет сложно теперь. Не понимаю, кому он мог помешать?

- Он мог помешать твоему убийце, - тихо сказала Светлана и сама сжалась от этих слов.

- Пожалуй… - раздумчиво протянул Сайрус. - Это вполне возможно…

- Извините, - Глеб встал. - Мне всё кажется, что я сплю… ну, такой уж день. Я же хотел идти вниз… Могу я взять из ящика винтовку… ми… э-э-э… прошу прощения… - он сглотнул. - Я как-то…

- Скажи: "Сайрус", - велела Олив. - Отвернись, ни на кого не смотри, просто скажи слово "Сайрус". Ну же, давай.

- Сай… кх… рус. Сайрус.

- Отменно, дружище, - рассмеялся шёпотом Сайрус. - Сразу видна порода. Правда, Олив?

- Не шути с этим, капитан. Мы ведь даже не поинтересовались - а вдруг наш Глеб князь или граф?

- Я - дворянин, - сказал Глеб, - и этого достаточно.

- Да, - согласился Сайрус. - Насколько я знаю, в Палладии отношение к титулам не столь легкомысленно, как у нас.

- Да где же эта Сью? - вдруг вскочила со стула Олив.

И тут вошла Сью с кувшином.

- Мэм! Миледи, ваш крем…

- Так я возьму винтовку, Сайрус?

- Конечно. Разве я не сказал?…

- Сай, а может быть, мне зайти к Констанс?

- Нет, Олив, не стоит и тебе. Чуть позже зайду я сам.

- Ты же не держишься на ногах.

- Так. А патроны, насколько я помню…

- Светти, Светти, ты меня слышишь?

Слышу, подумала Светлана и повторила, как личное карманное эхо:

- Слышу. Я, кажется, устала наконец. Пойду прилягу. Если что случится… Ах, Олив!

- Да, милая?

- Нет, ничего. Всё хорошо. Я буду спать как я не знаю кто. Прощайте до утра, мои хорошие: мужья, жёны, братья, сёстры, соплеменники… Вы знаете, кто я? И я не знаю. Как вождь сказал… сказала: имени нам нет. Но сами-то мы есть! И это странно. Я вас люблю. Прощайте до утра.

Кто-то - кажется, Сью - помог ей раздеться, а потом подушка ловко метнулась под голову…

- Вот тут мы их и оставили, - сам себе сказал Глеб, непроизвольно выделяя последнее слово, и Дабби принял это на свой счёт, но промолчал. - Да, тут… - он поднял руку и качнул размочаленный конец верёвки.

- Осмотрите всё, - велел Дабби. Голоса у него уже не было, и команды он отдавал шёпотом. - Стреляные гильзы, следы…

Волонтёры, семь человек, отпущенные полковником на поиски пропавших, разбрелись устало по сторонам, вглядываясь в траву под ногами и вряд ли различая там что-нибудь. Глеб уже давил пальцами на глаза - до синих пятен, до чужого света - почти без пользы. Помогало на несколько минут. И вновь начинались рябь и обманы. Вот спина Элмера. Вот её нету…

- Ох, чёрт! - глухо, как из-под земли.

- Ты где? Элмер, ты куда?…

- Тут яма, я ногу… Эй, помогите кто-нибудь!

- Ты где? Я тебя не вижу!

- Идите на голос, на голос! Э-ге-гей!

- Тише, что вы…

- Элмер провалился.

- Эл-ме-ер!

- Э-ге-гей! Я здесь, здесь, здесь!… - это уже не Элмер, но кто? Олив!

- Оооолииив!!!

- Мы здесь, мы здесь!

И над зарослями шиповника, подпрыгивая, возникает по плечи фигурка Олив, взмахивает руками - и исчезает, взмахивает - и исчезает…

Через минуту в сборе все. Сыплются насмешки над Элмером и над тем волонтёром с библейским именем Джошуа, который был послан на поиски, - оба упали в одну яму. Элмер отделался легче, у Джошуа явно перелом в голени, ему больно и дурно, но он тоже смеётся вместе со всеми. Почему-то это очень смешно: оба упали в одну яму. Смеётся даже Мередит Маршаль - женщина, укутанная в пальто Олив. Она владелица знаменитого салона мод "Маршаль", и на лице её ещё слишком видны следы непереносимого ужаса этой ночи… но всё равно она смеётся. Ну и яма, надо же: оба упали именно в неё! Потом смех понемногу стихает.

- Олив?…

- Да?

- Здесь было очень страшно?

- Здесь не было страшно. И потом - с нами же был Роберт!

Роберт, ему лет шестнадцать, краснеет и только крепче обнимает свою двустволку. Может быть, теперь ему не будет так досадно, что весь бой он просидел здесь, охраняя двух женщин.

- Так что страшно здесь не было. Я боялась за вас.

- Извини, что я не остался, ты ведь понимаешь…

- Я всё понимаю. Давай отойдём в сторону?… - Она берёт его под локоть и ведёт куда-то, и вдруг оказывается, что вокруг никого нет. - Я очень хочу быть честной с тобой, я не хочу быть дрянью. Не влюбляйся в меня, пожалуйста. Будет только плохо нам обоим. Потому что я могу быть другом, подругой, любовницей, блядью - но я не могу быть возлюбленной. Это невозможно объяснить, поэтому просто поверь. Помнишь, что я говорила вечером? Я ведь всё понимаю, ну почти всё, только сделать ничего не могу… Поцелуй меня ещё раз, пожалуйста.

Иногда остро, то к горлу, то к сердцу, подступало: такого не может быть! Не может быть так много, так сложно. Так хорошо. Не может быть - со мной…

Уже потом, вспоминая, смеялись: кажется, целую неделю не вставали с постели. По крайней мере, не выходили из спальни. Это, конечно, было не так, просто время разделилось на два потока: в одном происходили какие-то события, а в другом было только исступление. И они с радостным испугом в него погружались…

…а днём проходила обычная жизнь, и возбуждённо-весёлые люди, вежливо похоронив мёртвых, - не так уж много их оказалось, представлялось ведь - горы, горы… - похоронив их, бежали праздновать продолжение собственной жизни. И уличный бал в честь Десятого июня был преувеличение, лихорадочно красочен, пышен, ярок, шумен, душен и вызывающе бесстыден.

- Мы идём или не идём, наконец? - возмутилась Олив. - Так же нельзя, вы проглотите друг дружку…

Она знала всё, и почему-то от неё можно было не прятаться, не запираться и не отводить глаза. Начиная с того первого утра, когда она встретила их, смущённых, шампанским… Знаешь, как-то под утро пробормотала Светлана, мне иногда хочется, чтобы ты и с ней тоже… только чтобы я не знала… Я дура, да?

Выехали верхами, в обязательных масках и нарядах: огромный клюв и перистая грива были у Глеба, зелёные до пят волосы скрывали Светлану, обтянутую чешуйчатым трико, на голоногой Олив был огненно-рыжий парик и кожаный жилет - в честь тех самых "голых ведьм", против которых не устояла гвардия короля Майкла Второго (и последнего). Поэтому, кстати, день Республики со временем стали отмечать весьма экзотично…

Разряженные толпы стекались к набережной и к Театральной площади, где в полночь начинались танцы и где каждому, способному держать бокал, наливали розовое вино. Огненные драконы парили на нитях над крышами, а медные мортирки, уставив пасти в зенит, хлопали звонко - и цветные пламена охватывали небо. Кислый дым спускался после этого… Торговали буфеты, сияли витрины лавок, мальчишки с коробками на головах бросались под самые копыта, предлагая свой товар. Чопорный и верный традициям Порт-Элизабет имел два дня в году, когда забывал всё и пускался Бог знает в какие тяжкие…

Все церкви были сегодня закрыты.

Касаясь коленом любимой, Глеб легонько теребил поводья, направляя свою мышасто-серую вперёд, вровень с ходом прочих конных - их ехало много. Пешие старались не занимать середину дороги. Олив чуть приотстала, беседуя с кем-то в домино.

- Сладкая, - сказал неожиданно для себя Глеб, - давай уедем куда-нибудь…

Она услышала его, хотя, казалось, в этом шуме можно было только кричать.

- Сейчас? Отсюда?

- Нет. Вообще. Убежим.

- А куда?

- В Эннансиэйшн. У Олив там друзья.

- Они - друзья Олив…

- Всё равно. Это красивейший город, там лучшие в мире театры, там самая культурная публика, там в каждом кафе играют оркестры, там всё заросло розами, там живут люди, которым ничего особенного не нужно от этой жизни…

- А разве нам - не нужно?

- Нам нужно, чтобы нас не трогали. Чтобы о нас забыли: нет и не было. Моих трофейных денег хватит года на три не самой скромной жизни…

(В зелёном мешке, разложенные по сто в кожаные кисетики, позвякивали именно золотые соверены - Эразмус угадал верно - общим числом тысяча двести. Кроме того, там было ещё пятьсот фунтов в новеньких банкнотах, поглядев на которые полковник Вильямс и мистер Бэдфорд одинаково покачали головами и сказали, что это, надо полагать, подделка, но более точная, чем оригинал. Пока что банкноты сданы были в банк, и банкиры должны были решить, как быть с ними дальше).

- Наверное, тебе не надо было их брать вообще, - сказала вдруг Светлана.

- Почему, хорошая моя?

- Не знаю… Я их боюсь. Они какие-то… нечистые. Притягивают… зло. Как громоотвод - молнию…

- Ты это серьёзно?

- Да, мне… как-то внезапно показалось. Сначала я обрадовалась, ты же знаешь…

- Значит, нужно поскорее их истратить. Давай купим яхту. Я выучусь на капитана, а ты будешь…

- Носовой фигурой, - засмеялась Светлана.

- Специальным помощником капитана, - возразил Глеб.

- Нет: успокоителем качки. Если судно ритмично раскачивать против волн…

- Раскачка судна - это основное занятие специального помощника капитана.

- А если к койке подсоединить шатун, как у машины, то можно будет плавать далеко, быстро, без угля и без ветра.

- Боже! - прикрыл глаза Глеб. - Что мы здесь делаем? Вполне можно было бы обойтись без судна, без шатуна и без качки…

- И даже без койки. Хотя с койкой лучше.

- Уедем?

- Будущим летом.

- Почему не сейчас?

- Ты не обидишься, если я скажу?

- Клянусь, - Глеб поднял два пальца.

- Я не хочу оскорблять Сайруса. Он ведь ни в чём не виноват…

Глеб молчал долго. Потом сказал:

- Кажется, я тебя понимаю…

- Я люблю тебя, и ты мой. Но и его я… уважаю. Он хороший - по-своему, конечно. Вот пройдёт год, уже даже меньше года, мы с ним разведёмся, как это положено по закону, и тогда… Мы ведь подождём, правда? Тем более, что я буду сбегать к тебе каждый день. Я привязалась к тебе, ты чувствуешь? Я больше не смогу без тебя, ты так и знай, пожалуйста…

Дорогу пересекало, пенясь, праздничное шествие. Четвёрка огромных битюгов тащила платформу, на которой две дюжины актёров исполняли апокрифическую пантомиму: голые ведьмы расправляются с гвардией, а потом добираются и до короля. Король вопил и отбивался, но что он мог поделать с такой бесстыдной бандой? В финале лишь ноги его торчали из груды тел, взбрыкивая всё реже и реже…

Лошадей за очень хорошую плату приняли в театральную конюшню. Танцы уже начинались, оркестр гремел, площадь обрамляли констебли. Их было много сегодня, куда больше, чем обычно, но никто этому не удивлялся и беспокойства не выражал.

Глеб пропустил своих дам вперёд и шёл чуть справа и на полшага сзади, ощущая бедром плотное тельце револьвера. Тогда, заехав к мистеру Бэдфорду за патронами (и узнав о ранении полковника), Глеб поупражнялся в стрельбе там же, в домашнем тире. Револьвер был чрезвычайно удобен в руке, непривычно лёгок - и имел колоссальную, совершенно не ожидаемую отдачу. С самого оружия были тщательно сведены номер и фирменное клеймо, но на донышках гильз можно было прочесть: вензель из букв С и В, а ниже: "38 спешл". Пули были в мельхиоровых рубашках, гильзы - цельнолатунные, покрытые зеленоватым лаком, а самое удивительное - при выстреле не было дыма. Запах сгоревшего пороха тревожил память, но Глеб так и не смог вспомнить, с чем он ассоциируется. Старайся не оставлять стреляных гильз, сказал ему мистер Бэдфорд, это не то чтобы обязательно, но всё же…

Держась неподалёку, шёл домино.

Глеб привык к охране - как и к новому своему обличию. Олив сделала всё сама: сняла волосы, а оставшийся ёжик и брови обесцветила. Пригоршни орехового масла и трёх сеансов загара на плоской крыше хватило, чтобы лицо и торс приобрели бронзовый оттенок. Белые шейные платки и светлые рубашки оттеняли его. Не сразу, но нашли пижонские кавалерийские полусапожки на высоком каблуке. Теперь Глеб на полголовы возвышался над толпой. Несколько штрихов гримировочным карандашом - и он стал выглядеть лет на семь старше. Лучший способ не быть узнанным - это выделиться из толпы, одобрил изменения мистер Бэдфорд.

Вокруг кружили маски - в танце и просто так. Старые моряки и пираты, аргонавты и тролли, палладийские гусары и аркадийские пастухи, монахи, казаки, птицы, придворные, утопленники - мужские костюмы поражали разнообразием. Женщины поражали максимальным отсутствием костюмов: у многих большая часть ткани ушла на полумаски, если не считать, понятно, костюмами шляпки и причёски - вот где не было пределов фантазии! От шляпки-каравеллы Глеб просто не мог оторвать взгляд - чем, наверное, обидел её обладательницу, потому что каравелла вдруг резко развернулась и пошла против ветра, грациозно покачиваясь. А перед Глебом возник как бы ниоткуда горец в кожаном переднике, цветастом жилете и войлочной шляпе, поля которой спадали на плечи.

- Здравствуй, ворон, - сказал горец.

- Никогда, - ответил Глеб.

- Что - и даже пригласить на тур вальса одну из ваших божественных дам, причём по вашему выбору?

- Никогда, - каркнул ворон.

- Даже если я предложу такое вот необычное отступное? - и горец поднял к лицу Глеба висящие на обрывке цепочки серебряные часы "Покровский" - анкерный хронометр с двумя секундными стрелками, календарём и репетиром; часы медленно поворачивались, и на задней крышке Глеб прочёл знакомое: "Дорогому Борису Ивановичу от коллег в день блестящей защиты. 24.IV.1967 от Р.Х."

Олив и Светлана, стоя в двух шагах, смотрели тревожно. Домино осторожно продвигался за спину горца.

- Согласны? - спросил горец. - А впрочем, берите так.

- Кто вы? - выдохнул Глеб.

- Ну, это вопрос, недостойный ворона. Ворон должен знать всё, ибо мудр. Как в сказке про короля Марка, помните? Нашёл однажды король Марк волшебное кольцо, и позволяло то кольцо видеть скрытый смысл вещей и понимать зверей и птиц. И отправился по дороге, одевшись бедным рыцарем. Устал, лёг под деревом - и слышит, как на ветку сели два ворона, молодой и старый, и ведут разговор. Спрашивает молодой старого: "Дедушка, сговаривают за меня двух девиц-ворониц: Мэри и Элен. Обе они молоды и прекрасны, обе из хороших семей, и приданое большое дают: за Мэри - мышиную страну под гумнами да амбарами, а за Элен - поле у трёх дорог, где каждый год рыцари на поединки сходятся". Старый спрашивает: "А сам ты к кому склоняешься?" - "К Мэри, дедушка. Лучше, думаю, быть ангелом смерти в мышиной стране, чем ждать, когда наш ангел смерти на пир протрубит". Помолчал старый, подумал. Говорит наконец: "Бери в жены Элен". - "Почему?" - "А потому, внучок, что умрёт скоро наш король Марк, и начнут дети его меж собой королевство делить и переделять, и на второй год иссякнет зерно на гумнах и в амбарах, и поедят мыши мышат своих и сами издохнут, а на поле твоем павших рыцарей и коней год от году прибывать станет, и придёт тогда Мэри к тебе проситься в наложницы". - "А как ты знаешь, дедушка, что король Марк умрёт скоро?" - "Как же не знать, когда он под деревом нашим лежит и нас слушает, потому что на пальце у него волшебное кольцо, а того не ведает, что кольцо это камнем внутрь повернуть надо, и только тогда ему суть вещей откроется…" Услышал это король Марк, повернул кольцо, и открылась ему суть вещей. И ужаснулся он тому, что увидел, поседел в одночасье и умер…

Глеб сглотнул. Правая рука его сама дёрнулась и приподнялась, готовая скользнуть к револьверу, но горец точным движением вложил ему в ладонь часы и сжал пальцы.

- Полно, Глеб Борисович, - сказал он по-русски. - До завтрашнего полудня мне нужно увидеться с вами. Неимоверной важности дело…

И, сказав это, сделал шаг назад, в сторону - и растворился, исчез.

- Кто это был? - почти испуганно спросила Светлана. Олив напряжённо всматривалась в толпу. Домино мелькнул несколько раз в толпе и пропал.

Глеб показал ей часы.

- Не понимаю… - Светлана откинула волосы с глаз. - Что всё это значит?

- Если б я знал… - с тоской сказал Глеб.

Под крышкой часов лежала свёрнутая вчетверо записка: "В восемь часов утра в консульстве".

Пакетбот, четырёхмачтовый барк "Эмеральд", подходил к порту Эркейд с полусуточным опережением расписания. Вечером на фоне темнеющего неба впереди сияла неровная линия гор, а марсовый видел уже маяки при входе в гавань. Но ясно было, что до наступления темноты пройти створ не удастся, и так или иначе приходилось ложиться в дрейф. По традиции, последняя ночь на судне должна была начаться весело, с вином, огнями и танцами, и так же закончиться. Пассажирам, а их в этом рейсе было сто восемьдесят шесть, плавание просто обязано было запомниться…

А пока - заканчивался поздний день, в меру скучный день крупного крепкого судна, идущего знакомым до мелочей путём в идеальную погоду пусть не при попутном, но ровном ветре. Команда любит такие рейсы, пассажиры томятся, хотя и понимают, что это лучше, чем приключения. Тем более что ресторан не делает перерывов, выбор вин исключителен, игра на деньги разрешена, первый помощник приветлив, прислуга вышколена, открытые палубы заставлены шезлонгами, оркестр невелик, но изощрён, любовь вспыхивает, как порох: от малейшей искры или лёгкого трения… На пакетботах компании "Краун оф Си Куин" не бывает кают второго и третьего классов, и потому общество подбирается обычно однородно-консервативное.

Блистательная юная пара Голицыных: князь Юрий и княгиня Ксения - естественным образом оказалась в центре внимания.

Они были молодожёны, они были без ума друг от друга, они были благородны и красивы: он высокий, с широкими и немного покатыми плечами, как это бывает у людей очень сильных. Лицо его, вопреки обычаям вялой меррилендской аристократии, покрывал бронзовый загар, волосы выцвели. Княгиня рядом с ним казалась хрупкой и ломкой, но впечатление это было обманчиво: когда старая леди Пратт вдруг оступилась на трапе, княгиня кошкой метнулась к ней и успела подхватить и удержать совсем не лёгкую старушку. Как ни странно, этот эпизод уважения паре не прибавил, а мистер Квилл, считающий себя знатоком Палладии, откомментировал:

- У них и знать - дикари. Знаете, от чего их фамилия происходит? "Голица" - значит нищенка.

- А вы не пытались искать корни фамилии Стюарт? - обидевшись за спасительницу бабушки, взъерошился мастер Пратт, долговязый подросток в толстых очках. - Или взять вашу собственную…

- Джерри, Джерри, - забеспокоилась бабушка. - Ну как ты можешь…

Князь лениво играл в бридж, не радуясь выигрышам и не огорчаясь проигрышам, курил тонкие безумно дорогие сигары от Леуса, разговоров о политике не поддерживал, сказав как-то однажды, что заниматься ею можно либо в силу тайной ущербности, либо по крайней необходимости, а на прямой вопрос богатого коммерсанта из Пикси ответил, что да, жить он предпочитает в Мерриленде, потому что здесь чище, но если начнётся война, вернётся в Палладию… Княгиня в дамских беседах почти не участвовала, а странное её умение без единого жеста и слова замораживать воздух вокруг себя почти до выпадения инея не позволяло дамам, доведённым до нервного зуда собственным любопытством, слишком уж усердствовать. Кое-что, конечно, они сумели узнать: что девичья фамилия её Медиева, она полутатарка, поэтому и волосы чёрные, род их древний и ещё в Старом мире был дворянским, со времён царя Михаила Федоровича, имение их на острове Вознесенском, неподалёку от Осляби, насчитывает сорок с чем-то деревень и рыбацких посёлков, всего пятнадцать тысяч душ. В приданое за ней дали судоверфь и двадцать миль береговой черты - как раз там, где правительство присмотрело место для нового порта. С Юрием она знакома с детства, усадьбы их рядом, в двух часах езды. Она всю жизнь знала, что будет его женой…

Я всю жизнь знала, что буду твоей женой, шептала она ему на ухо в темноте каюты, где они скрывались от чужих взглядов и ненужной речи, я знала это всю жизнь… Разве может быть так? Но - знала… Посмотри на меня, я хочу, чтобы ты на меня смотрел и запоминал, запоминал, потому что… вдруг? Я только теперь поняла, что мы смертны, мы ходим по острию ножа, мне стало что терять. О, у меня вдруг появился ты, наконец, появился ты, а раньше было что-то - как ничего… я и не знала, что такое - жить. Потрогай меня, потому что одними глазами - не запомнишь, нет. Хочешь, я буду твоим плюшевым медвежонком? Или голой ведьмой? Или кошкой? Хочешь, буду кошкой? Мррр… Как тихо и укромно я жила, почти как не жила, смешно? Тебе смешно… Подкрадывались тени и тихо так стояли, замерев. И ждали, ждали… Видишь - я ушла. Я - вся твоя. Минутой позже, раньше - не в этом суть. Ведь я твоя - всегда. Навек. На век. От век до пальцев ног. Кто мог подумать, правда? Гон изнутри и тихий жар. И шар - сплошь зеркало - взмывает тихо ввысь. Шаги Иштар, полёты при луне, долина, истомлённая мечтами. А мачты - о! - скрипят, и в скрипе длится стремленье корабля к причалу, к дому, к знакомому, земному, к узам, к путам, к канатам и цепям, к чугунным тумбам, к трапам, к защите от огня, воды и ветра, стали… Да, стали мы не те, - но не не те, что раньше, как бывало, как в старину, во время оно - нет! Не те, что нам хотелось бы в себе прочесть - хотелось страстно, рьяно… И - заросли бурьяна там, где шумел эдемский сад. Назад - не пустят за грехи, а впереди, увы, людская пустошь. Что делать - странствовать по ней? Коней не удержать… Прочесть - про честь. Свобода и любовь даны нам во спасенье под сенью убегающих садов. Да, адов путь любви. Свободы путь беспечен. Пусть ад нам обеспечен - тот первый круг, где ветер - на земле нам друг без друга места просто нет. Как нет сил оторваться… Я - твоя. Все рифмы неспроста. Я - твоя. Как прекрасно звучит! Я - твоя… Я - твоя мягкая игрушка, хочешь? Пусть всё станет так, как ты хочешь, потому что я изнемогаю от любви…

Я хочу умереть, потому что уже никогда не будет лучше…

О нет, не умирай один, мой господин, возьми с собой меня - храня… Я не смогу больше без тебя, ты это понимаешь? Ты хоть самую крошечку понимаешь? Я не смогу больше без тебя… О боги, за что вы дали мне это счастье, ведь я ничем не отличаюсь от других, я слабая женщина, я боюсь не унести такой огромный груз…

Такой огромный прекрасный хрупкий груз…

В какой-то из дней путешествия они неожиданно для себя вышли на палубу на рассвете. Солнце вставало из моря чуть правее бушприта. Горящий металл разлит был между солнцем и кораблём. Невыразимо белая птица пересекала курс, становясь вдруг синей, а потом чёрной. Глубокая лилово-фиолетовая тень всё ещё лежала в парусах. Сине-белый с красным прямым крестом кормовой меррилендский флаг тяжело колыхался под остатками ветра, а за ним, вспыхивая и исчезая, касаясь волн и косо взмывая выше мачт, мелькали ослепительные изломы чаек. Было почему-то поразительно тихо. А потом - янтарём засветилась палуба, медовые полосы и углы расцвели на парусах. И - громко закричали чайки…

Не было в мире ничего прекраснее.

(Лорд Сайрус стоял у окна. Тёмной была ещё гавань в тени высокого берега, но далёкая свеча маяка сияла. И сияли золотом и зеленью сосны на вершине Топенанта. Там они со Светланой устроили пикник в день свадьбы. Вид на весь город открывался оттуда… Вот ты и добилась, чего хотела, молча сказал он Констанс. И Констанс, которой здесь не было, промолчала, упрямо выставив подбородок…)

Столы для прощального банкета расставили на шканцах - открытой палубе позади грот-мачты. Сновали ловкие стюарды, умеющие накрыть столы даже в качку, настраивал инструменты оркестр, из ледовой ямы в дубовых бадьях подавали наверх колотый лёд, присыпанный солью, и ещё разгорались, сизо дымя, набитые древесным углем жаровни. Баталёр и младшие коки перебирали и натирали пряным маслом толстые отбитые ломти молодой оленины, сохранённой на дне ледника специально для прощального ужина. Уже приготовлены были и всё ещё приготовлялись десятки разнообразных закусок, пеклись кексы и булочки, с начинкой и без, булькали на плите соусы в серебряных кастрюльках, паровая лососина расточала аромат, томились в горшочках овощи - и, конечно, пудинги доходили в печах. Как огромный шикарный ресторан, "Эмеральд" готовился ублажить своих бесценных пассажиров.

И вот - ударил гонг, оркестр исполнил увертюру Гибсона, главный стюард подал знак…

Светлана и Глеб ужинали за одним столом с капитаном. В обычные дни они сидели за столом первого помощника (главный стюард долго извинялся, что им придётся сидеть не за самым престижным столом, но там места расписаны были уже неделю назад; сейчас же столы сдвинули, и за каждым помещалось не по восемь человек, как в ресторане, а по двадцать) - и теперь слегка смущались, как бы вновь ощутив на себе свои новые лица. Но капитан был весел и остроумен, соседи приятны, визави красивы… Олив сидела за другим столом и спиной к ним: в этом рейсе они были незнакомы. Блестящий лейтенант изгибался около неё.

И вдруг - Светлана напряглась. Глеб всей кожей почувствовал это.

- Что?…

- Тсс. Сзади - слушай…

Сквозь праздничный весёлый толк протиснулись обрывки фраз:

- …не у Брезара… совершенно потрясающе, никто бы не… почему-то в Свитуотер - не знаю… да, тот самый, с пятном… ну, не помню, палладийский эмигрант… ещё бы не обидно, но так уж судьба… правильно, Белов… сам прочитаешь, всё будет опубликовано… нечего было столько собираться, опоздавшим - кости… сменишь направление, пойдёшь по Таранусу - Брезар ведь так и не смог…

Глеб как бы случайно оглянулся через плечо. Спины, затылки, не понять даже, кто говорит. А, вот они: чёрный мундир, полоска погон - военный моряк… и синий пиджак или сюртук, волосы плохо расчёсаны и касаются воротника… видел его, помню, имя выясню…

- Не смотри так долго, - сказала Светлана по-русски. - Заметят.

- Итак, он вернулся, - прошептал Глеб и улыбнулся ей.

- Да, - Светлана кивнула. - Ох, дорогой… вот кому мне придётся в глаза-то смотреть…

- Кси, - назвал он её выдуманным прозвищем, - не думай пока об этом. Главное - он вернулся. Только почему в Свитуотер?…

Она что-то хотела сказать, но не сказала.

Потом были перемены блюд, и танцы, и фейерверк - и слёзы в предчувствии скорых прощаний, и последние объятия - всё было… Юные князь и княгиня танцевали лишь друг с другом, и многие обратили внимание, что сегодня княгиня грустна. Потом они стояли у фальшборта, беседуя о чём-то, и вальсирующие пары проплывали мимо них. Плескалась тихо вода…

Они рано спустились в каюту. Танцы длились до рассвета.

…Она давно не плакала так, как плакала этой ночью. Глеб пытался утешить её - и с огромным трудом, в самый последний миг она сумела не обидеть его и не вынудить оставить её в покое. И - терпела ненужные, ставшие вдруг робкими ласки, и - пропускала неуместные слова утешения… Горе и стыд вдруг обрушились на неё, неверную жену, скверную дочь, самозванку, почти преступницу…

На время она просто забыла причины своего побега.

С рассветом "Эмеральд" поднял паруса и к полудню был в порту, но не пришвартовался к пирсу, а бросил якорь на рейде. Вскоре в борт его ткнулся паровой катер, и на палубу пакетбота взошли трое пожилых мужчин в похожих шляпах и костюмах, молоденький офицер внутренней службы и дюжина вооружённых полицейских. Через полчаса возмущённые пассажиры узнали, что за эту ночь их стало существенно меньше: в своих каютах были убиты мистер Уильям Фостер, лидер одного из самых скандальных профсоюзов, его секретарша, помощник и охранник. Все они путешествовали под чужими именами…

Эркейд, Аркадия, страна грёз! Берег вечной весны, долина блаженства. Благословенный край, цветущие холмы… На семьсот миль протянулась между глубокими тёплыми водами залива Блэк-Эмбер и хребтом Спригган полоса земли - самая плодородная, самая необычная по природе своей. Тысячемильная отмель закрывает залив от холодных течений, горы не пропускают иссушающих ветров пустынь Солт-рэвин и Клоттедблад, от которых так страдают города столичного пояса: от Тристана до Иффульгента. В Аркадии сохранились леса древовидных папоротников и мамонтовых деревьев, а в тихих речных долинах можно встретить горбатых длинношеих ящериц ростом с быка. Стада карликовых слоников пасутся в предгорьях, в редколесье… Дальновиден и мудр был король Дон Великий, запретивший возделывать эти земли; его мудрость подхватили и президенты, начавшие взимать за право поселиться здесь неимоверные деньги. Да и то лишь в черте уже заложенных городов и посёлков и не далее чем в двух милях от береговой черты…

Эркейд - город на сотнях островов, в амфитеатре зелёно-серо-синих гор, восходящих слева направо, от холмов и террас над морским побережьем до лесистого хребта Литтлмерри, вдали незримо переходящего в заоблачные цепи Сприггана (в действительности это не так: между ними лежит узкая долина, почти ущелье, и это единственная сухопутная дорога из внешнего мира сюда, к городу Эркейд, в край с тем же именем; город, созданный высшим вдохновением, которое нечувствительно передаётся людям, берущимся в этих краях за карандаш или мастерок). Голубовато-серые, как бы в дымке, стены, опутанные плющом и хмелем; цвета молодой сосновой коры - черепица крыш; изумления достойны фасады, балконы, галереи; фонтаны, каскады садов; внезапно - башни, колонны, маленькие, но совсем не игрушечные замки с тонкими шпилями; всё в зелени, в цветах, в диких зарослях, которые вдруг обрываются или каналом, или оживлённой улицей в блеске фонарей и витрин, или лужайкой богатого дома… Здесь половина построек - отели; две трети людей - живут в других городах; но всем почему-то кажется, что там они живут по недоразумению…

Здесь рады вам на каждом шагу, в каждом погребке, под любым шатром. Здесь никому и ни в чём не бывает отказа. Вовсе не обязательно иметь кучу денег, чтобы насладиться благами Эркейда, потому что главное его богатство растворено в воздухе: это лень, безмятежность и нега. Вы можете снять номер в отеле за четыре и даже пять фунтов в день, но хижину на пляже владелец оценит в три шиллинга, а где-нибудь в садах, поодаль от моря - в два. Место для палатки обойдётся вам в полпенса плюс шесть шиллингов за прокат самой палатки на любой срок. И даже этих трат можно избежать, поднявшись на две-три мили вверх по реке - туда, где город уже кончился, а йоменские сады и огороды ещё не начались…

Что-то подобное было поначалу в планах Светланы и Глеба: пожить некоторое время на виду, пуская пыль в глаза, а затем незаметно сменить статус, раствориться в безымянной толпе людей небогатых - и через две недели безымянно отбыть в Эннансиэйшн, где Олив подготовит им крышу над головой…

И вот всё - рушилось.

Они вынырнули из пыльного мира на какой-то тихой улочке, быстрым шагом дошли, почти добежали, до перекрёстка, и здесь Глеб остановил проезжавший кэб. Откинувшись поглубже на мягком пружинном диванчике, Светлана, прижавшись к Глебу, шепнула:

- Я боюсь…

- Я сам боюсь, - признался Глеб. - Я перестал понимать, что происходит.

- Может быть, плюнем на всё? Уедем прямо сейчас?

- Уже думал. Не получается. Без денег не получается и без документов - тоже.

- Это трудно. Но, наверное, можно. Тем более, раз ты умеешь так…

- Может быть, ты и права, - сказал Глеб с сомнением. - Но, понимаешь ли… - он замолчал и задумался. - У меня такое чувство, будто кто-то толкает и толкает под локоть.

Условились: она ждёт Глеба в ресторане отеля, он забирает из сейфа чемодан с деньгами и парой ещё не использованных паспортов, после чего, не заходя в номер, спускается к ней.

- Неужели вы покидаете нас? - расстроился портье.

- Нет, - сказал Глеб, принимая из его рук второй ключ от сейфа.

Чемодан, понятно, был на месте. Глеб проверил: всё цело.

Да и могло ли быть иначе в этом отеле, гордящемся своей безупречной репутацией?…

Ему вдруг показалось, что все страхи напрасны.

А в номер всё же придётся зайти: оружие там - и надо прихватить Светлане что-то набросить на плечи: неизвестно, где придётся провести эту ночь.

Коридор был пуст. Глеб остановился перед дверью, ещё раз огляделся на всякий случай - и переместился в пыльный мир. В следующую же секунду дверь его номера распахнулась, и навстречу вышли, беседуя, двое. Это было неожиданно, как вспышка - и потому на миг все замерли. А потом один из тех пригнулся - и мутная волна боли захлестнула Глеба с головой. Несколько раз под черепом лилово сверкнуло. Потом настала тьма.

Должно быть, про него забыли. Или это была специальная пытка ожиданием. Если так, то тюремщики просчитались: вначале Глеб приходил в себя после пропущенных ударов, а потом - весь ушёл в грёзы. Он вновь и вновь, минуту за минутой, вспоминал эти три последние недели, доводя себя до галлюцинаций. А в минуты просветления - пытался сопоставлять то, что знал, с тем, что произошло с ним самим; пытался вычислить, кто его тюремщики, и предположить, чего они от него потребуют… Было ясно, например, что они "родственники" тому матросу, говорившему по-русски и тащившему на себе пуд золота, так как сами обитали в пыльном мире и говорили, кажется, тоже по-русски. Так ему, по крайней мере, слышалось через дверь. Тот, кто приносил еду и выносил ведро, не говорил совсем - вряд ли потому, что не умел. Он был неприятного вида, низколобый и длиннорукий. Один раз, когда Глеб лежал в полудрёме, кто-то вошёл в камеру, и Глеб попытался рассмотреть его из-под век, но ничего не получилось: было слишком темно. Вошедший постоял, потом тронул цепь. Вышел. За дверью неразборчиво забубнили.

Так прошла, наверное, неделя.

(В действительности - меньше четырёх суток. Лампочка включалась и выключалась так, чтобы получались короткие и неодинаковые дни и ещё более короткие неодинаковые ночи. Тюремщики знали толк в психологической ломке; может быть, они и достигли бы цели, но время их поджимало. Они начинали торопиться…)

И наяву, и во сне Глеб крутил и крутил в голове известные ему факты, подгоняя, как в головоломке, причины к следствиям, выступы к пазам… потом рассыпал всё и начинал сначала. Но кое-что оставалось. И в какой-то момент, оборвав кружение мыслей, он приказал себе запомнить навсегда и выполнять железно: этим - не верить. Валять дурака, соглашаться со всем на свете - но не верить ни на грош, ни на мышиный хвостик… пусть предъявляют любые доказательства, пусть делают что хотят… Он лежал и пытался представить себе, какие именно доказательства они будут предъявлять, и ему делалось плохо.

Потом всё вновь закружило и понесло. Светящиеся нити пронзали пространство, соединяя матроса на мосту и джентльмена перед зеркалом, подброшенный нож и нож, выдернутый из столба; в сплетении многих нитей сидел крещёный татарин Байбулатов, а где-то вне всего странствовала, ни за что не задевая, чета настоящих Голицыных. Убитый мастер Бернсайд стоял чуть в стороне, деликатно прикрывая рукой перерезанное горло, и со спокойным любопытством наблюдал за манёврами мысли. И полковник, стоя спиной к сцене, казалось бы, не делал ничего…

На этом Глеба растолкали.

Каморка была полна людей, воняло пылью, потом и табаком; светильники под потолком не включали. Наискосок, ближе к двери, стоял небольшой стол, на столе горела лампа с непрозрачным абажуром; конус света в поднятой пыли казался реально существующим и твёрдым.

Вышел один человек, унося ведро, и оказалось, что толпа рассеялась и кроме Глеба остались лишь двое. Один сел за стол, позади светового конуса, и исчез - видны были лишь руки. Второй вновь встряхнул Глеба:

- Встать! - по-русски. Так и есть…

Глеб медленно, стараясь казаться оглушённым, поднялся.

- К столу!

Он медленно, волоча ноги, сделал несколько шагов, остановился.

- Сесть!

Опустился на походный парусиновый табурет.

Человек встал сзади. Глеб чувствовал его всей спиной, шеей, затылком.

- Итак, господин Марин, - сказал другой, тот, невидимый, спрятавшийся за свет, - вы меня понимаете? Вы слышите и понимаете, да?

Знают, подумал Глеб. Или догадываются, что одно и то же. Какие-то нити в схеме стали ярче, какие-то лопнули и исчезли.

- Я… да… - он постарался, чтобы голос плыл.

- Какое сегодня число?

- Число… Не знаю.

- Попробуйте вспомнить.

Глеб изобразил, что пытается вспомнить.

- Я… не могу…

- Скажите наугад.

Это был хороший вопрос.

- Тридцатое… тридцать первое. Примерно так.

- Хорошо. Вас что-то беспокоит?

- Да. Болит - здесь. - Он приложил скованные руки к правому боку. - И - голова. Чужая. Сны тоже чужие. Не мои.

Он уже настолько привык к контрастному освещению, что смог увидеть, как человек за столом поднял взгляд на того, кто стоял за спиной, и покачал головой.

- Мы вас, конечно, вылечим, - сказал сидящий. - А сейчас скажите, что побудило вас изображать из себя опасного государственного преступника?

И с этими словами он развернул абажур лампы так, что весь свет ударил Глебу в лицо. Глеб зажмурился.

- Не знаю… - простонал он. - Уберите это. Глаза…

- Привыкнут, - успокоил допросчик. - Так я вас слушаю.

- Но я не знал… Я думал - это просто поддельные паспорта…

- Не поддельные, - в голосе послышалось почти искреннее сочувствие. - Неосторожно вы поступили, Глеб Борисович, неосмотрительно. Разве же можно доверять сотрудникам департамента охраны?

- Я не понимаю ничего, - сказал Глеб. - Зачем вы меня мучаете? Зачем всё это?

- Да разве ж это всё? - весело сказал допросчик. - Это даже ещё не цветочки…

- Дайте мне лечь, - сказал Глеб. - Я сейчас упаду…

- Поймаем, - сказал тот, что стоял за спиной.

- Объясняю, - сказал допросчик строгим голосом. Руки его вдруг как-то судорожно вцепились одна в другую. - Вас обманули. Подставили. Вы обеспечиваете алиби опасному преступнику. За его плечами уже десятки зверских убийств. А сейчас он готовит покушение на сэра Карригана, будущего президента. Операцию проводит Департамент охраны Палладии, тамошняя тайная полиция. Потому что сэр Карриган заявил, что будет бороться с рабством во всём мире. И вам, сыну известного вольнодумца и убеждённого республиканца, не пристало помогать им в этой грязной игре.

- Я никому ни в чем не помогаю, - сказал Глеб медленно, будто читая неразборчивую надпись. - Я купил две пары фальшивых паспортов, и всё. Я не мог путешествовать по своему…

- Почему же?

- Этого я не скажу.

- Да бросьте вы. Можно подумать, что мы не знаем… Леди Стэблфорд необыкновенно хороша в постели, не так ли?

- У меня скованы руки…

- Дружок, - добродушно прогудел тот, что стоял за спиной. - Даже с дубиной ты был бы для нас не опасен. А наручники - это так: символ принадлежности к тем, кого бьют. Понял?

Глеб не стал отвечать.

- Понял, я тебя спрашиваю?! - и Глеба пронзила раскалённая проволока. Потом сквозь звон и плывущие клочья он услышал:

- …подожди пока. Он и сам… Глеб Борисович? Продолжим нашу беседу?

- Что вы хотите? - выдавил Глеб.

- Чтобы вы серьёзно подумали, стоит ли быть нашим противником.

- Я ничей… не противник…

- Это не так, и тому есть доказательства. Но об этом позже. Сейчас я вам скажу одну вещь, а вы её обдумайте как следует. С этой секунды безопасность леди Стэблфорд находится полностью в ваших руках.

- Объясните.

- Нет-нет, думайте сами.

- Я хочу её видеть.

- Хотеть не вредно. - И, видя, что Глеб не понял, пояснил: - Вы её не увидите. По крайней мере, сейчас.

- Почему?

- Не заслужили.

- Кто вы? И что вам от меня надо?

- Хорошо. По пунктам. Мы - отлично информированная и практически всемогущая организация. Мы боремся с рабством, тиранией, несправедливостью, отсталостью. Путь к власти нам уже открыт, и через десять лет никто не узнает этого тихого мира…

- Так. И?…

- Нас интересуют ваши способности. Есть основания полагать, что они у вас не врождённые, а приобретённые.

- Вы ошибаетесь.

- Проверим.

- Значит, вы хотите как бы соединить нас со Старым миром?

- Как бы да. Вы там были?

Глеб покачал головой.

- Там есть на что посмотреть. Ну вот, узнаем друг друга получше, тогда…

- И всё равно - я должен увидеть её.

- Настаиваете?

- Да.

- Хорошо. В таком случае, без какого глаза вы хотите её увидеть: без правого или без левого?

Глеб сжал челюсти, напряг плечи. Потом обмяк.

- Вот, значит, как…

- Именно. Вы не в том положении, чтобы настаивать на чём-либо. Понимаете? Такая это игра. Вас ведь никто не вынуждал начинать её. Так что - доигрывайте, а там - платите проигрыш… или огребайте выигрыш. Как повезёт. - Он помолчал и добавил: - Будете делать всё, что велю, - разрешу писать письма.

- Буду делать, - сказал Глеб. - Где она?

- В хорошем надёжном месте. Там сухо и тепло. Довольны?

- Письма, - сказал Глеб. - А потом? Когда я смогу её увидеть?

- Когда мы будем вам полностью доверять. А уж через какое время - зависит полностью от вас.

- Хорошо, - сказал Глеб твёрдо. - Что я должен делать?

- Сегодня - как следует выспаться. Работу начнём завтра.

- Тогда - снимите кандалы. Спать мешают ужасно.

Допросчик опять посмотрел на того, другого, за спиной, и тот, наверное, кивнул.

- Давайте руки, - сказал допросчик. - Но помните: малейшее нарушение с вашей стороны - и эта дама станет чуть менее привлекательной.

- Это я уже понял, - сказал Глеб. - О-ох, как натёрло… И ещё: не распорядитесь, чтобы горячей воды дали? Тяжело таким грязным жить…

…момент, когда простая эта мысль: разжать руки и сделать полшага вбок - показалась ей удачной. Не дойти никогда, не дойти до конца моста, хлипкого, древнего, истерзанного ветрами, растереблённого: колючие, в лохмах, канаты, палки и сучья под ногами трещат и ломаются, но держат, держат почему-то… не дойти до конца, и не повернуть назад, и не остановиться на мосту… Руки срослись с канатами перил, ноги отказывались ступать. Далеко внизу бесилась, вся в пене, зажатая камнями речка…

Короткий миг падения - и всё.

Не будет мук, и страха, и тоски.

Но - невозможно почему-то отпустить перила…

Уже потом, на берегу, на узкой каменной тропе, она увидела: кожа на ладонях снята начисто. Пальцы отказывались разжиматься, боялись обмана, лишь чуть ослабляли хватку, когда она там, на мосту, рыдая не от страха и не от жалости к себе - это пришло потом, позже, позже, - а от самой возможности вдруг вот так просто взять и расстаться с этим миром, с собой и стать чем-то другим, незнакомым, ненужным - делала шажок, потом ещё шажок, потом ещё…

Руки так и не разжались, так и были стиснуты в кулачки, пока она убегала по тропе - дальше, дальше от моста, дальше… а потом, наверное, в ней что-то сломалось, но что-то другое заработало, новое, звериное, потому что утром она проснулась на охапках наломанных амбрелл, амбреллами укрытая, - дрожа от росы и утренней свежести предгорий, но вместе с тем - всё понимающая, ко всему готовая и отчаянно бесстрашная.

Не было страха. Не было, и всё.

Горы стояли - вот они.

За сутки по лесам и предгорьям, без дороги она прошла миль тридцать.

Будто уходила от погони…

Если рассудить здраво - следовало вернуться на берег и там искать людей. Светлана знала, что никогда не сделает этого.

Жёлто-зелёно-серые склоны и пыльного цвета вершины, щетина лесов по гребням и перевалам. Но за этой цепью вздымается другая, цвета облаков днём и ослепительно-белая вечерами. Никогда не тают снега тех вершин…

Но где-то же проходят овечьи тропы, пастушьи хижины разбросаны вдоль них, и охотничьи домики должны, должны стоять в лесах! Иначе… что? Иначе…

Никаких не может быть "иначе".

Только - найти бы…

И весь этот день, второй после страшной ночи в пустой деревушке на побережье, она уже не бежала от людей, а искала людей. Но - тихо, по-звериному, скрываясь.

Не голод мучил её. Немыслимо остаться голодным в аркадийском лесу. На одних бананах и орехах жить можно бесконечно. Знающие люди устают перечислять съедобные растения. Особенно - если есть огонь. Но и без огня - прожить легко.

Иного рода беспокойство владело ею.

Почему она ничего не чувствует? Или всё, что там было, не имеет смысла? Не имеет значения?

Она не могла даже - вспомнить. И сны не приходили. Будто того, что было, - не было. А просто кто-то нашептал на ухо смешноватую, пошлую, немного грустную историю про гусара и гризетку - и ушёл. А она, отсмеявшись - забыла.

Или это действительно был лишь сон, длинный счастливый сон, а в деревушке настало пробуждение?

…С десяток хижин на песке, огромные амбары со стойким рыбным запахом, штабеля мешков с окаменевшей солью - и непонятная чистота повсюду. Ни жилые, ни заброшенные места не могут быть такими чистыми. Но накатывался шторм, волны доставали уже до невысокого песчаного откоса, ворочая брёвна-плавник, и капитан Арчи, довольный, что шлюпочная эстакада уцелела и можно, пусть выбившись в конце концов из сил, выволочь йол на самый верх, дал команду отдыхать, и все повалились там, где стояли. И всё равно - потом откуда-то взялись силы, чтобы развести огонь, нагреть воды, смыть соль с тела, напиться горячего бульона с сухарями… Спать легли за полночь и проснулись поздно, ветер и прибой убаюкивали. День прошёл легко, хотя и не быстро. К вечеру дождь прекратился, ветер стих. Следовало ждать утишения прибоя.

Это задним числом вспоминаются несуразности: та самая чистота, плотно убитая тропа по-над берегом, при заросшей дороге…

Ей снился странный сон: будто она живёт в лесу с редкостными белыми гладкими деревьями, и просто под деревьями стоят кровати, массивные, широкие, и вот на этих кроватях живут незнакомые между собой люди. А потом начинается лесной пожар, и все куда-то бегут, бегут… Это было сумбурно и дико, но вот надо же, запомнилось… И даже сейчас она не могла полностью отделить приснившееся от увиденного.

Или приснилось всё?…

Приснилось, что она просыпается, хватая ртом воздух, потому что нечем дышать от дыма. В темноте её кто-то тащит за ногу, хватает, она отбивается и кричит - неслышно. Горло сжимает жестокий спазм… а потом - светло от огня, и она уже не в доме. Высокий и худой, по пояс в толпе, человек в клетчатом трико и трёхрогом колпаке с бубенцами жонглирует горящими факелами. Костры по обе руки от него, искры струятся в небо. Уходи отсюда, уходи, уходи, шепчет кто-то, и Светлана, пятясь, натыкается на что-то мягкое и падает…

Провал в памяти.

…Она смотрит откуда-то сверху, лёжа на животе, и в одной её руке ремень походной сумки, а в другой - ствол карабина. Она знает, что надо бежать, скрываться - но не может оторвать взгляд от того, что видит перед собою. Круг костров, и в центре круга стоит тот самый, наверное, высокий человек, что подбрасывал факелы - но теперь он в плаще с откинутым капюшоном, и Светлана видит его лицо: обтянутый выбеленной кожей череп и чёрные тени вокруг глаз. В руке его большой нож формы ивового листа. Он говорит что-то, и Светлана слышит и понимает его, но смысл сказанного тут же испаряется из памяти. Потом она видит три пары, стоящие перед ним на коленях: мужчины с повязками на глазах и женщины с жестоко стянутыми за спиной руками. Все они голые, и на коже их написаны незнакомые буквы. Голос чёрного человека становится другим, из обступившей костёр толпы выходят ещё люди, одетые в какие-то волочащиеся юбки, и становится слышен тихий и тяжёлый рокот барабана, и эти люди падают вокруг чёрного, а у чёрного в руках откуда-то возникает огромный селезень, распахивает крылья и машет ими бешено - от ближайших костров вздымаются тучи искр. Чёрный выкрикивает что-то, делает молниеносное движение ножом - голова селезня катится по спинам простёршихся в пыли, а обезглавленная птица - летит, переворачивается в воздухе и рушится позади стоящих на коленях, и они, повернувшись, начинают ловить бьющуюся птицу: незрячие мужчины руками, а связанные женщины - бросаясь на неё, стараясь зажать коленями, схватить зубами… Короткая схватка - птица растерзана, пары на коленях подползают к чёрному и выкладывают перед ним свою добычу. Чёрный всматривается в кровавые ошмётки, и в этот момент в круг костров вводят большого осла, а на осле задом наперед сидит голая разрисованная женщина с пучком перьев в руке, и Светлана не сразу узнает в ней - Олив!…

Опять провал.

Но что-то же было ещё, что-то такое, что погнало её сквозь лес, напролом, заставило бросить и карабин, и припасы… Она не могла вспомнить. И не хотела.

Что-то - сквозь дым…

Именно - дым. Солнце уже садилось, когда она уловила запах дыма.

- Дафна, открой окно, - сказал сэр Карриган. - Накурили…

Дафна молча и неодобрительно пошла к окну. Последние годы она передвигалась всё тяжелее, сказывались немалый вес и старые раны: одно падение в карете с моста чего стоило…

Были моложе. Были легче. Были, наверное, глупее…

Чёрт. Накурили. От этого, наверное, нет мыслей.

Чай остыл. Плохо. Всё плохо.

Тугой от ароматов сада воздух с трудом тёк через подоконник. Как мёд из банки…

- Ступай спать, Дафна, - сказал он. - Завтра подниматься рано…

Поворчав для порядка, старуха ушла. Да, старуха… Даже не верится, что когда-то… Он не стал вспоминать.

Разболтал тепловатый чай, выпил, морщась. Одно название, что чай. Враги бы мои его пили…

А весёлые враги пьют бренди - и ничего не боятся. Чего им бояться - молодым и здоровым… Так до последнего момента и не будут бояться, так и будут пить бренди - до последнего момента. А он придёт, последний момент… скоро придёт. Идите.

Две новости, сэр Карриган, одна плохая и одна очень плохая. И зубы торчат. Терпеть не могу, когда зубы торчат. Даже ровные красивые зубы прирождённого горлогрыза. С чего начнём? - и смотрит, как хозяин. С плохой? С плохой. Некий агент-аналитик похитил огромную сумму американских денег, полученных за проданные туда наркотики, и бежал - скорее всего, туда же, в Америку. Потому что - зачем нашему человеку бежать куда-то ещё? Так, а очень плохая? По пути он прихватил нашего интересанта…

Идиоты!!!

И с этими людьми - готовить Преображение!

Боже, Боже… Впрочем, других нет. Придётся с этими.

Преображение.

Вдруг сбилось дыхание. Он встал, подошёл к окну. Опёрся кулаками о низкий подоконник. Вязкий шелест наполнял сад. Странными голосами переговаривались ночные птицы. Жуки-фонарщики бродили, потухая и разгораясь, по стволам и ветвям смоляных пальм. Середина лета…

Полгода до выборов.

Полгода до начала Преображения.

Если изберут, усомнился кто-то внутри. Изберут. Никуда они не денутся - изберут!

Стадо. Просто большое стадо.

Вы ещё не знаете этого - а вас уже ведут. Вы проголосуете точно так, как вам скажут. Потому что есть люди, которые умеют разыгрывать выборы буквально по нотам. И эти люди - на моей стороне. Поэтому именно я покажусь вам самым разумным, мудрым и привлекательным. Это так просто…

И вот тогда - начнётся настоящая жизнь!

Он пристально всмотрелся в неясные тени и мерцания за окном.

Электрический свет.

Моторные плуги и экипажи.

Корабли-гиганты, движимые паром и электричеством.

Воздушные суда из ажурной стали и алюминия, покрывающие за час многие сотни миль.

Лекарства - от всех болезней. Больше не будут умирать дети.

И - никакого рабства, омерзительного, постыдного рабства! Никакого невежества, никакой несправедливости, при которой одни купаются в роскоши, а другим приходится ходить в обносках…

Ну-ну, сказал он сам себе, полегче. Ты не на митинге. Всё это лишь средства…

Но как же они сумели упустить сопляка Марина?! Не катастрофа, конечно, но большая потеря. Мальчишка мог оказаться очень полезен… если, конечно, то, что сообщил рамолик Бэдфорд, хоть наполовину правда.

Очень странная история с мальчишкой. Грач доложил, что ликвидировал его… Ошибся или предал? Или это другой мальчишка? Во всех предположениях слишком много натяжек. И - слишком много совпадений. Если мальчишка не тот, то как он проник в промежуточный мир, минуя вход? А если тот, то какого чёрта сунулся в лапы Парвиса, если, по здравом размышлении, должен был держаться от всех парвисовских резиденций на десять пушечных выстрелов?

Что-то здесь не то.

Марин… Таинственная личность - хотя, казалось бы, весь на виду. Путешествия, книги, слава. И - невидимый стержень, на который это всё нанизывалось. Тайные цели, тайные поиски. Тайные находки. И даже - тайная смерть. Не удивлюсь, если окажется, что он жив. А рядом с ним и на полшага за плечом - о, Кристофер Вильямс… Неисчислимо ваше коварство, полковник. Задумали что-то вновь? Вы виртуозный игрок, полковник, но у нас гораздо больше ферзей.

Он вдруг ощутил холодок, будто увидел именно это: огромную шахматную доску, белые атакуют, готова многоходовая комбинация, ведущая к мату чёрного короля… но есть что-то в расположении фигур такое, что заставляет съёживаться кожу на спине… какой-то неуловимый дефект… Видение побыло секунду и исчезло.

Нервы.

Ладно, пока оставим это за скобками. Мальчишка, как уверяет Парвис, дал дёру в Америку вместе с Величко (вот и вспомнилось имя!) - значит, из игры выбыл. Хотя - со слов Парвиса… Вечно приходится делать поправки на Парвиса. Ну что ж, Америка сэру Карригану не понравилась. Это, конечно, эффектно и здорово, сказал он тогда сопровождавшему его Парвису (везде этот Парвис, чёрт бы…), но уж слишком шумно и суетно. Парвис улыбался, будто Америка была его личной заслугой.

И вдруг что-то повисло в памяти.

Величко и Марин. Эта связка имён уже существовала раньше.

Закололо сердце.

Он решительно подошёл к столу, выдвинул потайной ящичек и достал серебряную фляжку с монограммой. Ещё папаша Карриган принял её, в числе прочего имущества, в залог от адмирала Эдвардса, собиравшего средства на экспедицию к морю Смерти. Адмирал так и не предъявил депозитарную хартию: экспедиция его лишь подтвердила, что море так называется неспроста. И вот - задержалась фляжка в чужих руках… Сэр Карриган (папаша купил рыцарский титул буквально за несколько часов до рождения первенца, а то не видать бы новорождённому такого греющего душу уточнения перед фамилией) налил в кофейную чашечку на два пальца драгоценного монастырского бренди и проглотил в несколько глотков, презрев и вкус, и теплоту, и аромат. Рамолик Бэдфорд навёл его когда-то на этот напиток - незадолго до того, как гады врачи запретили и пить, и есть, и вообще - запретили всё.

Итак, Величко и Марин. Величко, именем Альберт, такой невысокий и полноватый, из группы аналитиков… точно. Это он занимался поисками пропавшей библиотеки Марина-старшего. Не нашёл… якобы не нашёл…

Неужели Парвис не заметил этой связи? Или заметил, но промолчал? Зачем?

Каждый играет, как умеет…

А если этот Величко никакой не дезертир и цель его - не вонючие бумажки… О, чёрт!

Нет. Никаких спекуляций. Берём только то, что известно. Иначе заговорами и провокациями мы объясним что угодно.

Хотя, конечно, заговоры иногда случаются…

Он даже рассмеялся вслух.

Взял лист бумаги, карандаш. Нарисовал кружочек, написал: "Марин". Другой кружочек: "Велич". Под этим кружочком нарисовал мешок с деньгами, сбоку - книгу. Потом расставил ещё кружочки: "Бэдфорд", "Грач", "Женщина Мар. 1", "Женщина Мар. 2", "Парвис", "Вильямс", "Охранка"…

Как шахматы, на миг перед ним возникла зелёная лужайка с живыми людьми, видимыми как бы сверху и сбоку. И в этом ракурсе становились видимыми их намерения и чувства. Теперь ясно было, что Величко и Марин ни о какой Америке не помышляют, а Бэдфорд простоват, а Грач слишком себе на уме - но, похоже, запутался в собственных сетях… и что чего-то главного на этой схеме нет.

Потом видение погасло.

Сэр Карриган откинулся на спинку стула. До завтра, решил он. Нельзя перенапрягаться. Надо себя беречь, лелеять и хранить. Чтобы, когда придёт время, - с толком потратить.

Он ещё раз взглянул на схему. Конечно, не хватает Марина-старшего. Куда мы без тени отца?

Он встал - в голове слегка покачнулось, упоительно и полузабыто - и подошёл напоследок к окну. Как пахнет смолой!… Небо начало светлеть, обозначились крыши и кроны. Ночные птицы смолкли, а утренние ещё не начали петь. Но жуки-фонарщики почему-то продолжали своё мерцание, теперь уже синхронно: все вместе вспыхивали и вместе погасали, и обычно это происходило как раз под последние ночные песни… Сэр Карриган не успел осознать это несовпадение: что-то тупо толкнуло его в грудь, на миг показалось: летящая птица… он посмотрел, но ничего, понятно, не увидел, поднял руку, чтобы потрогать ушибленное место - рука пошла неверно, как чужая (допился, мелькнула дикая мысль), тогда он повернулся к окну спиной и в свете лампы увидел что-то чёрное и прямое, похожее на сигарный футляр, торцом приклеившееся к груди. Теперь, ведомая глазом, рука смогла коснуться этого предмета, шероховатого на ощупь - и тошнотная слабость вдруг пролилась вниз, растворила ноги - и пол, внезапно встав вертикально, небольно ударил его по виску и укатился назад, а потом исчез совсем, и следом исчезло пятно света на потолке, и наконец, как видение, исчезло вообще всё.

Не спи, толкал Глеба Альберт, не спи! - но Глеб всё равно засыпал. Слишком уныл был пейзаж, слишком монотонен - перестук колёс. Эх, не ко времени… - кипятился Альберт. Пленный Гоша то ли спал, то ли пребывал в забытьи. Поперёк груди его охватывал ремень. Альберт суетился лихорадочно. Он то порывался обучать Глеба стрельбе из автоматического карабина - стрельба не представляла трудности, важно было понять, что только первая пуля летит точно в цель, - потом принимался демонстрировать внутреннее устройство оружия. Устройство было простым, но Глебу в его состоянии - недоступным. Внимание проскальзывало. Потом он попытался поставить Глеба вперёдсмотрящим: ногами на ограждение, придерживаться за поручень на крыше вагончика - и так и смотреть поверх вагонов. Сначала это было здорово: ветерок отогнал было сон, - но вскоре стало ещё хуже. Наконец Альберт понял, что ничего ему от бревна по имени Глеб не добиться, остановил поезд, отвёл Глеба в средний вагон и уложил на какие-то мешки. А потом - Глебу показалось, что прошло минут пять, - вернулся и разбудил его.

Была ночь, та фосфоресцирующая ночь пыльного мира, когда света достаточно, чтобы видеть вблизи - и чтобы подсвечивать висящую в воздухе тонкую взвесь так, что все отдалённые предметы становятся размытыми, искажёнными и вообще неразличимыми. Злоба, боль и тоска наполняли всё в этом проклятом мире, и приходилось мириться, потому что - ничего, ничего не поделать…

- Глеб, - тихо сказал Альберт. - Встань, пожалуйста. Так. Отойди сейчас шагов на триста и ляг на землю. Лучше - за какой-нибудь бугорок. Если что-то случится сейчас… в нормальном мире мы около Шарпа, сориентируешься. Старайся уйти в Палладию. Там им будет гораздо труднее достать тебя. И обязательно свяжись с Департаментом охраны. Пусть изо всех сил ищут библиотеку твоего отца. Всё самое важное - в ней. И деньги забери с собой на всякий случай… Ну, иди.

- Зачем? Что ты собрался?…

- Извини, долго объяснять. Они могут обнаружить нас в любую минуту. Пока нам просто сказочно везёт. Давай, я считаю до трёхсот.

И Глеб, как было велено, ушёл куда-то, волоча свой тяжёлый мешок, и лёг, и лежал долго без мыслей и сна, как последний человек на земле. Потом он услышал, что зажурчал мотор локомотива, скрежетнули бамперы, медленно, а потом всё быстрее застучали колёса… Тогда Глеб заплакал, поняв, что уже теперь-то он точно один. Ему стало безумно жаль себя, жаль так чисто, пронзительно и проникновенно, что звук шагов и голос, позвавший его, он воспринял как надругательство над этой святой жалостью…

- Уходим, - Альберт взял его за руку. - Уходим, Глеб, дружище, уходим скорее…

Уйти они не успели. Прямые и плотные, как брёвна, лучи заметались там, куда укатился поезд, а потом - на полнеба вымахнуло голубовато-белое пламя, земля больно ударила по коленям, заставляя встать, но теперь уже Альберт повалил его на землю, в пыль, прижал - страшной упругости звук прошёл, пролетел над ними и сквозь них, оставив после себя пустую звенящую тишину… уходим, уходим, немо кричал Альберт, а Глеб всё никак не мог сжаться, чтобы уйти. Вновь полыхнуло: жёлто, дымно, - побагровело, потом ещё - глухие взрывы один за другим и трескотня, и металлический гром, как от ударов о железную крышу, и что-то с визгом впилось в землю рядом, а что-то пролетело, гудя и вздрагивая, над головами… языки огня всё выше лезли в небо, и на их фоне видна была медленно клонящаяся к земле сторожевая вышка…

Наконец, они смогли уйти.

- Уйди отсюда! Уйди! Не хочу тебя видеть!…

- Глеб…

- Ты обещал ему, что оставишь его в живых! И убил - раненого! Как собаку, как клопа…

- Я не обещал ему ничего.

- Я слышал! Я сам всё слышал! Ты теперь и мне врёшь!

- Я лишь сказал ему, что он мне нужен. Он был мне нужен именно для этой цели. Чтобы так думали: это его работа.

- Это грязно, это мерзко, как… как…

- А то, что они тебя держали взаперти и накачивали наркотиками - это не мерзко? Что они готовы были твою женщину пытать на твоих глазах - это не мерзко? А взрывчатку они что - для салютов везли? Дорогой мой, когда имеешь дело с этой фирмой - о правилах боя лучше забыть.

- Всё равно - я не желаю…

- Тогда они придут сюда и сделают всё по-своему.

- Не сделают.

- Почему это?

- О них знают.

- И всего-то? Эх, Глеб, Глеб… Пойми: они орудуют здесь уже почти шестьдесят лет. У них десятки тысяч сторонников, партии, профсоюзы. Они ввозят деньги и оружие, ввозят технологии… Запрет на паровые машины и телеграф был снят их стараниями. Старые законы запрещали подобное - они сумели провести новые законы. Они купили Карригана - полностью, с потрохами. После выборов уже не останется никаких препятствий для легального проникновения… Я не вижу выхода, кроме как - убивать их всех одного за другим… Но и это поздно, наверное. Единственное, что обнадёживает, - у них там такая Высочайшая степень секретности, что будет очень трудно восполнять потери. Меня проверяли четыре года…

Молчание. Темнота. Костёр догорал.

И - сначала:

- Ну, оставь меня. Дай побыть одному…

- Нет. Или отдай оружие.

- Я ничего не сделаю.

- Глеб, пойми: тебя накачали отравой. Сейчас идёт похмелье, ломка. Ты воспринимаешь всё слишком остро, будто без кожи…

- Как я мог её там бросить! Как я мог!…

- А что реально можно было сделать? Искать - и снова попасть в руки комитетчиков? Второй раз побега не получилось бы. Мы сделали самое разумное. Ведь она их не интересует абсолютно. Им нужен лишь ты. Пока ты не в их руках - она в безопасности. Вот это постарайся уяснить.

- Всё равно: низость, низость…

- Низость. Но другого выхода просто нет. Шла бы речь о тебе одном - ха! Но от тебя теперь зависит и эта женщина, и весь мир в придачу…

- Это я не понимаю…

- Ты им нужен только потому, что пенетраторов такого класса просто не существует. У Комитета их нет вообще, у Карригана - два или три человека, которым нужен день, чтобы просочиться в промежуточную зону…

- Это где пыль?

- Да. И ещё день - чтобы пройти в соседний мир. Ты делаешь это мгновенно. Поэтому за тебя так и взялись. И, видишь ли… они считают, что это у тебя не природная способность. Что тебя научил отец. И что ты знаешь, как именно он тебя этому научил…

- Я точно знаю, что не учил.

- Это мы потом обсудим, отдельно…

- Его убили они?

- Видимо, да.

- Видимо?

- Ну, Глеб! Не могу же я знать всего. Там знаешь как друг от друга всё скрывают?

- Подожди. Ты сказал, что пенетраторов у вас нет…

- У них. Я не с ними.

- У них. А у Карригана есть. Отца убили в запертой комнате…

- Карриган - марионетка. Кукла на ниточках.

- Думаешь? А мне кажется, он просто хочет их использовать, а потом выкинуть… - Глеб вдруг оборвал себя. Это была не его мысль, и прозвучала она в голове каким-то чужим голосом. Не могло у него быть мнений о сэре Карригане и его отношениях с КГБ - он узнал об этом только что, и плевать ему было на них на всех… - Так кем же всё-таки был мой отец?

- Некоторое время он был начальником Тринадцатого отдела КГБ - то есть того самого, который занимался Транквилиумом. Неожиданно для всех он бежал сюда и здесь начал бороться против своей же организации. Почти тридцать лет… В Палладии он создал мощную систему противодействия, и там комитетчикам пришлось туго. Оперативной деятельности почти не ведётся, агентура слабая, информации поступает мало. Но вот в Мерриленде… здесь ему почти ничего не удалось сделать, и теперь Мерриленд очень близок к тому, чтобы стать плацдармом вторжения. Кроме того, твой отец искал способы закрытия проходов. Как выяснилось, старые способы не слишком надёжны…

- И - нашёл?

- В Комитете считают, что нашёл.

Опять молчание. Долгое. Краснеют угли.

- А-лик… опять… всё то же…

- Говори. Говори же! Ну! Что тебя давит?

- Не знаю… Жить не хочется, вот и всё. Просто не хочется жить. Будто Бога не стало…

- Я понимаю…

- Нет, не понимаешь, никто не понимает. Когда говоришь - всё совсем не так, как было. Если повторять слово, смысл исчезает, верно? Значит, не в слове дело, не в слове… Смысл - он как бы отдельно, и слова только мешают. Путаются сами и путают всё остальное, набиваются в уши… толпятся, заглушаются одни другими - как люди, право… А Бог - молчит. И если говорит, то очень тихо. И не словами - он поступками моими со мной говорит, желаниями моими… Вот чего не понять. И если его не стало, то какой же я тогда человек? Сейчас возьму револьвер, поднесу к голове и вышибу себе мозги. Понимаешь - не страшно и даже не противно. И не жалко. А - не делаю почему-то… Вот ты - используешь людей, как карандаши, как промокашки. Охранника убил, чтобы на нас не подумали, будто не мы этот взрыв учинили, на мне ездишь из мира в мир… Так надо, да? Высшая цель какая-то? Откуда нам её знать-то, высшую цель? Не дано этого человеку. Как природу Бога постичь не дано. И даже самое простое: а есть ли Бог? - не узнать при жизни. Если есть - одно дело… а вдруг как нету? Что тогда? Значит, и смысла нету ни в чём, а уж о высшей цели и говорить-то совестно… Да ведь и человека тогда, по-настоящему, тоже нет. Так ведь? Ну, скажи?…

- Так, наверное…

- А вот совсем и не так! Потому что людям - всем - в глубине души безразлично, кто там наверху и может ли человек что-нибудь сам один - лишь бы погода была тёплая да после смерти безгрешие оплачено, как сговаривались… Бред какой-то! Будто Бог обязан отвечать за погоду! За нами же выдуманные грешки! Всё не так, не так, а вот как - не могу сказать, слова мешают…

Молчание. Темнота. Погасли и угли. Далёкий вой. На островах Тринити не водятся твари крупнее шакала, но от воя сами собой сжимаются пальцы.

- Алик…

- Говори.

- Я спросить хочу. Почему ты… ушёл от них?

И - молчание. Потом - тихо, почти шёпотом:

- Не знаю…

- У тебя кто-то остался… там?

- Да. Жена. Сын.

- И… как же они теперь?

Молчание.

- А родители?

- Умерли. Уже давно.

- От чего?

- От старости, от болезней… Я поздний ребёнок.

- А-а. Я думал - война.

- И война была. Всё было.

- Потом расскажешь?

- О чем?

- О своём мире.

- Сам всё увидишь. Да и расскажу, конечно.

- Увижу?

- Да. Иначе нам в Палладию не попасть.

Молчание.

- Алик, и всё-таки… Как же быть с твоими?

- С семьёй?

- Да. Разве же так можно?

- Нельзя, наверное… да иначе не получалось. Не пойдёт жена за мной, вот в чём дело. И сына не отдаст. Да и он - не захочет. Что ему тут делать? Даже радио нет…

- Чего нет?

- Радио… Это неважно. Это всё… как бы тебе сказать…

- Жена тебя не любит?

- Уже и не любит, наверное. А главное - они оба слишком уж увлечены благами цивилизации.

- Это действительно блага?

- Самое смешное - да. Но что-то мне во всём этом не нравится.

- А ты её любишь?

Молчание.

- Нет, наверное. То есть я буду горевать, если с ней что-то случится… но, скажем, скучать я по ней не скучаю.

- А по сыну?

- Скучаю. Он… он хороший парень. Только меня не поймёт, вот в чём беда.

Молчание. Полная, великая, ни с чем не сравнимая темнота.

- Алик…

- Плохо тебе?

- Нет, ничего такого… А что это было - что ты взорвал? Важное?

- Очень важное. Это был единственный широкий проход, через который можно было не таскать понемножку на себе, а возить вагонами - ну, ты видел. Он здесь идёт от Шарпа до Сандры, а в Старом мире - от Владивостока до побережья Америки. Через него, я знаю, в Америку везли наркотики: кокаин, гашиш. Подрывали моральные устои… Тоннами везли, представляешь? А теперь, как я понимаю, везут оружие - в Сандру. Будут теперь там поднимать восстание… Думаю, вовремя мы диверсию учинили. Теперь не скоро разгребут завал.

- Думаешь, завалило?

- Думаю, да. Надеюсь.

- А если нет?

- Тогда они навезут всякого оружия, и с ними уже не справиться никогда…

Молчание.

- Алик, ты, конечно, лучше меня во всём этом разбираешься. Ты мне говори, что делать. Я буду.

- Первым делом - поспать.

- Я будто только что проснулся. Нет, я о главном…

- Да, я понимаю. Только и ты пойми: нет у меня готовых планов и готовых ответов. Я ведь не собирался уходить… всё как-то само получилось. Даже не верится… Который час?

Глеб вынул часы - те, отцовские, от странного Кирилла Асгатовича; чем дальше, тем непонятнее становилась эта фигура - и откинул крышку. Стрелки светились нежно-зелёным, и таким же нежно-зелёным, только слабее, светились буквы на её внутренней стороне. Только отец и он сам знали, что означает это слово…

Заколотилось сердце.

- Половина третьего, - механическим голосом сказал Глеб.

- А там, получается, почти полдень… Что ж, пойдём тогда, раз уж всё равно не спим?

- Пойдём.

- Случилось что-нибудь?

- Нет, всё в порядке. В полном порядке.

- Голос у тебя какой-то такой стал…

- Не знаю. В горле запершило, вот и всё.

- Ну, бывает… Глеб, слушай меня внимательно. Мы перейдём сейчас в мир, совсем на этот не похожий. Там всё не так. Люди - другие. И тебе нельзя показать, что ты - не такой, как они. Будь очень сдержан. Не удивляйся ничему. Не спрашивай меня при посторонних ни о чём. Как можно меньше говори. Притворяйся, что плохо слышишь. Будет кто лезть с разговорами - морщься, переспрашивай, прикидывайся дурачком или просто тупым. Контуженным. Сможешь?

- Н-наверное…

- Попробуем. Сколько времени, а?

- Что?

- Сколько времени, говорю?

- А-а… Времени? Понял.

- Так сколько, я спрашиваю?

- Да, конечно. Не беспокойтесь…

- Переигрываешь, Глеб. Ты отвечай, только не сразу. Делай большую-большую паузу перед ответом. Будто прислушиваешься к чему-то внутри. Будто тебе нужно время, чтобы понять вопрос, чтобы подобрать слова для ответа…

- Да? Тогда, конечно… это можно. Это да.

- Вот так, нормально. Не совсем дурачок, а просто медленно соображаешь. И ещё: ни на что не смотри подолгу. Никому не смотри в глаза. Не реагируй на ругань. Не улыбайся. И вообще - поменьше эмоций. Тупой и глухой. Я буду тебе подыгрывать. Ты - мой брат, контуженный в Афганистане. Но если тебя спросят об этом прямо, не отвечай ничего. Замыкайся наглухо. Понял? Сумеешь?

- Постараюсь.

- Ты постарайся. Потому что иначе… Иначе будет плохо. И не только нам. Очень многим.

Шли так: первым - Дин, младший из "сыновей сторожа"; за ним, шагах в двадцати, держались основные силы: Олив, второй "сын" по имени Эзра, Хантер и сержант Баттерфильд. Замыкали строй экспедиции Сол и полковник Вильямс. Оружие держали наготове, хотя шансов встретить врага по эту сторону прохода было немного: проход считался закрытым много лет назад. Сол всё ещё переживал радость нечаянной встречи, а Вильямс был мыслями где-то не здесь и часто отвечал невпопад.

- И что же Хильда? - шёпотом, но напористо выспрашивал Сол. - После этой истории с пассанским фарфором…

- Кто это - Хильда?… О! Чувствуешь: уже под музеем!

- Чувствую? А что я должен чувствовать?

- Ну, тяжесть… не знаю…

- Ничего не… Хотя пожалуй…

Будто невидимая рука мягко, но ощутимо легла на плечи, пригнула голову. Будто стали вязнуть в несуществующей грязи ноги.

- Уже рядом… - как шелест.

Дин впереди подал сигнал фонарём.

- Сол, ты жди. Иду я. Если что - как условились… - и Вильямс, потрепав его по плечу, пошёл туда, где поднималось и опускалось жёлтое пятнышко.

Потом там же загромыхало железо и люди неразборчиво, наперебой, заговорили. Потом фонарь махнул трижды, и кто-то продублировал голосом:

- Все сюда.

За толстенной, на болтах, железной дверью была сплошная чернота. Тихо-тихо туда уходил затхлый стоялый воздух подземного хода.

Дин, обвязанный по талии верёвкой, левой рукой взялся за скобу, вбитую в камень у самого дверного проёма, левой ногой поскрёб землю у порожка, чтобы была понадёжнее опора, и - ощупывая тут же исчезнувшей, будто погружённой в чернила рукой путь - стал медленно клониться туда, во всепоглощающую темноту. Потом он перенёс за порожек правую ногу. Наконец, решившись, он погрузил в эту черноту и голову. Теперь лишь страшно напряжённая рука его, вцепившаяся в скобу, и нога, видимая лишь ниже колена, тоже безумно напряжённая, неподвижная, мёртвая, литая (такими бывают руки и ноги человека, пытающегося удержаться на ненадёжной, зыбкой опоре, на узком карнизе над пропастью), - только они были видны в свете фонарей, а всё остальное пропадало в непроницаемой тьме. И так длилось долго, а потом Дин шевельнулся, будто бы, невидимый, присел и чуть расслабился - похоже, нащупал там, в темноте, какую-то опору. Наконец левая его рука разжалась, отпустила скобу и неловким, огибающим непонятное препятствие движением скользнула в темноту; нога приподнялась на носок, задрожала от напряжения - и тоже скрылась. Потом оттуда, из темноты, донеслось: "Давайте!" - и верёвка задёргалась.

Следующим шёл Вильямс. Держась за верёвку одной рукой, он спокойно нырнул в чёрную пелену. Дин, видимо, подхватил его там, но дёрнул слишком сильно: Вильямс охнул и чертыхнулся.

Потом прошли Олив и Эзра. Следом - Сол.

Прикосновение к этой черноте было пронзительно-холодным, причём это был не настоящий холод, а как бы признак холода, ощущение без предмета. Скользя рукой вдоль верёвки, не слишком туго натянутой, Сол понял вдруг, что она идёт вокруг неровного каменно-шершавого столба и что, будь его рука чуть длиннее - он бы уже обхватил этот столб и коснулся своей левой руки! И тут его крепко взяли за запястье и потянули, и он - точно! - описал почти полный круг и оказался лежащим грудью на холодном камне, наклонной плите, и левой своей рукой он ухватился за край плиты и подтянулся, помогая помогающему, и вынырнул из мрака - в маленькую, не шевельнуться и не распрямиться, пещерку, и Дин - это Дин помог ему - показал рукой на совершенно уж крысиную нору и сказал: "Туда". И Сол лёг на живот и пополз, будучи совершенно уверенным, что вот-вот намертво застрянет, но не застрял и вскоре оказался будто бы в том же самом подземном коридоре, из которого так странно ушёл он сам и ушли те, кто шёл раньше. Все они стояли молча и прислушивались к чему-то. Фонари не горели, но откуда-то проникал рассеянный пепельный свет. Потом из норы выбрался Хантер, а за ним Дин. Сержант Баттерфильд должен был оставаться по ту сторону, у железной двери, ждать их - и запереть дверь, если выйдут все разумные сроки ожидания.

- Через музей, Дин, - сказал Вильямс. - Порядок движения тот же. Оружие к бою, стрелять без предупреждения - и первыми, джентльмены, первыми!

- Какого чёрта я увязался с тобой, Кит? - почти искренне сказал Сол.

- Куда бы ты делся…

- Кит, они же люди.

- Не уверен до конца. И даже если люди - им здесь нечего делать. Сол, если воры с оружием лезут в твой дом - ты вправе стрелять, разве не так?

- Так, наверное… и всё же…

- Сол, не надо мотать сопли на кулак. Они хотят нас завоевать. Они захватили и держат отличного парня, который в этой войне будет стоить двух дивизий. Возможно, они захватили и твою фигурантку. Она им во как нужна! И в тебя они пальнут без рефлексий. Так что - давай пока помолчим в счёт… хотя твой клиент не так богат, как ты думаешь.

- Да? Ты серьёзно?

- Обсудим позже…

Потом они поднимались по лестницам (Сол сбился со счёта и потерял направление), шли через переходы и пустые залы… Пол был усыпан битым стеклом, по углам громоздились кучи чего-то непонятного и зловещего. Наконец они попали в скелетоподобный павильон, весь поросший чем-то вроде толстой грязной паутины, и Сол не сразу понял, что это питомник орхидей. Из питомника был выход в узкий коленчатый переулок. Они оказались неожиданно далеко и от самого музея, и - подавно - от дома "Глобо"… Сол представил себе, насколько невообразимо далеко находятся они от настоящего музея, и нервно фыркнул и передёрнулся под тяжестью ремня.

Первоначальный шок, вызванный вокзалом (поезд отправился на два часа позже, чем ему положено было по расписанию, и это само по себе могло произвести впечатление на неподготовленного человека, но Глеб был готов ко всему - так ему казалось… только казалось, потому что тела на полу, на узлах и чемоданах, орущие дети, вонь, а главное - равнодушная покорность, более всего цепляющая, - вызвали в памяти мощное брожение, однако вспомнилось лишь прочитанное: война, разруха, беженцы…) - этот шок довольно быстро прошёл, когда они заняли относительно чистое купе со столиком и двумя койками на рундуках - Алик назвал их полками, и это было смешно - и рухнули в сон. Глеб давно не спал так беспокойно и так крепко одновременно, пять ночей слились в одну, и снилось ему всё время одно: как они перешли из Хабаровска в Кассивелаун и внесли все деньги Глеба в тамошнее отделение Палладийского Горнопромышленного банка, оформив перевод в Новый Петербург; доллары Алика там же упаковали "золотым грузом" с пересылкой туда же, и обошлось это удовольствие в восемьдесят соверенов… и этот сон повторялся, и повторялся, и повторялся, будто кто-то пытался вытеснить им действительность - зачем? в действительности было всё то же самое… - и от бесконечных повторений смысл действий медленно стёрся, и из-под него стало проступать что-то глубинное…

Но что - Глеб понять не сумел.

Он встретил утро трижды: сначала бледные сумерки, отсекаемые бегущими силуэтами деревьев, затем - те же деревья, объятые золотым пламенем. Потом, проснувшись окончательно, Глеб вспомнил всё и приник к окну…

Там было чудесно! Там плыли тёмные лесистые холмы, и клинья возделанных полей разделяли их. Там пухлые облака висели в невесомом небе. И почему-то не оторвать было глаз от всего этого - простого и возвышенного…

Дверь отъехала в сторону, и вошёл Алик - весёлый, пахнущий мылом и мятой, с полотенцем через плечо.

- С пробуждением! - подмигнул он. - Иди умывайся, а то позавтракать не успеем…

Глеб оделся: натянул носки, трикотажную рубашку с короткими рукавами и без застёжек (на груди зачем-то были оттиснуты яркие буквы "BONEY-M" и красовался радужный круг) и синие штаны из плотного хлопка, Алик называл их "джинсы", какое-то странное двойное множественное число, но здесь так принято; сунул ноги в свои потерявшие лоск, но всё ещё целые и удобные туфли. То, как здесь одевались, Глебу не нравилось, хотя - было удобно. Ещё на улицах Хабаровска он уловил некую кастовость, подчёркиваемую одеждой, но при этом - не открыто, не откровенно, а исподволь, будто бы невзначай. Впрочем, сформулировать принципы разделения он не сумел, да и не пытался.

В отличие от вокзального, вагонный туалет был чист, и Глеб по этому поводу испытывал сильнейшее облегчение, потому что втайне боялся, что опять не выдержит - ведь там, выбравшись из смрада и почти ничего не соображая от брезгливости, он впервые едва не потерял контроль над собой, и Алик по-настоящему перепугался, увидев его таким… и Глеб, встретив и поняв его испуг, не то чтобы успокоился, а как бы заледенел и даже сумел сказать неожиданно для себя: "Вот теперь я тебя понимаю…" Н-да, этого сложно было не испугаться, подумал он, разглядывая себя в зеркале.

Худая и будто опалённая морда, очень неприятный взгляд глубоко провалившихся глаз. Загар из бронзового стал коричневым. Обозначились желваки, глубже залегли носогубные складки. Олив в своё время выделяла их гримом, прибавляя Глебу лет десять. Теперь сойдёт и так.

Олив. Светлана… Как далеко и давно… и - какой позор!… бежал, оставил… Он знал, что это неправда, что своим бегством отводит от них удар, но - грызло душу, грызло… В конце концов, он не только источник опасности, он и мужчина, защитник… Чёрт знает, что теперь делается в Мерриленде, вряд ли там тихо…

Но - далеко и давно, и чем дальше, тем дольше…

Хотелось разбить зеркало, но вместо этого Глеб умылся с мылом, а потом побрился и протёр кожу лосьоном.

Чемдалов не был в Порт-Элизабете уже года три и теперь как бы заново осматривался в этом по здешним меркам большом и шумном городе. Чем-то похож на Ялту, только дома другие - ну, это естественно. Ессестно. Он испытывал к этому городу - как и к остальным городам Транквилиума - безотчётное чувство брезгливости. Точно такое же, какое испытывал ко всяческим больным, убогим, покалеченным, слабым и полудохлым. Он знал, что такое болезнь и слабость, знал, каких сил стоит их преодолеть, - и знал точно так же, что преодолимо всё, кроме смерти. К седьмому классу он перенёс четыре операции, был худой и хилый, в очках - готовая мишень. К середине восьмого - с ним боялись связываться самые отъявленные. Он сказал: бить буду сразу насмерть - и показал, как: кулаком выбил дно у железного ведра. Всё можно одолеть, была бы воля - а если нет, то о чём вообще говорить?

Даже спустя два месяца после первого из замысленных Вась-Васем восстаний - торопливого, ущербного как по драматургии, так и по тактике, а потому проваленного с треском и копотью - в городе похаживали армейские патрули, висели портретики: "Разыскивается", с проверкой документов дело было поставлено достаточно чётко, а в гавани, далеко от берега, но очень видно, несли службу три парусных сторожевика и три паровых быстроходных катера. С караульной службой у них полный порядок, сказал Пигулевский, когда они прохаживались по набережной. И на дорогах тоже? И на дорогах. Что, мышь не проскочит? - Чемдалов поднял бровь. Мышь не мышь, но лошадь провести трудно, невозмутимо сказал Пигулевский, вы же видели, какие тут заросли. Значит, так, сказал Чемдалов спокойно: я не верю, что контрабандисты сидят по норам. Любая сеть состоит из дыр. Завтра - завтра! - я должен знать, как переправить тонну груза на острова. На острова? - изумлению Пигулевского не было предела. Да мелкими партиями - тонну. Ну, если мелкими… мелкими, наверное, можно…

Чемдалов как бы со стороны видел себя и Пигулевского, медленно бредущих по боковой аллейке приморского парка: отставной офицер средних лет беседует с молодым почтовым чиновником. Отец и сын или, скорее, дядя с племянником. Идиллия.

Между тем именно через Пигулевского уходили на меррилендский рынок десятки килограммов колымского приискового золота и сотни тысяч доз колумбийского и кубинского кокаина. Вырученные деньги использовались для поддержки левых профсоюзов, радикальных партий, некоторых сугубо террористических группировок (к ним Вась-Вась питал особое пристрастие) - и, разумеется, на подготовку и проведение восстаний. Но ещё больше средств уходило на дискредитацию власти - причём суммы настоящих взяток, сунутых через подставных лиц тем или иным чиновникам, составляли едва ли десятую часть того, что платили газетам за раздувание скандалов. Но именно газеты давали настоящий эффект: вот уже четыре года подряд аналитики фиксировали медленное, однако всё ускоряющееся падение авторитета правительства. Помогала тому и политика президента Хоука, человека умного, но слишком упрямого, негибкого: встретившись с препятствием, он забывал обо всём, штурмуя его - зачастую в лоб. Все, кому хотелось, давно играли на этом. Хоук был предсказуем и потому уязвим, и Чемдалов даже слегка жалел его - брезгливой презрительной жалостью.

Старый план Вась-Вася, одобренный в своё время ещё Хрущёвым, предусматривал создание мощной партии, опирающейся на армию неквалифицированных рабочих и сельскохозяйственных сезонников, и дальнейшее приведение её к власти путём нехитрых комбинаций, отлично показавших себя в Африке. Хрущев очень увлёкся этой идеей: воткнуть толстый, витой и хорошо смазанный фитиль Америке, установив советскую власть в стране, населённой выходцами из той самой Америки. Сама идея фитиля была у него чисто фрейдистской - а потому неодолимой. Потом всё-таки оказалось, что Мерриленд - это не Африка. План был многократно скорректирован, но цель при этом оставалась неизменной: изменить социальный строй руками самих меррилендцев. Однако в семьдесят третьем Ю-Вэ, никогда не упускавший делА Тринадцатого из поля зрения, поставил задачу: любым путём и любыми средствами создать в обеих странах Транквилиума такие условия, чтобы к восемьдесят пятому году обеспечить быстрое переселение туда шестнадцати-восемнадцати миллионов человек и размещение пятидесяти миллионов тонн груза. Это нереально, пытался возражать Вась-Вась, но Ю-Вэ сунул ему под нос ньюхоупскую газетку двадцатилетней давности: на севере Острова найдены обломки чрезвычайно лёгких металлических конструкций, и учёные полагают, что это - следы катастрофы воздушного корабля из Старого мира. Север Острова проецируется на южную часть Якутии. Где-то там - большой проход. Ищи.

Найти большой проход удалось через полгода. И ещё через полгода началось строительство железнодорожной магистрали, способной обеспечить требуемый грузопоток. Дело оставалось за малым: захватить власть в Мерриленде. И по возможности так, чтобы не настроить против себя аборигенов. Прийти не захватчиками, а друзьями или даже спасителями. Требовалась хорошая драматургия, и возник Чемдалов.

Он и сам не знал, почему Вась-Вась из всех разработчиков выделил именно его. Может быть, потому, что его проект был самый грубый, а потому - самый надёжный. Кроме того, Чемдалов терпеть не мог эвфемизмов, и для него шпион всегда был "шпионом", а убийство никогда не было "устранением". А может быть, по каким-то вообще третьим соображениям. Но так или иначе, а проект "Домино" вскоре начал осуществляться как бы сам собой.

Цепь восстаний городской черни (Чемдалов так и писал: "городской черни"), соблазнённой возможностью безнаказанно пограбить и поубивать, политических убийств и прочих подобных акций - должна была создать в стране обстановку крайне нервозную. Одновременный выброс на рынок огромного количества фальшивых, но абсолютно неотличимых от настоящих, бумажных денег вызовет резкий скачок цен и вскоре - трудности с продовольственным обеспечением крупных городов. Для меррилендцев, выросших среди изобилия еды, это само по себе будет страшным шоком. Несколько хорошо продуманных провокаций, дающих понять, что всё это - дело рук Палладии, приведут к вспышке антипалладийских настроений. Проведение на гребне этой волны президентских выборов поставит во главе страны человека, готового войну начать. И тогда самое простое будет - вовремя поднести спичку… Когда же обе стороны достаточно измотают друг друга, предложить меррилендцам свою помощь, погасить совместными усилиями Палладию - после чего диктовать свои условия…

И вот - уже виден финал этой многолетней захватывающей игры.

- Тонну - мелкими партиями… - повторил Пигулевский. - А что это - я могу знать?

- Вполне, - кивнул Чемдалов. - Это деньги.

- Деньги? - Пигулевский изумился. - А что можно делать с деньгами на островах?

- Это я тебе потом всё подробно распишу, - сказал Чемдалов.

Следующая встреча у него была через двадцать минут в одном маленьком ресторанчике, где всем подавали только стейк с яйцом и томатами. Но что это был за стейк! Даже неприхотливый Чемдалов с трудом подавил в себе желание потребовать ещё одну порцию. Вот так и сбегают, угрюмо подумал он. Нажрутся чего повкуснее - и прощай, Родина! Его визави, Брянко, ел неторопливо, солидно, подбирая кусочком хлеба масло, растёкшийся желток, мясной сок. Здешние правила приличия это допускали.

Утром Брянко был во Владивостоке.

- Насколько всё серьёзно? - спросил Чемдалов, принимаясь за пиво.

- Очень серьёзно. Боюсь, невосстановимо.

- Сдвиг?

- И сдвиг, и Белый Огонь.

- Погибло много?

- С этой стороны - двое. А что с теми, которые были там… - Брянко пожал плечами. - Без воды, без жратвы - не знаю, сколько продержатся. Если вообще при взрыве уцелели…

- Значит - не пробиться?

- Вряд ли. Может, маленькую дырочку найдём…

- Слушай, Андрей… - Чемдалов взял себя за подбородок. - А почему решили, что это сделал Паламарчук? Или я что-то упустил?…

- Так его же часовой видел. На тех воротах. Передал: поезд возвращается, Паламарчук один. И через минуту…

- Понятно. А часовой, значит…

- Саша! Там только в вагонах две тонны пластика было. И на складах ещё тонн десять. Дай Бог, если они просто сгорели…

- Всё равно надо прорубаться туда.

- Мы ж и так прорубаемся. Да, я же тебя поздравить забыл. Извини. Поздравляю.

- Спасибо, старичок. Только с этим вряд ли стоит поздравлять.

- Почему нет? Какой-никакой, а начальник.

- Да ладно тебе… Всё, хватит о грустном. Во Владик ты не возвращаешься, там обойдутся и без тебя. Через… - он посмотрел на часы, - через три часа уходит транспортный "Ил" в Манагуа. Там тебя встретит Павлик Лишаченко из посольства, он должен уже сделать тебе документы. Будто бы ты бразильский бизнесмен. Кровь из носу, а послезавтра тебе надо быть в Сиэтле. Оттуда ныряешь в Пикси, из Пикси, как следует запасшись, - в наш туннель. Дрезины там есть. В общем, постарайся успеть. Может, кто из ребят ещё дышит… А главное: попробуй разобраться, что же именно там произошло. Нелепая какая-то история…

- Чёрт, такого кругаля давать. Сейчас бы в аэропорт Порт-Элизабета, на самолёт - и двадцать пять минут лёту…

- Размечтался. Ладно, может, года через три так и будет.

- Через три, держи карман… Ну, я тогда пошёл. Время дорого.

- Ни пуха.

- К чёрту тебя, начальник.

Может, и правда - к чёрту? - подумал Чемдалов.

Брянко уходил от него неторопливой походкой человека, уверенного во всём. Этот доберётся, подумал Чемдалов. Он допил пиво. А дороги всё равно больше не будет, у ФБР и УБН теперь гора с плеч. Ничего, ребята, пообещал им Чемдалов, скоро мы новый проход освоим, потом весь Мерриленд наш станет - вот тогда и у вас начнётся весёлая жизнь… Он расплатился фальшивой, изготовленной на "Гознаке" купюрой, отказался от сдачи и направился к месту следующей встречи.