Но ты, с упорствием печенега,

пока склоняешься к истукану,

а мир отходит к эпохе снега.

Лазейку отыскав во время без лимита,

в неспешности минут смотреть на смерть травы –

она пришла к утру, тиха и ледовита,

укрыла в саван сквер и тело мостовых.

В парке на волглой лавке ноябрь ютится,

ворохи листьев дышат грибным теплом.

Пускай себе – его права

спуститься в мир и взвесить души.

Зато какая синева

над головой.

Домой приносишь личное ненастье,

постылое, как запоздалый ужин,

и смотришь в бездну глаз того, кто рядом,

и говоришь о разном, чтоб смолчались

слова иные,

с разговором мятым

привычно эмигрируя в усталость…

А искра господня, которая в теле горела,

рванётся из плена, подальше от гиблого тлена –

она и при жизни искрила порой дерзновенно,

но будет изловлена – нечего шляться, как тать.

Небо всё ближе – город кутает ловчей сетью

волглых густых туманов, гонит его к зиме.

К ночи покорно мёрзнет то, что кружилось медью,

и серебру сдаётся, инеем онемев.

Ты путешествуешь в бездну практически без страховки,

не задаваясь вопросом, что же в финале найдёшь.

Твой ангел, уже привычно, на старте – наизготовку,

а ты его не жалеешь, хоть знаешь, что тонкокож.

Летит на мир седое время года.

Белым-бело под светом яркой лампы.

У слов нет силы, у людей – свободы.

Довлеют штампы.

И всё, что можешь ты – смотреть туда,

в пространство между ширмою и бездной:

безвременно, бесправно, бестелесно,

язвясь кнутом привычного стыда,

на всех, кого сподобился предать.

те, что держали в плену иллюзий,

где мир разношен до all inclusive,

удобны смыслы, и бог смеётся

на лике солнца.

Нет ничего во мне, понимаешь, нет.

Быть тебе рабой,

от злостного бессилия рябой,

той силы, для которой свет и тьма

лишь чистый лист для нового письма.

И свет иной, являемый во тьме

бессонной, злой, от звёзд уставшей ночи,

гордыней полнясь, хоронить в письме,

и заблуждаться вновь, и лжепророчить.

…И вот когда, к доверчивому рту

не донеся ни чаши, ни соблазна,

открыто примешь взглядом пустоту,

которая всегда многообразна,

и в этот раз пришла почти своим,

к отраве бесталанных пантомим

за много лет игры уже иммунным;

так вот, тогда и только лишь тогда

за немотой проступит простота,

и речь пробьётся – чистая вода,

заполнив смыслом давние лакуны.

Тонкое литьё ограды парка,

запах влажной хвои,

дорожки, занесённые песком,

и жёлуди, набрякшие томленьем;

кот, дышащий пушистым животом;

скамеечные волглые колени;

прописанные бледно облака,

прозрачный холодок седьмого неба;

и четвертинка мятого листка,

и буквами удержанная небыль;

и "сад камней",

и бледно-жёлтый мох,

и вечер, наливающийся синью;

и сын, в глазах которого ты – бог,

верней, богиня.

Плоть Евина, Адамье семя

давно научено страдать,

но добиваться,

но бороться,

и, постигая боль, опять

крест принимать первопроходца,

но как же трудно умирать,

пусть даже ты один из многих.

Дни августа не нами сочтены,

и календарь бесстрастней ассасина,

но в этом нет ни горя, ни вины,

а есть трясина

тоски сезонной, стыни, мокрых ног.

Но пропасть вечеров в уюте дома

какой ни есть, а всё-таки манок –

пока не сломан.

Парк одинокий, сухая хвоя…

Тишина, и гладь речная,

и до дна в ней только небо.

Не трепыхайся, бела рыба,

насадит время на кукан.

У времени свои примочки,

крючки, грузила, поплавки,

таскает люд поодиночке –

покамест сетью не с руки.

разрежет и вскроет непаханый пласт

невидимых смыслов в утробе суглинка

и кто-то оплачет а кто-то воздаст

покойся личинка

всякий кто в силе себе ковчег

прочим велели не волноваться

мир победившего потреблядства

что в тебе истинно человек?

Ведь всякий раз, как только я выключаю свет,

и тьма вливается в комнату из дверного проёма,

робея сначала, но после смелей, смелей,

из тьмы выступает она, кивает как давней знакомой,

и пахнут прелыми листьями стареющих тополей

пальцы её, внимательные, как у слепого.

Будем говорить, если ты готов,

ну, а если нет – отмолчимся вволю.

В мире суеты было много слов,

в мире за чертой – только мы и поле,

в чьей утробе спят люди-семена,

чтоб взойти потом новыми мирами:

строчками стихов, клетками зерна,

огоньком свечи в деревенском храме.

Но где-то там неспешная ладья

того, с кем я пока что не знакома,

идёт, неотвратима, как процесс

горенья вещества в короне Солнца.

А, впрочем, как ты себе ни ври,

что реки времени переменны,

мир изменяется изнутри,

и в нём нетленным

хотел остаться мой слабый дух,

да всё удушливей хватка плоти,

и то, о чём бы не стоит вслух,

умрёт в зиготе.

И если бы не, то впору не выходить из дома,

и не ловить на себе взгляды чужих и праздных,

а набрать семь уловленных цифр и погрузиться в омут

голоса, так светло говорящего "здравствуй",

что мир, доселе стремившийся к точке, обретает объём,

и в нём появляется много места, и уже не тесно

дышать, говорить, смеяться – потому что вдвоём,

потому что вместе, потому что…

Мается слово во мне.

Ты во мне – словом?

Нет.

сквозь щели клубятся иные миры

тех пыльных галактик что разом зажгли

лучи уходящего солнца в закат и вечер уходит

прерывисто брат вздыхает и вертится ищет покой

а в каине страх прорастает тоской

День тих и светел,

падают глухо яблоки в сонный сад.

И каждый – молния, каждый – аспид, летучий змей

и тот огонь, что сожжёт без жалости, но очистит.

И нет им права, и нет им страсти, и нет путей,

но не подумай, что им прискорбно, мой милый мистик.

И нельзя сказать, что был он затворник –

просто родился неосмотрительно не в том месте,

но было в нём что-то от христовой невесты,

надышавшейся воздусей горних.

Но в глаза его не смотреть нельзя,

а в глазах его – край и неба синь,

на плече его задремал сизяк,

и звенят "динь-динь"

колокольцы там, где прозрачен свет,

где просвет прорвался сквозь хлябь и хмарь.

…Тогда умолкнут языки,

и упразднятся все законы,

и канут в Лету автохтоны

по мановению Руки.

И мурлычет негромко себе под нос,

обтёсывая кору с отжившего человека.

Человек был щедрый – липовый медонос

и прожил без малого три четверти века.

Бессмертный и нераскаянный,

познавший миры Окраины,

забывший родную речь

за бездну бессчётных встреч,

приученный быть непрошеным,

бредёт он по тропам хоженым,

и в мой неглубокий сон

взор его устремлён.

Под веками проступят океаны,

и времена, вопящие как гунны

в тумане узких улиц Орлеана,

уйдут на дно, где всякому Аттиле

найдутся и сражение, и место,

чтоб обрести не деву, так могилу.

Слова эти, колки, как клинопись юкагиров,

зовут меня: "Ир-р-аа…"

Избавляясь от оболочек,

ищет семя иные земли, хоть финал предрешён давно.

Он вяжет прозрачные нити, сплетая сети,

а после силки отпускает в свободный полёт

и шепчет чуть слышно: "аз… буки… веди".

"глаголь" бережёт на особый случай, которым бредит,

но случай особо вредный – чего-то ждёт.

В годах поднаторев, точна его рука,

и сыплется песок, и ветер му`ку веет,

а вечный день горяч, и солнце жарит в темя,

и тень лежит у ног, нечистая слегка.

Милость в гнев обратив, Отец шесть недель – безразличный отчим:

превращается в грязь и хлябь то, что было всегда песочным.

"В никуда" – это много надёжней, чем "Почта России".

Тыщи лет наблюдений, статистика, верю, не лжёт –

доходили депеши и страсти, и даже мессии

уводили по этому адресу целый народ.

Тугие сети.

Можно и не биться,

уловлен в сны – считай, почти что умер.

После уходят, оставив её одну.

В глазах её спящих – настывшая немота.

В ней тёмные тысячи лет, и немногим младше она,

чем пустыня, простёртая на восток.

В узлах синих вен заблудились чужие тайны,

поэтому век её тягостно колченог,

как брошенный пёс, доживающий при вокзале.

Они вешают куртку его на крюк, а она в крови, и пришла беда.

Они смотрят упорно в холодный пол, но ты мыла пол, не найти следа,

и они могли бы ещё побыть, но заря обжигает, заря не ждёт.

И они уходят, захлопнув дверь, а ты думаешь тускло: "Пришёл черёд…"

… Спящим красавицам снятся единороги,

единороги забавятся в палиндром.

Рыцари бьются без пыла – хотя от скуки.

Брякает битым железом глухой вассал,

рыцарь бранится, орёт ему: "Косорукий!!",

дышит прогорклым салом, тушёным луком –

словно ни разу прежде не умирал…

Смотри, как щиплют нити ржи

единороги,

бродя по руслам древних рек,

познавших мель и ставших полем.

… Была легка её рука

и пахла зрелой земляникой,

но жар пощёчины взорвал,

отравой пробежал по жилам.

Неродившихся слов река

всем несбывшимся глубока,

не увидеть бы, что глядится –

в этих водах века, века.

Есть тумбочка и кровать,

стул с подломленной ножкою,

стол в ширину тетради,

нож,

тарелка,

невнятная чашка,

потёртый плед.

Здесь не то, чтобы уныло, и не то, чтоб одиноко –

иногда бывают сути с той, забытой, стороны.

И живёшь, хоть в междумирье, но по-прежнему у бога,

то ли снишься тут кому-то, то ли просто видишь сны.

Волчье солнышко плывёт, путая реальности,

и кровавит небо Марс, Полифемов глаз.

Мир запутан и пленён в сети каузальности,

предрешён, приговорён к душному "сейчас".

Непознаваемо негрешим,

певец пристрастности темноликой,

о смерти света негромко пой –

здесь любят звуки подобных песен –

до края полон тоски немой,

а также смысла, который тесен.

Ты правду ищешь в кромешной тьме,

тьмой заболевший неизлечимо.

В неканоничном своём письме

идёшь всё дальше – но снова мимо,

поскольку, видишь ли, мой Орфей,

мрак лишь изнанка – конечно, света.

Ешь, Персефона, зёрнышки граната,

полгода будешь отдыхать от ада,

и не считать хтонических кротов,

и полозов, и прочих терпких гадов.

Не бойся, ты не пропадёшь, любимчик нежной Афродиты –

рвёт воздух меткая стрела, Эрот кривит капризный рот,

и, умирая от любви в беседке, что плющом увита,

я повторяю лишь одно: «… он не умрёт… не он умрёт»

Дороги рек

с тех пор менялись многажды, но всё же

одну из рек вовек не изменить.

И мы всё те же – первый пробный обжиг

у мастера, вручающего нить.

Ты так поглощён стремлением к идеалу,

что вряд ли уловишь взгляд её, обращённый внутрь.

Занят – меняешь оттенок губ с вишни на алый

и для пущего сияния кожи втираешь толчёный в пыль перламутр.

Посмотрел, верно, кто-то сурочным глазом

в час недобрый, в несветлый сон.

Верно, Никта, рожая шестого сына,

не сдержала глухой укор –

вот и воет в три глотки дурная псина,

и течению вперекор

загребают вёсла, взрывая воды.

Воздав сполна взрывному гневу,

дыши спокойно и учись

не принимать,

не открываться,

не ждать,

не верить,

не любить.

Текут слова его, распадаясь

на капли ртути и скрытый смысл,

и добавляют тумана в завесь,

и тает, тает зелёный мыс

ничьей надежды.

В новых словах моих много узлов, но нити

этих узлов ждут не пальцев – меча.

В изменённом виде

суть постигается трудно.

Сивилла баб'Маня, к прозреньям давно остыв,

пьёт вечером водку, а утром – брусничный чай,

и заступом после отчаянно колет льды,

и сыплет песок, и беззвучна её печаль

по тем временам, где великий жестокий бог

входил в её грудь, занимая собой объём

потребного воздуха, – и обрывался слог

размеренной речи воплем…