Новый сборник тамбовского писателя Николая Наседкина составили повести и рассказы, ранее опубликованные в журналах и альманахах.
Книга рассчитана на широкий круг читателей.
Все произведения автора можно найти на персональном сайте — www.niknas.hop.ru или www.niknas.narod.ru
© Наседкин Н. Н.
© Nikolay Nasedkin
Я не сразу понимаю, почему моё внимание привлёк отрывной календарь, почему я уже с минуту читаю — 13 октября — и мучительно думаю, что это за число, что с ним связано. Такие провалы в памяти последнее время беспокоят меня. Я каждый раз пугаюсь, сам себя обманываю: дескать, мне и не надо вспоминать, и совсем мне это не нужно вспоминать, но тем сильнее напрягается голова — до боли, до покалывания в глазах. Пытается вспомнить и не может. Это — старость.
А сейчас я вспоминаю: 13 октября? Так ведь сегодня ровно год, как я на пенсии!
Я опускаюсь в кресло, вдруг почувствовав усталость, рассматриваю свои руки: костяшки пальцев обтянуты синеватой кожей; смотрю на ноги в домашних брюках из пижамной материи и стоптанных шлёпанцах; провожу по остаткам волос на голове: я знаю, они — седы… Неужели это я? Ох-хо-хох!
У меня нет привычки разговаривать с самим собой (правда, я беседовал частенько с котом, но он уже неделя, как пропал куда-то), поэтому я только вздыхаю и начинаю суетиться. Подумалось, что надо как-нибудь отметить это событие — всё-таки годовщина. Непременно нужно выделить этот день из вереницы мокрых осенних дней.
Я встаю, кладу на кресло тряпку, которой вытирал пыль с полок, спохватываюсь, вытираю пыль до конца, включаю приёмник (вообще-то, я любитель тишины), открываю холодильник: есть ли там хоть пиво? Ищу консервный нож, протираю фужер…
Но что это? Я понимаю, что мне не хочется делать то, что я делаю. Мне не хочется… Я бы лучше полежал. Действительно, какой же праздник одному?
Я выключаю газ и, не убрав со стола (опять Вера будет ворчать), иду в свою комнату и ложусь на диван. Мне плохо. Нет, вроде нигде не болит, не ломит, — просто мне плохо. Одиноко. С тех пор, как уехали
— На пенсию папа выйдешь, так к нам и приезжай… Потом письмо прислали: «Квартиру пока нам дали двухкомнатную. Теснота. Ты, папулечка, повремени, расширимся и вызовем тебя…»
Да-а-а… Теперь вот Игорюшка один почти и пишет. Где же письмецо-то последнее? Я с трудом встаю, шарю за книгами и достаю конверт-авиа.
Ну вот, опять слеза капнула, слабый какой я стал. Я выключаю приёмник и долго лежу, почти ни о чём не думая. Так, отрывки какие-то мелькают в голове: из молодости, жена неожиданно вспомнилась, Александра маленькой…
В комнате уже полумрак. За стеклом монотонно шуршит дождь и тренькает по карнизу. Нудная осенняя погодка уже третий день. В такие вечера особенно тяжело, острее чувствуется одиночество. Кажется, я один не только в комнате, но и во всём доме, во всём городе… А вдруг мне станет плохо? Вдруг я начну умирать?..
Меня пугают эти мысли, я стараюсь их отогнать, успокоиться и сам перед собой делаю вид, что засыпаю.
Мою полудрёму нарушил осторожный стук в дверь. Я хочу соскочить с дивана, спрыгнуть навстречу моему спасителю, кто бы он ни был, но получается не так быстро.
Наконец, я нашариваю тапки (стук ни на минуту не прерывается), включаю свет и отпираю дверь.
На пороге стоит молодая особа неполных трёх лет — моя соседка Ирочка и выжидающе смотрит на меня. (Веру Петровну с Ирочкой подселили ко мне полгода назад, и, как ни странно, с дочкой я быстрее нашёл общий язык, чем с матерью.) Ирочка смотрит на выражение моего лица и, верно решив, что я не буду препятствовать её вторжению, она, что-то лопоча, отталкивает меня в колено и устремляется в комнату.
Ирочка — презабавнейшее существо. Она в таком возрасте, что уже всё почти понимает, а язык ещё — увы. У меня всё ещё колотится сердце, я улыбаюсь.
— Ирочка, ноги вытирать! — и я показываю ей на половичок.
Ирочка с обиженным выражением на мордашке возвращается (ведь не дал дед до зеркала дойти!), лепечет: «Оги тирать!..» — и исполняет на половике что-то подобие современного танца, причём только правым сапожком.
— Вот-вот, теперь зайди и дверь закрой.
Она налегает на дверь обеими руками, всей тяжестью своего тельца и, не рассчитав силы, плюхается на пол. Я нарочно молчу. Минуту-две Ирочка лежит неподвижно, решая отнюдь не праздный вопрос: заплакать или подождать? Мамы близко нет? Дед вообще, может, внимания не обращает… Нет, не стоит!..
Потом я учу её разговаривать.
— Ирочка, вот это тётя, — показываю я картинку.
— Тётя! — бойко отвечает ученица.
— А вот это — спички.
— Пички!
— Фотоаппарат.
— Лёполёпат!
— Нет, Ира, фото-ап-па-рат…
— Лё-по-лят!
Ладно, «лёполят» спрячем, чтоб не мучиться. Я сажусь на диван и прошу гостью:
— Иринка, принеси-ка мне сигарету и спички.
Ирочка подходит к столу, цепляется за край, встаёт на цыпочки, и глаза её оказываются как раз вровень с крышкой. Долго она рассматривает, что на столе лежит, и приносит мне авторучку и спички. Стало быть, спички мы уже запомнили хорошо.
— Ну что, Ирочка, в прятки хочешь играть?
— Хоцю! — кивает она кудряшками.
— Тогда выйди, а я спрячусь и потом позову тебя, хорошо?
— Лёшо!
Я вывожу Иру из комнаты и, укрывшись за шторой, кричу её. В эти минуты я забываю, что мне — 66, что я седой одинокий старик. Сейчас я чувствую себя чуть постарше Ирочки, может, годка на три, не больше.
Ира забегает и сразу устремляется к столу — запомнила, что дед в прошлый раз там прятался. Мне видно, как она заглядывает под стол. Заходит с другой стороны и снова сгибается. Встаёт на четвереньки и ползёт вокруг стола, пока не упирается в стенку головой.
— Нетю! Нетю?! — недоуменно шепчет она.
— Ира, ау!
Она отдёргивает штору и заливается счастливым смехом.
— Воть! Воть!!
Я смеюсь ещё громче — с дребезжанием, с присвистом, пока не закашливаюсь. Ирочка ждёт.
— Ну-ка, Ирочка, ещё разок.
Она выходит, а я прячусь за дверью и кричу её. Пока Ира вбегает и бежит к шторе, я успеваю выскочить в коридор и в щёлку наблюдаю. Тщательно обследованы пространства под столом, под кроватью, за занавесью…
— Нетю деда! Деда нетю!? — всё громче и громче сообщает она и бежит с этой вестью к матери (я успеваю проскользнуть на кухню).
Мне слышно, как Вера Петровна отмахивается от Иры, как она ворчит: «Вот разыгрались! Скоро спать, Ира!» Но Ирочка поглощена поисками. Она бежит обратно в мою комнату и видит меня, спокойно лежащим на диване. Она широко открывает глазёнки, беззвучно шевелит губками и, наконец, на весь дом кричит:
— Воть деда! Воть!!
Мы играем, играем, играем, забыв про время. Я страшусь минуты, когда девочка уйдёт.
Нас замораживает голос Веры Петровны:
— Алексей Захарович, сколько раз вам говорить, что перед сном ребёнку дурить вредно! Она же кричит потом по ночам! Хм, не понимаю, вроде старый человек!.. Ира, домой!
Я виновато молчу. Личико Ирины сморщивается, она сопротивляется, плачет, с взвизгиваниями, с переливами, с потоком слёз, топает ножкой, но мать насильно тащит её из комнаты, напоследок бросив мне:
— Вот видите, до чего довели!
Вера Петровна меня ненавидит. Она собирается снова выйти замуж и ей нужна моя комната. Я понимаю её и не осуждаю: ей — жить. Меня просто удивляет эта ненависть к чужому, в сущности, человеку. Мне грустно от этого.
Я постилаю на диване, ложусь и, как всегда, долго не могу уснуть. Дождь не перестаёт. Я вслушиваюсь в его бормотание, шелест, вглядываюсь в темноту и думаю. Опять о жене,
«Почему у меня всего одна дочь?.. Почему всего один внук?.. Зачем они далеко?..»
А если б Ирочка была моей внучкой? Я долго, во всех подробностях представляю себе, как бы росла она у меня на глазах… Я бы помогал ей по русскому языку, когда она пойдёт в школу… Впрочем нет, она будет у меня отличницей!.. А на выпускной вечер мы сошьём ей розовое платье…
Дождь за окном постепенно смолкает. Может, я уже уснул?
Дверь им открыл невысокий плотный мужчина, как можно было догадаться, — сам Юрий Николаевич Плетнёв. Его мясистые пунцовые губы были раздвинуты в сиропной улыбке. Нос и щёки, и даже лысину он имел также мясистые, гладкие, с глянцем.
— Проходите, проходите, гости дорогие, давненько уж ждём с нетерпением...
Павел Афанасьевич Леснов, пропустив вперёд Оксану, с трудом перешагнул порожек, встал, прислонившись плечом к боковине массивной вешалки и тяжело опираясь обеими руками на трость. Лифт в доме отдыхал, и восхождение на пятый этаж не прошло даром. Боль в левой ноге, там, где давил протез, становилась уже невыносимой. Казалось, под зашитой кожей лопаются маленькие шарики, из которых выплёскивается расплавленный металл. Скорей бы сесть, вытянуть ногу и сразу станет легче — проверено опытом.
Встречать их в прихожую вышла вся семья Плетнёвых. Виктор, жених, уже полнеющий блондинистый м
Наконец перездоровались, перезнакомились, разделись, прошли из мрачной тесной прихожей в большую комнату с ковровыми стенами и полом, массивными гардинами на окнах, маленькой искусственной ёлкой в углу, от которой накатывал терпкий дезодорантовый запах хвои. В центре комнаты сверкал роскошью хрусталя и фарфора круглый какой-то антикварный стол на одной резной ноге. Праздник, судя по всему, обещал быть на дипломатическом уровне.
А вообще-то это были смотрины, знакомины, сватовство или чёрт его знает, как это ещё можно было назвать. Павел Афанасьевич уже давненько, примерно с год назад, стал замечать, что его Оксаночка, видимо, полюбила. Начались телефонные звонки, поздние возвращения, обнаружилась лёгкая мечтательная дымка в больших серых глазах единственной и ненаглядной дочери, появились какие-то намёки в разговорах. Потом в дом заявился в первый раз, а затем стал и частым гостем вот этот блондинистый Витя. Что его красавица Оксана нашла в этом парне –– Павел Афанасьевич, хоть убейте, понять не мог, но не в его правилах было перечить дочке. Думал, может быть, разочаруется со временем в своём избраннике, ведь двадцать пять ей всего, успеет.
Нет, не вышло по-отцовски, пошло дело у молодых на совсем уже полный серьёз, и вот решено было, что наступил момент знакомства и родителей. А тут как раз день рождения Виктора подоспел. Плетнёвы официально, на открытке, пригласили семью Лесновых, то есть Оксану и её отца, на 10 января к 20:00 в гости. Почествовать новорожденного, пообщаться, договориться о свадьбе. Чтобы всё, как у людей.
О серьёзном начали разговор в первый же час, после лёгкой закуски и вручения подарков Виктору (Павел Афанасьевич приготовил ему моднейшую вещь — шариковую трёхцветную авторучку, Оксана — чудесные самоцветные запонки и заколку на галстук), отправив молодых в другую комнату слушать музыку. Впрочем, долгого разговора и не понадобилось. Павел Афанасьевич на всё был согласен, так что договорились быстро: и когда, и в каком ресторане, и по сколько денег с книжек снимать. Только в одном попытался сказать своё слово Павел Афанасьевич, только одно условие попытался выставить — чтобы молодые до получения своей квартиры жили с ним. Плетнёвы в голос начали возражать: дескать, на двадцати двух метрах втроём не уместиться, да и от центра города квартира Лесновых за тридевять земель... Правда, сильно спорить не стали, позвали детей — как они рассудят. А Виктор с Оксаной, оказывается, давно продумали этот вопрос, квартиру внаём нашли и уже хозяину «полтинник» задатку дали. Ну и ну!
Что ж, им, молодым, жить. Павел Афанасьевич, крепко потирая пальцами колено, пытался представить себе, как будет томиться в одиночестве, бродя по пустой квартире в глухие зимние вечера, но мешали голоса и музыка. «Надо собаку, что ли, завести…», — только и успел подумать он. Снова сели за стол. Зашипело по-змеиному шампанское. Оксана была разгорячена, заалел на её щеках румянец (поди, уже и нацеловаться с женихом успела), голосок звенел. Павел Афанасьевич встряхнулся: главное, чтобы дочери было хорошо. Он пристально ещё раз вгляделся в лица своих, уже можно сказать, новых родственников; особенно — старших, которых видел впервые в жизни: что ж, начальное впечатление не всегда точное. Неужели Оксана будет называть вот этого…
— Пойдёмте-ка, дорогой вы мой Павел Афанасьевич, на кухоньку да посумерничаем там по-мужски, а молодые пускай-ка с мамочкой посекретничают. Гут?
Пошли. На кухне Плетнёв сразу рванул дверцу холодильника и с наслаждением достал из его холодного светлого нутра почти полную бутылку заграничного коньяку и банку засахаренных лимонов.
— Ну вот, — сладострастно потирая руки, чуть ли не пропел он, — совсем другой коленкорчик! А то от шампанского уже икается и в животе, прошу прощения, бурчит. Вы как — не против?
Павел Афанасьевич неопределённо пожал плечами, пристраивая ногу под узким кухонным столом. Вообще-то ему хотелось сегодня быть отзывчивым и любезным.
— Ну вот и чудненько!— рассыпался в счастливом смешке Плетнёв и изрядно плеснул в две фаянсовые ярко-красные пиалы.
Выпили. Леснов невольно поморщился: «Зачем он коньяк в холодильнике держит?»
За окном новогодними ватными хлопьями щедро валил снег. Невдалеке темнели башни новостройки, и прожектор с ажурного подъёмного крана казался диском ослепительной луны.
Плетнёв, тронув пальцами-сосисками за локоть замечтавшегося Леснова, придвинулся к нему и почему-то шёпотом спросил, показывая подбородком вниз:
— Вы простите моё любопытство, хочу давненько уж спросить: с фронта отметинка?
— Да нет, — с неохотой, невольно сжав пальцами колено, ответил Павел Афанасьевич, — это память от сорок шестого. Так сказать, от мирного уже времени. На фронте за четыре года ни одного серьёзного ранения, а тут вот...
— О-о-о, сорок шестой! Действительно — «мирное» времечко. Да ещё в наших местах. Я, знаете, как раз в сорок шестом, зимой, в такое приключение раз влип, что не приведи Господь. Хотите расскажу? Но сначала надо голосовые связочки подмазать, пока моя кукушка не видит. Не подмажешь — не поедешь, хе-хе...
Судя по приготовлениям, Плетнёв рассказывал эту историю далеко не в первый раз и намерен теперь смаковать каждое слово, воротить подробности, делать эффектные паузы.
— Так вот, — начал он, промокнув бумажной салфеткой лоснящиеся губы, — случилось это, как я уже говорил, в сорок шестом, в наших Богом забытых местах. Я тогда в районе жил. Наверное, помните... Вы ведь здешний?
Плетнёв, дождавшись кивка головой слушателя, продолжил:
— В местах этих много разной шушеры сволочной в то время шлялось. Что ни денёчек, то и слышно: того убили, этого ранили, а с третьего одежонку содрали и последний кисет отобрали. И смех и грех: бабе вечером во двор по нужде надо и — ни-ни! — не пойдёт. Приходилось с ружьишком идти и сторожить свою благоверную.
Жили мы так неплохонько. Коровёнка имелась, курочек штук двадцать, да ещё кой-чего. И вот пристала ко мне однажды моя кукушка (это я так свою Марью Петровну шутя величаю): дескать, продай бурёнку, и всё тут, а то даром пропадёт. Тогда, знаете ли, мода у этой швали бродячей появилась: вечером хозяин накормит скотину, прикроет её в стайке, а утром глядь — уже нет коровёнки, где-то в лесу в котле варится.
Уговорила, значит, меня жинка, взял я гнедого в колхозе, сел в сани, привязал нашу Розку сзади, да и — в райцентр. Долго я с ней провандалался, пока продал, так что назад поехал, когда уже свечерело. За пазухой деньги лежат, в платок бабий увязанные, и деньги по тем голодным временам немалые. А за плечами, надо сказать, ружьишко болтается, так что я себя относительно спокойно чувствовал, но, вот именно, только относительно. А вокруг — темнёхонько, звёздочки уже вовсю, как говорится, ивановскую подмигивают, а мне ещё вёрст десять с гаком до хаты добираться.
Еду, еду, гнедка подгоняю и подъезжаю к самому растреклятому месту на всей дороге. Представьте себе: подряд три ложбины, и такие, чёрт бы их побрал, что как в колодец в них спускаешься. Глухомань и темень! И решил я, дурачина, для храбрости духа выпивончик себе позволить… А кстати, давайте и себе позволим, а?
Леснов молча и нетерпеливо пододвинул свою пиалу. Казалось, заминка в рассказе его раздражила. Плетнёв перевёл дух, смачно чмокнул губами и продолжил:
— И как раз перед этими балочками нечто вроде чайной притулилось у дороги. Привязываю я своего рысистого, охапку сена ему под ноги и — в тепло. И как оно получилось, чёрт его знает, только выпиваю я порцию, выпиваю и другую, а потом и третью. В шинке этом — народищу, и всё такие, знаете, на морду взглянешь и за ружьишко невольно покрепче цепляешься.
Водчонка здорово подействовала с морозцу-то. Я и ещё опрокидываю стопку. В голове уже шурум-бурум и уходить не хочется. Тут ещё какой-то мужичишка ко мне подсаживается,
— Угости, — кричит, — паря, век Богу буду за тебя молиться!
Наливаю я ему и сам с ним чокаюсь. А потом как кто за язык меня тянет, уж такой я дурак, когда выпью: «Ты, — говорю, — мужик, угостился и иди отсюда. Думаешь, деньги у меня выманишь? Нет, старче, мои денежки при мне останутся...» И так, знаете, самодовольно себя по карманчику, где деньжата лежат, похлопываю. Мужичонка вдруг хлюпать носом начал, а с меня хмель на минуточку слетел, и замечаю я, как за соседним столиком две образины бородатые шепчутся и на меня плотоядно поглядывают.
А-а-а, думаю, чему быть, того не миновать! И ещё водочки заказываю.
Долго бы я ещё сидел так, прохлаждаясь, как вдруг глядь, а тех мужичков-то уж и след простыл.
Плохо дело! Начинаю понимать, что дал маху, да уж поздненько. Спохватываюсь я скорей да на улицу выскакиваю. Луна на небе сияет, и свет такой, знаете, зловещий, что у меня сердчишко — тук! тук! Бросаюсь я в сани, да и трогаюсь, сначала не спеша, шагом, а потом кэ-э-эк хватану по гнедку бедному, он аж чуть из оглоблей у меня не выскочил... Что-то в горле пересохло опять, а?
Плетнёв, как бы испытывая заметное нетерпение слушателя, медленно налил, взял свою кровавого цвета пиалу, медленно, втягивая ноздрями аромат, поднес её к сочным губам, втянул в рот терпкую жидкость и начал со вкусом обсасывать прозрачный кружок лимона. Из большой комнаты донёсся дружный, какой-то
— А дальше? Дальше?! — не утерпел Леснов.
У него заметно дрожали руки, дыхание было неровным, выражение лица странно напряжённое, словно он чего-то ждал.
— Ну, значит, вжариваю я по гнедому и — аллюр три креста! — только снег столбом. В мозгах одна мыслишка: неужели ждут, падлюги! Первая балка всё ближе и ближе. Въезжаю я в неё, у двустволочки курки взвожу (патроны с картечью) и — ходу. Самая жуть, что прямо вдоль дороги кусты громоздятся, целый полк в таких зарослях спрятать можно. Каюсь, грешным делом пару раз чуть не звезданул дуплетом, но в последний момент удерживался — ложная тревога.
Выскакиваю из ложбины на лунный свет, останавливаюсь, снимаю шапку и пот с лица утираю. Пар от меня валит. Ну, думаю, разок пронесло, должен Бог помочь и дальше. А самого уже озноб бьёт...
Плетнёв, увлёкшись рассказом, не замечал взгляда слушателя, не замечал усиливающейся в его глазах странной тревоги.
— Трогаю дальше, а сам чувствую, хмеля, кажется, уж и помину нет. Еду я, еду и вторую балку так же благополучно проскакиваю. А сердчишко всё равно ноет, и перед третьей опять останавливаюсь я, чтобы, значит, дать и себе, и гнедку передышку, а сам пальцы с курков не снимаю, хотя и мерзнут они страшенно.
Стою, в балку, как в пропасть, всматриваюсь, потом перекрестился, хотя и неверующий. И — трогаю. Только начинаю погружаться, глядь — а луна вовсю светит — на самом дне фигура стоит и морду в мою сторону воротит. Я сдуру уже пытаюсь жеребчика удержать, чтоб, значит, назад заворотить — куда там! И сам чёрт на такой прыти не остановит. Ну, плююсь, двум смертям не бывать! Ожигаю кнутом гнедка, ружьё вперёд выставляю и лечу. Слышу: «Стой! Сто-о-ой!..»
Ах ты, думаю, гадина, ещё стоять тебе! Да только сравниваемся, я гнедка в сторону передёргиваю да как рубану из обоих стволов — того сразу отбросило, только вскрик и повис в воздухе. И ведь так вскрикнул, словно удивился отпору — голыми руками собирался, сволочь, взять… Что это с вами, Павел Афанасьевич?
Леснов и сам чувствовал, как напряглось и побагровело его лицо, видел свои онемевшие пальцы, стиснувшие жёсткую кость набалдашника. Что? Что сделать этому человеку? Ударить его бутылкой по голове –– да так, чтобы череп вдребезги?..
Словно вспышкой высветила память тот январский стылый вечер. Он вспомнил, как плёлся из последних сил, как понял, что обморозил лицо, а бесчувственные ноги уже так устали разгребать свежевыпавший вязкий снег, что совсем не оставалось надежды добраться до жилья. И вот, когда уже готов был лечь на снег и успокоиться, вдруг услышал скрип полозьев, топот копыт, кинулся навстречу и — всполох огня, взрыв боли в ногах...
Его подобрали тогда, полуживого, замерзающего, истекающего кровью, и спасли чудом. И вот в эти прошедшие с тех пор двадцать лет Леснов не раз представлял себе в мечтах, как встретит когда-нибудь этого негодяя, этого паршивого труса, который ему, фронтовику, гвардейскому офицеру, искалечил жизнь в одну секунду — смял его семейное счастье, выбил из его судьбы любимое дело, швырнул в липкий плен каждодневной физической боли. Как Павел Афанасьевич в бессонные ночи, скрипя зубами и тихо, боясь разбудить дочурку, единственный свет в окошке, стоная, мечтал вот об этой встрече с человеком, у которого, он всегда это знал, губы будут обязательно мясистые, пунцовые и влажные от сытости, а взгляд будет говорить о том, что жизнь он прожил хорошо...
— Да нет, ничего, — почти прошептал Павел Афанасьевич, и ещё тише, как бы про себя, выдохнул: — Убийцей быть не хочу…
— Что, что?— встрепенулся поражённый Юрий Николаевич, чуть ли не притрагиваясь к руке Леснова своими потными пальцами. — Ах, да! Меня это, конечно же, ужасно мучает всю жизнь... Убивать, вы правы, — страшно! Но я надеюсь и Бога до сих пор молю, что не насмерть свалил того ханурика, а только ранил. Калечить же таких надо, разве не так?.. Что ж вы не налили?
Хозяин взял отставленную гостем тёмную пузатую бутылку и опрокинул её над жадно раскрытым белым ртом пиалы, стараясь не плеснуть на клеёнку. Он удивлённо вскинул посоловевшие глаза, когда Леснов вдруг резко встал и, мучительно хромая, пошёл из кухни.
— Нам пора, — резко и непререкаемо бросил он в полумрак комнаты и начал наматывать на шею колючий шарф.
Оксанка выскочила, удивлённая, ткнулась ему в шею.
— Папка! Ну, папка! Что случилось? Чего ты?..
— Пошли, пошли, доча, нам пора, уже поздно...
Что-то было в голосе отца такое, что дочь, сразу поскучнев, беспрекословно начала переобуваться. Выскочила хозяйка, принялась охать-ахать, строить догадки («Мой чего-нибудь лишнего ляпнул?..»), Виктор снова начал ухаживать за невестой, держа наготове её шубку, уже без шуточек, обиженным тоном предлагая себя в провожатые. Сам Плетнёв маячил в дверях кухни, хватаясь руками за косяки, и, никак не находя устойчивого положения, медленно то поднимал, то опускал ресницы...
Павел Афанасьевич и Оксана стояли на стоянке маршрутного такси и молчали. Свежевыпавший рыхлый, вязкий снег, по которому вновь сейчас растревожил ногу Леснов, будил тяжёлые воспоминания. Отец смотрел украдкой на притихшую дочь, в этот вечер впервые остро и сладостно почувствовавшую себя невестой, и мучительно, до головной боли, думал: «Сказать или нет? Сказать или нет?..»
Случилось это внезапно.
До этого, уж разумеется, наслушался я в казарме бессчётное количество историй о том, как прыткие удалые солдатики прыгают в супружеские постели своих командиров. Весёлые истории, но — фантастические.
К примеру, в нашей 5-й роте командиром был капитан Хоменко — сам человек страшный (и характером, и рожей), деспот, и супружницу имел соответствующую: уже старую, страхолюдную, солдафонского типа — ну прямо капрал в юбке! У замполита роты лейтенанта Демьянова жена была помоложе и помиловиднее, но уж очень необъятных размеров, бочка бочкой, и работала у него на глазах, под приглядом, заведовала полковой почтой, так что если кому из сапёров или сержантов и строила глазки, то, скорей всего, чисто платонически. Зампотех лейтенант Кошкин и старшина роты прапорщик Селезнёв были ещё сами холостыми, а взводами в строительных войсках командуют и вовсе, как известно, сержанты.
Вот и поди разыщи при таких постных обстоятельствах командирско-офицерскую жену для блуда!..
Я уже дослуживал своё, числился в
Муж Любы часто уезжал в командировки (ну никак без анекдота не обойтись, вся жизнь — сплошной анекдот!), сына ей удавалось сплавить к свекрови под предлогом, что допоздна задержится на работе, и мы без помех могли, как принято выражаться ныне, заниматься любовью. (Вообще дико несуразное выражение: как можно заниматься
Да, другого слова не подберёшь!
Впрочем, Люба, судя по всему, воспринимала это более чем серьёзно, даже речи заводила о своём разводе, о том, что поедет за мной после дембеля хоть на край света… Так что я мучительно придумывал, как бы покончить со всем этим. Во-первых, перспектива увода Любы с её сопливым пупсом от их экспедитора мне вовсе не улыбалась, а, во-вторых, если во время оргазма не теряешь сознания — для чего ж тогда трахаться?
Но — проклятый характер! — я всё тянул, всё оттягивал окончательное объяснение с Любой. Будь я вольным — взял бы даже, да и ушёл-уволился из ЖЭУ и постарался с ней в городе не встречаться, а тут…
В своей части я был помимо комсорга роты ещё и редактором полковой радиогазеты. Два раза в неделю я собирал-клепал очередной выпуск — всякие отчёты с полковых и ротных собраний, зарисовки-очерки о доблестных военных строителях и прочее в том же духе, оформлял всё это на бумаге и, перед тем как зачитать тексты в микрофон, визировал их у замполита части подполковника Кротких. Так сказать, — цензура на высшем уровне. Подполковник был —
— Ладно, ладно… Давай, Саша, ближе к делу!
В этот июльский солнечный полдень я стучался в кабинет к замполиту вообще с особым настроением. Дело в том, что за неделю до того в каптёрке нашей роты появилось десять комплектов невиданной доселе повседневной формы — настоящие галифе и гимнастёрки образца 1949, что ли, года. Где-то на складах пролежала эта обмундировка более двух десятков лет, надёжно укрытая, не выцветшая, сочного табачного цвета, и вот теперь её какой-то интендант обнаружил и решил использовать по назначению.
Воинская казарма по части веяний моды и ажиотажа вследствие этого любому пансиону благородных девиц фору дать может. А так как при уставном единообразии формы фантазия модников весьма ограничена в средствах, то усилия их направлены в основном на покрой и фурнитуру. К примеру, кто-то первым в казарме придумал вместо брезентового ремня поддерживать штанцы подтяжками — вскоре все подтяжки не только в гарнизонном магазинчике, но и в городском универмаге исчезли-кончились. С этими подтяжками боролись отцы-командиры, старшины, патрульные
Так вот, а тут появилась такая отличная возможность — вполне легально щегольнуть необычной формой, стать ротным законодателем моды. Естественно, десять комплектов гимнастёрок в результате жесточайшего спора, дошедшего даже до лёгкой драки, поделили между собой наши ротные дембеля — и то всем не хватило. И делили они всего восемь комплектов, ибо один по праву сразу забрал себе
Когда я стучался в кабинет подполковника Кротких, новенькая необычная форма (со стоячим воротником, накладными кармашками на груди — шик!) была уже на мне. Целую неделю в свободное время я самолично (не может же секретарь комитета комсомола блатовать и молодых эксплуатировать!) ушивал-подгонял её по фигуре, оснащал-украшал твёрдыми погонами, новыми пуговичками, белоснежным подворотничком с продёрнутой поверху жилкой-кантиком (что напрочь запрещалось уставом, но разве ж может
Я, естественно, даже несмотря на новенькую форму, намеревался подпустить в ритуал козыряния и уставного доклада, как обычно, толику иронии. Я уже и голос-тон соответствующий настроил, приоткрывая дверь замполитовского кабинета, как вдруг словно споткнулся внутренне: прямо напротив дверей сидела на стуле
Понимаю, все эти курсивы, многоточия и прочие графические ухищрения ничего не объясняют, никакой конкретной информации не несут. Ну, а как эту самую информацию передать? Как объяснить просто и толково, что я в тот же момент, в ту же секунду словно как толчок в сердце ощутил-почувствовал, словно как понял-осознал мгновенно на подсознательном, на сверхглубинном уровне каком-то — это
Сначала — общее впечатление: у неё были распущенные по плечам светлые волосы, слегка волнистые, у неё были большие тёмные глаза, посмотревшие на меня сначала строго и высокомерно, но тут же вдруг смягчившиеся (гимнастёрочка!), тонкое лицо её с чуть резковато очерченными скулами было аристократическим в том смысле, в каком понимаю это определение я, начитавшись Стендаля и Тургенева, стройная, даже можно сказать — сухощавая фигура под светло-палевым открытым платьем, необыкновенно длинные ноги в прозрачном капроне…
Да что там объяснять: она была вся какая-то необыкновенная, из другого мира! Причём, напомню-подчеркну: несмотря на свой армейско-солдатский статус, я общался с женским полом каждый день, так что взгляд мой ни в коем случае нельзя было посчитать
Разумеется, я отпрянул, бормотнув нечто вроде: «Вы заняты?», — но подполковник Кротких удержал меня:
— Заходи, заходи! Как раз кстати. Вот, Мария Семёновна, один из лучших наших ротных секретарей — сержант Николаев, из пятой роты. Я вам о нём говорил…
Эта незнакомая ещё мне Мария Семёновна окинула меня оценивающим взглядом, лицо её уже совсем смягчила улыбка. Я чуть руками не всплеснул от восхищения — какая ж у неё была улыбка! Руками я не всплеснул, я от распиравшего меня восторга тут же и глупость выкинул, опарафинился. Я как последний олигофрен шизодебильный выпятил свою цыплячью грудь в новой гимнастёрке, молодцевато, как мне мнилось, бросил оттопыренные острия пальцев к пилотке, прищёлкнул сточенными по армейской моде каблуками сапог и начал, багровея от натуги, рявкать:
— Товарищ! Подполковник!! Сержант!!! Николаев!!!! Прибыл!!!!!..
— Стоп! Стоп! Саша, с ума сошёл? — даже привскочил Александр Фёдорович. — Да ты Марию Семёновну напугаешь!
Красавица рассмеялась.
— Проходи, садись, — продолжил замполит, — и познакомься с нашей новой заведующей сектором учёта комитета ВЛКСМ части Марией Семёновной Клюевой. Надеюсь, вы с ней найдёте общий язык, подружитесь…
Знал бы добрейший Александр Фёдорович, ЧТО он тогда сказал!..
Уже вскоре я в казарме только ночевал.
Я и раньше-то, когда находился в расположении части, то в своей роте времени мало проводил, всё больше в библиотеке или в радиокомнате на 3-м этаже штаба торчал, а теперь и вовсе дорогу
Машей она для меня, естественно, не сразу стала. Я, поначалу сам себя обманывая, взялся таскаться через день да каждый день в сектор учёта к Марии Семёновне, якобы, по неотложнейшим делам. О-го-го, каким я вмиг стал самым аккуратным, деловым и старательным ротным комсомольским вожаком не только в нашем полку, но даже в гарнизоне, а то и — во всей Советской Армии, включая Воздушные Силы и Военно-Морской Флот. Сто с лишним учётных карточек комсомольцев-воинов нашей роты я без устали заполнял, дополнял, поправлял, вылизывал, чистил, просматривал, проветривал, проглаживал, пересчитывал, сверял, перекладывал, выравнивал… А кроме этого разве ж мало могло быть и других дел-забот у настоящего секретаря комитета комсомола роты в секторе учёта комитета ВЛКСМ части?..
Понятно, что если человек не совсем туп и нагл, его обязательно будет угнетать собственная назойливость по отношению к другому человеку и придавливать мысль-тревога, что тот человек терпит тебя только в силу аристократического воспитания и безмерной доброты характера. Меня и угнетала моя назойливость, меня и придавливали подобные мысли, но я ничего поделать с собою не мог. Гениальное пушкинское:
И, понятно, едва дождавшись девяти часов, я опрометью бросался на 5-й этаж штабного подъезда. Я теперь охотно подменял своих сотоварищей по сантехнической службе во вторую и третью смены, так что почти каждый будний день имел возможность
Впрочем, я забегаю вперёд!
Повторяю, меня угнетала поначалу мысль-тревога, что я чересчур назойлив, надоедлив, докучлив и несносен. Я торчал в кабинетике Марии Семёновны, что-то лепетал-общался, но всё украдкой заглядывал в глаза её, дабы захватить-заметить в них отблеск скуки и раздражения. Я бы, клянусь, нашёл тогда в себе силы скрутить себя, схватить, образно говоря, за шкирку новой моей моднячей гимнастёрки и вытащить из этого райско-комсомольского кабинета. Но в том-то и закавыка, в том-то и парадокс, что никак я отблеска такого в прекрасных глубоких тёмно-карих глазах Марии Семёновны уловить не мог и, с облегчением переведя незаметно дух, со взмокшей спиной продолжал что-то говорить-бормотать, жадно пожирая её взглядом и явно чувствуя-ощущая всеми фибрами души и тела какие-то томительные флюиды, исходящие от неё. Если быть грубым и точным: в присутствии Маши, находясь от неё в двух-трёх метрах, через стол, я испытывал по накалу и температуре абсолютно то же самое, что с Любой и какой другой женщиной в момент оргазма. Поэтому я даже и помыслить-представить боялся, что произойдёт-случится, если я прикоснусь хотя бы только к её руке… А уж о поцелуе я и мечтать не смел!
Впрочем, я зачем-то начинаю фиглярничать.
Разумеется, уже вскоре я с душевным трепетом начал догадываться, что Марию Семёновну мои визиты и долгие сидения в её кабинетике-будуаре не так уж сильно тяготят. Даже — наоборот. Само собой, разговоры-беседы наши со временем перестали ограничиваться комсомольско-дурацкими заботами. Мы нашли более волнующую тему — литература. Вот тут уж я мог показать-проявить себя в самом выигрышном свете! Обыкновенно, я не очень-то красноречив, особливо с женщинами, но лишь только разговор касался литературы — о, тут я почти мгновенно превращался в Цицерона, в Бояна, в Шехерезаду, в Соломона библейского. По крайней мере — в страстности тона. Я слюной начинал брызгать, когда говорил о литературе — вот до чего доходило. И можно представить себе моё, если можно так выразиться, восхищённое обалдение, когда выяснилось, что Маша не только любит и знает литературу (что в женщинах встречается не так уж часто!), но она знает её профессионально, серьёзно, лучше меня. И окончила она к тому же библиотечный факультет института культуры. Я, читавший до этого по методу «что под руку попадёт» и в основном классику, начал целенаправленно поглощать журналы и книги, которые приносила мне из дому Маша, всё самое-самое — «Беседы при ясной луне» Шукшина, «Живи и помни» Распутина, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, «Сто лет одиночества» Маркеса, «Немного солнца в холодной воде» Саган, «Три товарища» Ремарка, «Сожжённая карта» Кобо Абэ…
Но вскоре, несмотря на все наши жаркие разговоры-диспуты о литературе, я вполне убедился, что я
И я ведь совсем забыл сказать, что Маша, Мария Семёновна была на три года старше меня, имела сына Павлика четырёх лет, муж её, старший лейтенант Клюев, командовал ротой в соседнем полку, и девичья её и тоже литературная фамилия — Гликберг — каким-то непонятным образом усиливала и уплотняла мою робость. Я звал её Марией Семёновной, она меня — по имени, Сашей, но тоже на «вы». И я, конечно же, втайне мечтал, чтобы как-нибудь, в пылу-разгаре разговора
Однажды, прошёл уже месяц со дня нашего знакомства, мы опять, забыв обо всём на свете, общались. Маша как раз принесла после обеда сборник рассказов Василия Макаровича Шукшина, о котором я до того только краем уха слыхивал, и, торопясь нас с ним свести-познакомить, вслух взялась читать мне «Раскас»:
Маша уже знала, что дальше будет смешно, я же по первым строкам настроился на драму. Правда, слово «пенёк» меня уже удивило. Вскоре мы были вынуждены то и дело прерывать чтение, хохоча как безумные над «раскасом», который написал бедный деревенский Каренин в районку по горячим следам своей семейной трагедии.
И тут, как раз на этих строках «Раскаса» дверь без стука отворилась и в наш мир ввалился незнакомый мне старший лейтенант в парадной форме. Мы с Машей, по инерции смеясь, на него глянули. Старлей, не обратив на меня ни малейшего внимания, закричал Маше:
— Ну чего ты не звонишь-то? Что, забыла? Нам же к четырём успеть надо!..
Улыбка с лица Маши сползла-исчезла, сменилась невольной досадой. И эта заметная смена её настроения вдруг тёплой волной радости колыхнулась внутри меня.
— Помню я, помню! — досадливо ответила она. — Ты бы прежде с человеком поздоровался…
Клюев (уж конечно, я догадался!) удивлёно смерил меня взглядом сверху донизу. Я, впрочем, встал и даже принял-изобразил подчёркнуто некое подобие стойки «смирно». Он несколько ошарашено протянул:
— Здра-а-авствуйте, товарищ сержант!
— Здравия! Желаю! Товарищ! Старший! Лейтенант! — прогавкал бодро я.
И тут же краем глаза я увидел-заметил, как Маша поморщилась, сжала от досады кулачок, недоуменно на меня глянула. Вот те на! Значит, с подполковником Кротких такие шутки проходят и одобряются, а со старлеем Клюевым ни-ни? Но меня заклинило, меня понесло, меня потащило. Я набрал в лёгкие воздуху и ещё более дебильно отлаял:
— Секретарь комитета Вэ эЛ Ка Сэ эМ пятой роты войсковой части пятьдесят пять двести тринадцать сержант Николаев сверку комсомольских документов к Ленинскому зачёту закончил! Раз-з-зр-р-решите идти, товарищ старший лейтенант?!
— Идите, — огорошено ответил Машин муж, на полном серьёзе козыряя мне в ответ.
Я лихо сам себе скомандовал вслух: «Напрааа-во!», — шандарахнулся плечом о косяк так, что штукатурка посыпалась, вывалился из кабинета, спустился как в чаду на третий этаж, прыгающими пальцами еле справился с замком, взялся смолить-жечь сигареты одну за другой и метаться по тесной клетушке своей загромождённой радиокомнаты, шепча и вскрикивая то и дело:
— Вот гадство!.. Ну и ну!.. Да-а!..
Самое противное было то, что я сам себе внятно не мог объяснить, с чего это я вдруг так взъерошился. И вообще, парень, какое ты имеешь право взъерошиваться? Ну с какого ты здесь припёку-то, а?..
Это случилось-произошло во вторник. Уже со среды я упорно, преодолев все препоны, взялся выходить на
Контора наша занимала подвал пятиэтажного жилого дома. В свободное от аварийных вызовов время я любил посидеть на свежем воздухе у подъезда на лавочке, читая книгу и вдыхая ароматы цветочных клумб. Если, разумеется, никто не мешал. В пятницу после обеда читать мне не давала Люба. Она сидела рядом, болтала без умолку и тормошила меня: ах, да как это мне читать не надоест, да как бы скорее воскресенье настало, да что если нам завтра, в субботу, где-нибудь встретиться… При этом бедная Любаша натурально висла на моём плече, а, надо признаться, комплекции она была далеко не самой легкокрылой, в балерины бы мою Любаню точно не взяли…
Вдруг я резко откачнулся от неё, оттолкнулся и отодвинулся. И только уже сделав это, понял-осознал — почему: по тротуару шла-приближалась к нам Маша, Мария Семёновна! Я уже вздумал было зачем-то юркнуть, как нашкодивший щенок, в подъезд, в свой спасительный подвал, но Маша была уже страшно близко, уже смотрела на меня, и сначала удивление, а затем и радость (да-да, радость!) засветились поочерёдно на её лице.
— Саша?
Я хотел вскочить, но обнаружил, что уже давно сделал это, чуть было не бросил руку к пилотке, но вовремя опомнился, забормотал дебильно:
— Здрасте!.. Я вот тут… Мы тут дежурим… Вот и Люба… Любовь Дмитриевна… Она — мастер… Мы в первую смену дежурим!.. Чтоб аварий не было!..
— Да? — спросила Мария Семёновна (несмотря на раздрай внутри себя, я заметил её смущение и явную растерянность). — А я живу в этом доме… В первом подъезде… Я домой иду…
— Домой?.. Это хорошо!..
— Да, домой это хорошо…
Диалог уж загибался-уходил куда-то в совершеннейший тупик. Мария Семёновна окончательно смешалась, кивнула как-то неловко и молча головой, как бы прощаясь, и быстро пошла прочь. Каблучки её по асфальту — цок! цок!
Я совершенно позабыл о Любе, а она вдруг как вскочит, как вскрикнет чуть не на всю улицу: «Эх ты!», — закрыла лицо ладошками и побежала тоже прочь, только в противоположную сторону. Я тупо смотрел ей вслед и слушал напряжённым слухом сзади: цок! цок! цок!..
В подвздохе сладко пристанывало.
Самое лучшее определение человека, моё по крайней мере, — баран яйцеголовый.
Ведь я на сто процентов точно знал и был уверен, что если я в понедельник с утра заявлюсь в комитет комсомола части — мне там будут рады. Однако ж продолжал сидеть в роте, в Ленкомнате, играть с дежурным по хате сержантом Жуковым в шахматы. К слову, шахматы — ну совершенно дурацкая игра! Они думать-размышлять о постороннем не дают-мешают. Я проигрывал партию за партией, стратег хренов Жуков мурлыкал марши и самодовольно похрюкивал.
Я чего-то тянул время, выжидал. И — выждал-дождался!
Прибежал дневальный, лысый салажонок, и, заикаясь от волнения, сбивчиво доложил: секретаря комитета комсомола 5-й роты просят срочно явиться в комитет комсомола части…
— Точно просят? А может, всё же — приказывают? — нашёл в себе духу пошутить я и опрометью бросился в штаб…
Мы, конечно, мы, разумеется, говорили с Марией Семёновной только о комсомольских делах-заботах. Да, сначала мы обсуждали только неотложные комсомольско-молодёжные задачи в преддверии того самого Ленинского зачёта…
Потом ещё о чём-то говорили — может, о литературе, может, о водопроводных авариях, может быть, даже о мастере ЖКУ Любе или
Перед обедом, перед выходом на обед, Мария Семёновна, как обычно, хотела подкрасить губы (я ужасно любил этот момент!), уже тюбик с помадой из сумочки вынула, но вдруг бросила его обратно, щёлкнула замочком, встала, поправила причёску перед зеркалом, вышла, как обычно, впереди меня в полумрак коридорчика-тамбура, подёргала зачем-то запертую дверь старлея Чернова, наклонилась к своей двери, вставляя ключ в замочную скважину, сделала один оборот, вдруг выпрямилась, скинула сумочку с плеча, зацепила-повесила на торчащий ключ, повернулась ко мне, качнулась вплотную, обняла, прижалась и, заглядывая сумасшедше блестевшими глазами в мои глаза (мы были одного роста), выдохнула приглушённо:
— Ты
Не знаю, что меня сильнее потрясло: впервые сорвавшееся с её губ «ты», непонятное, таинственное «этого» или пьяняще-пугающее «хочешь». Я не соображал и не хотел соображать. Я жадно, неуклюже, изо всех сил прижал её к себе, ткнулся губами сначала в щёку, в нос, успел мгновенно и окончательно испугаться, что сейчас всё превратиться в фарс, нелепо оборвётся, отыскал-таки в полумраке её рот, прижался, губы её поддались-раскрылись, она ответила на поцелуй и вдруг застонала, тело её в моих объятиях шевельнулось в извиве, почти в конвульсии, я правой ладонью нашёл её грудь, угадывая-ощущая каким-то чудом под двойным слоем материи трепетную нежность соска…
И вот, когда я, уже вовсю истекающий соком, взялся наобум Лазаря чего-то у неё там шарить и пытаться расстёгивать, Маша вдруг оттолкнула меня, шепча бессвязно: «Всё!.. Не надо!.. Потом!.. Хватит!..», — поправила блузку, схватила сумочку, довернула на второй оборот ключ и исчезла. А я ещё минуты две столбом торчал в предбаннике
Я пылал, я горел, я был буквально болен.
Окно редакции радиогазеты выходило, к счастью, на наш полковой плац. Я прилип к нему, едва отдышавшись и уравновесив пульс. Впрочем, толком сделать это не получалось, я вновь и вновь ощущал-чувствовал на губах своих губы Марии Семёновны, Маши, слышал въяве её приглушённый стон. Только б никакая сволочь меня сейчас не дёрнула, не отвлекла — комроты или подполковник Кротких…
— Стоп! — сказал я сам себе. — Остынь, парень! Александра Фёдоровича-то не трогай. И — член свой о подоконник не сломай!..
Невольно фыркнув, я заставил себя оторваться от окна (всё равно она раньше чем через час не вернётся) и заметался по своей норе-комнатушке, пытаясь проанализировать случившееся. Такого поворота событий я и предполагать не мог. Скажем точнее: я и мечтать об этом не смел. Я к ней, к её руке только однажды случайно прикоснулся — подал ей карандаш, упавший со стола, так меня и то в жар бросило, и я корчился на стуле с четверть часа, старательно прикрывая всё той же пилоткой свои дурацкие сапёрские штанцы. Да что там — прикосновение-касание! Я вообще в её присутствии, только лишь заглядывая в её глаза, слыша её голос, улавливая обострившимся до невероятности чутьём пьянящий
Этот скорбный опыт мне и подсказывал — Рубикон перейдён. После поцелуя, после
В сей мечтательно-пикантный момент, чуть не спустив, не кончив наяву, я сам себя грубо оборвал-охолонул: ага, и в это время войдёт старлей Чернов или, того чище, старлей Клюев! Да и как ты собираешься, голубчик, всё это осуществить на деле — на полированном столе, что ли? Или, может, прямо на затоптанном полу? Да и вообще, ты разве об этом мечтал-думал? Только об этом?..
И тут я начал вытворять сам с собой невероятные вещи, фантастические! Я смотрел в окно, с третьего своего этажа, как идёт-цокает по асфальту плаца Мария Семёновна к штабному подъезду, прослушал, скорчившись у двери, как она прошла-поднялась (цок! цок!..) по лестнице к себе в поднебесье, задержавшись на секунду (или это только показалось мне?) на моём этаже, затем выбрался почти на цыпочках из штаба и зачем-то вдоль стенки, скрываясь, хотя окна комитета комсомола выходили на другую сторону, на казарму соседнего полка, пробрался домой, в свою роту. Там я, забыв совершенно про обед, запаковался в одеяло и попытался унырнуть в успокоительный сон. Меня слегка лихорадило, голова распухла от дум-переживаний, на душе было смурно. Мне и вправду каким-то чудом удалось часа на два уснуть — словно погрузиться в тёплую ванну, заполненную нирваной томительных грёз.
Изматывающих грёз-сновидений…
Нет, правда, так поступают только совсем спятившие!
Помятый с утра комроты Хоменко минуты две изучающе рассматривал мою совсем не бравую стойку, хмурил кустистые брови. Моё заявление-демарш об экстренном выходе в первую смену ему не понравилось. Он засопел, густо задышал перегаром.
— Что-то ты, комсорг, я смотрю, чудить начал, а? И в роте дела совсем забросил — всё по штабам больше ошиваешься. Из сектора учёта, говорят, не вылазишь… Что, вольным себя уже почувствовал, сынок? Рановато! Или блоть заела? Я блоть-то вышибу! Вот что: пойдёшь сегодня дежурным по роте — понял? Чтоб от безделья и всякой хренотени не маялся…
Капитан, как всегда, был красноречив и резок. Впрочем, может, он и прав, может, действительно, всё это —
Вообще-то я смутно догадывался о подспудных причинах накатившей на меня давящей робости. Я не раз проигрывал-прокручивал в воображении эту гнусную картину: я вхожу или вбегаю, или даже влетаю в кабинет Маши на крыльях своей клокочущей (уж разумеется — клокочущей!) любви, бросаюсь к ней, дабы обнять, прижать к пылающему (да, пылающему!) сердцу, страстно (страстно!) поцеловать, как вдруг — ладошка-преграда навстречу, недоуменный взгляд, высокомерное: «Это что ещё такое?!»…
Дежурить по хате мне до этого приходилось всего раза два, с непривычки я к вечеру умайдохался, и когда на вечерней поверке сдал дежурство другому сержанту, с облегчением упал в постель и почти сразу отрубился. Но всё же успел, по извечной своей мазохистской манере, потрогать-пощупать родимые душевные болячки, порасколупывать их: весь день ты, парень, ждал-надеялся, что тебя каким-нибудь макаром пригласят-позовут в штаб,
На следующий день, упорно удерживая себя в роте якобы наинеотложнейшими делами-заботами и вздрагивая-замирая от звонков телефона на тумбочке дневального, я продержался до обеда и затем вприпрыжку поскакал в родное ЖЭУ на сантехническую вахту во вторую смену. Уже сравнительно поздно, часов в девять, когда напарник мой, рядовой черпак, один уехал по пустячному вызову прочищать забитый унитаз, я включил душ на полную мощность и всласть помылся-поплескался. Нет, всё же не дурак был папаша Шарко — душ отлично утихомиривает разгулявшиеся нервишки. Я начал петь-напевать ещё под струями, явственно улавливая, несмотря на хреновый слух, в шуме их музыку, продолжал заливаться вполголоса соловьём, напяливая на себя исподнее и форму, ещё мурлыкал и выходя из душевой, расчёсывая свой солдатский куцый чубчик:
И — остолбенел: посреди нашей зачуханной затхлой дежурки невероятная в своей розовой кофточке и светлой юбке стояла Мария Семёновна Клюева, и со смущённой улыбкой смотрела на меня.
— Вы?! — выдохнул я.
— А мы уже опять на «вы»? — спросила она и, явно стараясь побороть смущение, шутливо нахмурила брови. — А вот за
— Но как же?.. — в отчаянии глянул я в сторону диспетчерской загородки, мне было не до шуток: оттуда через стекло на нас в упор засматривалась Галина Максимовна — сегодня, как назло, случилась именно её смена.
Маша недоуменно тоже, вслед за мной, посмотрела на глазастую женщину: дескать, в чём дело? Я увлёк её побыстрее на улицу и, поднимаясь вслед за ней по лестнице, чуть не задохнулся наконец от счастья. Её появление именно здесь и именно сейчас было такой фантастической, но такой втайне
— Маша! — вскричал шёпотом я (в первый раз я так её назвал!). — Ты что не узнала? Это же — Галина Максимовна Сазыкина! Жена командира
— Да? — не очень сильно удивилась Маша. — А мы с ней и не знакомы. Я вообще офицерских жён ни из
Я запунцовел, увёл взгляд в сторону, дебильно замычал что-то нечленораздельное (тьфу, какое мерзкое словцо!). Главное, я не знал, как к ней обращаться. Вернее, я хотел снова сказать-вскричать: «Маша!» — обнять-сжать её в объятиях, простонать страстно: «Я по тебе так соскучился!» — и начать её ненасытно целовать, дабы повторилось безумие понедельника, но… Вот именно — растреклятое «но»! Решимости не хватало.
— Маша! — всё-таки вскрикнул я и схватил её в страхе за руку: она хотела сесть на скамью и именно на то место, где сидела ещё совсем недавно Люба. — Пойдём…те отсюда!
Я думал, она повернёт к первому — своему — подъезду, но мы отправились в другую сторону. Уже крепко смеркалось. У третьего подъезда стояла такая же скамья, она была пуста. Мы сели. Я мучительно придумывал шутку, с которой начался бы лёгкий непринуждённый разговор. Я уже дебильную ухмылку на лицо приклеил и начал было: «Муж из командировки возвращается…», как Маша развернулась всем телом ко мне, положила руки мне на плечи и, строго засматривая в глаза, почему-то шёпотом сказала:
— Не надо! Слышишь? Не надо вести себя, как мальчишка! Я что — сама тебе в любви объясниться должна, да? Ты что, ничего не понимаешь?..
Я, оглушённый, обхватил её и уже совсем было решился поцеловать, но она сама — первая — приникла к моим губам…
Когда я чуть очнулся, руки мои обнаружились под её кофточкой, на спине, судорожно расстёгивающие крючочки — я страшно суетился, боясь, что меня остановят-прервут. Я никак не мог разобраться где там что, сцена затягивалась…
Вдруг она, в нетерпении оттолкнув меня, завела свои руки назад, гибко перегнулась, сделала пару лёгких движений и опять приникла ко мне губами. Моя рука тут же скользнула под лёгкую материю и, не встретив препятствий, накрыла-сжала податливый холмик груди. Маша вздрогнула, выгнулась в моих объятиях, стон — то ли её, то ли мой, то ли наш общий — наверное, заставил вздрогнуть жильцов первого этажа. Было страшно неудобно сидеть изогнувшись, с перекрученным телом. Да и никак не получалось запустить под кофточку сразу обе руки. Я уже крайне осмелел, я уже хотел удобства в ласках, я уже мечтал о большем…
И тут меня озарило, я вспомнил — Господи, да как же это я мог позабыть!
— Маша! — я вскочил. — Подожди, Маша! Вот что, Маша! Я совсем забыл, Маша!..
Дело в том, что в подвале именно этого, третьего, подъезда, который тоже занимало наше ЖЭУ, располагался красный уголок — там было сухо, там было чисто, там было пустынно, и там стоял
Я хотел объяснить всё это Маше, у которой огромные глаза в сумерках казались совсем чёрными и смотрели на меня нетерпеливо и вопросительно. Вдруг взгляд её соскользнул с моего лица куда-то в сторону, за моё плечо, хмельная улыбка начала исчезать-растворяться с её лица, исчезла вовсе, и она, приглушённо вскрикнув, чуть оттолкнула меня. В тот же миг кто-то сзади грубо ухватил меня за плечо и рывком развернул. Я глянул и — как мордой об асфальт:
Сволочной и безжалостный армейский патруль.
Капитан Хоменко был суров:
— Ты что, комсорг, половой гигант, что ли? То в секторе учёта ночует, то на рабочем месте свиданки устраивает!
Я попытался было объяснить, как и накануне гансам, что это всё случайно, что незнакомая мне женщина из этого дома хотела пригласить меня для устранения течи в трубе, потому я и вышел без пилотки, ремня и маршрутного листа — только взглянуть на трубу… Да разве командирам и гансам-сволочам можно что-нибудь объяснить-втолковать?
— Слушать приказ! — оборвал комроты. — С сегодняшнего дня, если узнаю, что в секторе учёта находился — лычки пообрываю к чёртовой матери и на дембель в последнюю очередь пойдёшь. Старшего лейтенанта Чернова я предупредил. Всё ясно?
— Так! Точно! Товарищ! Капитан!
— То-то же! И вообще, давай собирай отчётно-перевыборное — хватит блатовать…
Капитан Хоменко, чуть подобревший от моей покладистости, что-то ещё там мне втолковывал, но я уже даже и краем уха не слушал. Что же теперь, выходит, я Машу совсем не увижу? Абсурд какой-то! Но с командиром роты окончательно портить отношения отнюдь не хотелось, да и с него станется поставить в известность своего коллегу из соседнего полка старлея Клюева. И что тогда будет? Впрочем, кривить душой не буду: мужа Машиного я совсем не опасался, и не потому, что я такой уж чересчур крутой и смелый, а потому что уже знал-догадывался — сама Маша его ни на йоту не боится. Мало этого, она его совершенно не любит! Ну, может быть, не совсем совершенно, вернее, совсем не совершенно… Чёрт, короче она его не любит, вот и всё! Между прочим, мне она призналась, что при первой же нашей встрече, в кабинете подполковника Кротких, её как в сердце ударило — я ей лицом напомнил учителя литературы, в которого была она без памяти влюблена первой отчаянной любовью ещё в 8-м классе…
Я должен был, без сомнения, тут же, как только грозный капитан покинул расположение роты, послать свободного дневального пошустрее в штаб с запиской, я мог бы и позвонить в комитет комсомола части и попросить к телефону для срочного важного разговора завсектором учёта Клюеву, я мог бы…
Да много чего можно было придумать, дабы поговорить-законтачить с Машей и не попасться на глаза старлею Чернову. Но вместо этого я взял на время у каптёрщика чужие ремень с пилоткой, вместе с личным составом роты вышел за КПП и отправился-побрёл в свой подвал. Конечно, хотелось отмыться под горячим душем после ночи, проведённой в вонючей камере гарнизонной губы, разумеется, надо было забрать пилотку и ремень, само собой, лучше лично объясниться с начальником ЖЭУ и мастером Любой по поводу вчерашнего моего внезапного исчезновения с дежурства…
Однако ж в глубине души я понимал, что первопричина лежит совсем не в этих мелочах, причина кроется в моей странной — с оттенком своеобразного альфонства, что ли? — натуре: мне почему-то страстно хотелось, чтобы Маша поволновалась за меня вдосталь, чтобы опять сама нашла способ со мной встретиться, чтобы она своим волнением за меня, своим желанием меня увидеть, несмотря ни на какие препятствия, доказывала и доказывала, демонстрировала мне свою любовь, в которую я всё ещё боялся верить…
Чёрт его знает, ну невозможно это всё в точности объяснить словами! Я просто ощущал-чувствовал неизъяснимое наслаждение от того, что Маша сейчас волнуется за меня, придумывает, как со мной увидеться, просто думает обо мне, не может не думать. И я предчувствовал-предполагал, какое в стократ более восторженное наслаждение, какой душевный оргазм (да и телесный — чего уж там!) испытаю я, когда Маша
Право, предвкушение счастья порой хмелит не слабже самого момента счастья.
Но главная глупость человека заключена в том, что он постоянно забывает одну простую истину: не надо гневить Бога! Дальше всё покатилось стремительно и как бы вниз да вниз, к пропасти.
Когда после обеда, плюнув на все свои альфонско-стратегические прожекты, я примчался в часть и снарядил-таки парнишку-дневального в штаб с запиской, он вернулся вскоре с неожиданным известием — комитет ВЛКСМ закрыт. Я звякнул в 3-ю роту, 8-ю, 7-ю… Наконец, комсорг 2-й роты младший сержант Квасов оказался в курсе: Мария Семёновна из сектора учёта — на больничном, у неё, кажись, ребёнок заболел…
На следующий день я полторы смены торчал на лавочке перед ЖКУ— дежурил. Напрасно! Тогда, уже часа в четыре, я повесил на плечо сумку с инструментами, шахтёрский фонарь, в руку для наглядности взял самый большой газовый ключ, пошёл в первый подъезд, поднялся на пятый этаж (Маша обмолвилась, что живёт под крышей), позвонил в квартиру № 17. Открыла древняя бабуся.
— Сантехника вызывали? — уныло спросил я.
— Сантехника не вызывали, — в тон мне печально ответила старушка.
Из-за дверей соседней квартиры раздавался детский плач. Рука моя дрогнула, звонок получился какой-то сбивчивый. Открыл
— В чём дело? — голос был раздражён, он пытался по инерции вдеть вторую руку в кольцо подтяжек, обернулся в глубь квартиры: — Это не врач!
— Простите, — робко квакнул я. — Мы опрессовку системы отопления производим — надо воздушные пробки из радиаторов удалить.
— А позже никак нельзя? — поморщился от своего раздражения Клюев.
— А позже никак нельзя! — поморщился от своей наглости я.
— Ну ладно, проходи… Я, впрочем, ухожу. Там — жена, покажет…
Он меня, к счастью, не узнал, чертыхаясь, справился наконец с подтяжками, снял с вешалки китель, приладил свои старлейские погоны на плечах, браво выпятил напоследок грудь перед треснувшим по диагонали зеркалом, стремительно вышел. Я хотел бы ненавидеть его, а мне он был почему-то просто-напросто безразличен…
Из проёма комнатной двери на меня во все глаза смотрела Маша. Я её даже сразу не узнал. Лицо её так стремительно меняло выражение, что я совсем растерялся: испуг — удивление — замешательство — досада — обида — боль — раздражение…
— Ну зачем, зачем ты пришёл
— Опрессовку… — начал было я, но Маша меня и слушать не стала, тесня к двери.
— Не хочу! Не хочу! Я не хочу, чтобы ты
И я — ушёл.
Сын Маши болел две недели.
Мы виделись мельком раза три возле
В один из дней я отправился в штаб к замполиту Кротких с заключительным моим выпуском радиогазеты — следующий номер уже готовил мой сменщик, бойкий ефрейтор из 1-й роты. Я постучал, услышал: «Входите!», — набрал воздуху в грудь для доклада и поперхнулся: в кабинете подполковника сидела Маша, абсолютно на том же стуле и в той же позе, как и три месяца тому назад при первой нашей встрече. Я почему-то попятился и выскочил вон.
Едва дождался я, пока она выйдет.
— Маша!..
— Подожди, сейчас я все вопросы с Черновым решу, потом ты ко мне зайди…
— Я не могу к тебе! Мне запретили… Ты ко мне, на третий, в радиогазету…
— Хорошо, хорошо! Через час…
Мысли её были заняты чем-то другим.
Но часа через полтора я действительно держал её в своих объятиях. Мы старались не шуметь — в соседней комнате, через перегородку обитал полковой фотограф, до нас доносился его бодрый свист: он всегда насвистывал, проявляя и просматривая плёнки. Впрочем, вскоре мы о нём совершенно забыли. Я уж думал-боялся, что такое блаженство никогда больше не повторится. Поначалу мы ещё отрывались друг от друга, дабы что-то пробормотать бессвязное или просто взглянуть друг другу в помутневшие глаза, но затем слились-соединились в непрерывном каком-то невероятном, сумасшедшем поцелуе. Мы оба, пристанывали, всхлипывали и задыхались. Маша вдруг нетерпеливо схватила мою руку и сама направила её под свой свитерок, как бы приказывая: ласкай, ну ласкай же! Язык её, проникая в мой рот, заставлял меня вздрагивать. Движения наши нашли единый ритм, мы целовались и сжимали друг друга в объятиях всё сильнее, всё исступлённее, всё судорожнее…
Вдруг дрожь охватила её тело, она выгнулась раз, другой, как бы стремясь втиснуться в меня без остатка, сдавленно охнула, уткнулась-вжалась лицом мне в плечо, вцепилась зубами, сдерживая стоны, и тут же, когда до меня дошло,
Мы так и стояли, обнявшись, пряча лицо друг в друге, ещё пару минут, приходя в себя.
Чёрт!.. Ни хрена себе!.. Господи!.. Я и не знал, что такое бывает!..
Крышка стола врезалась в крестец. Я шевельнулся, пытаясь отодвинуться, выпрямиться, потревожил Машу. Она ещё сильнее вжалась в меня лицом, глухо, невнятно что-то произнесла.
— Что? — не понял я.
— У вас есть вода в ванной? — почему-то зло переспросила она, осматриваясь с отвращением вокруг.
— Есть, — виновато ответил я, — но там фотограф снимки промывает…
— А-а! — махнула она раздражённо рукой, поморщилась, расправляя юбку, и пошла к двери.
— Маша!
— Потом! Завтра!.. Я приду, в это же время…
Впрочем, мне и самому хотелось остаться в одиночестве, придти в себя. Да и, действительно, хотя бы чуть надо было привести себя в порядок — у меня, жеребца стоялого, едва ли в сапогах не хлюпало…
Время после обеда я провёл в страшной суете. Пришлось здорово-таки поторговаться с каптёрщиком Яшей, но, в конце концов, он мне за червонец сдал в аренду матрас, подушку, две почти новые простыни и наволочку. В два приёма мне удалось перетащить-переправить это постельное богатство в свою штабную нору без приключений. Потом я, словно первогодок-салага, вооружившись тряпкой, тщательно отмыл пол, на этом не успокоился — ещё и окно протёр как сумел. Затем взялся решать постельную проблему. Вернее, я бы возвышеннее назвал это — проблему брачного ложа. Сначала я хотел попросить на время ещё один стол у соседа-фотографа и сконструировать-воздвигнуть вполне монументальное сооружение, но, зрело поразмыслив, отказался от этой затеи: во-первых, карабкаться на него будет смешно и не эстетично, а во-вторых, от расспросов фотографа не отобьёшься. Может, просто расстелить матрас вдоль стенки под окном у батареи, да и заправить сразу, загодя, постель?..
Слава Богу, я от этой затеи всё же отказался. Когда Маша на следующий день постучалась ко мне, свёрнутый матрас лежал на втором стуле в углу, постельное бельё белело на нём, скромно на что-то намекая.
Впрочем, какие, к чёрту, намёки! У меня тут же, выражаясь словами из дебильного анекдота, матка опустилась: Маша была не одна — первым в комнату делово шагнул какой-то мужик! Мужик был ростом с метр и очень бойкий. Он вскинул растопыренную ладошку к пилотке и доложил:
— Павлик! Мне уже четыре года!
Сама Маша была в плаще, тёмном брючном костюме, деловая и строгая, несмотря на некоторое смущение.
— Вот, попрощаться зашли…
— Как попрощаться? — я понимал, что надо бы спрашивать надрывнее и волноваться, но был почему-то необыкновенно сонлив. Я словно как предчувствовал нечто подобное.
— Да я ведь расчёт получила. Уволилась.
— Не может быть… — вяло удивился я.
— Да, может! Я правда ухожу! Вчера и Чернов, и Кротких, и командир части заявление моё подписали… Ты что не веришь? — чувствовалось, она заранее приготовилась к взрыву с моей стороны и теперь никак не могла найти нужный тон.
— Верю. И куда же теперь? — собственное спокойствие меня поражало.
— Во «Фрегат», официанткой.
В этом дурацком степном городе, стоящем за тыщи вёрст от ближайшего водоёма, единственный кабак назывался почему-то «Фрегатом».
— Во «Фрегат» официанткой? — меня явно заклинило.
Маша глянула — Павлик сосредоточенно осматривал-изучал радиоаппаратуру в углу.
— Я не могу, не могу, мне осточертело! Понимаешь? — она пыталась изо всех сил говорить тихо, сквозь зубы. — Надоело получать восемьдесят рублей в месяц, надоело ходить на каблуках по плацу, надоели эти голодные солдатские рожи вокруг — хожу как голая…
— «Солдатские рожи» — это про меня?
— Да нет, конечно! Перестань!.. Да и с тобой… Не могу я вот так, понимаешь? Я хочу, чтобы красиво всё было, чисто… Да и ты всё равно совсем скоро уедешь… Ни к чему всё это…
Она вдруг положила руки мне на плечи, помедлила чуть, вглядываясь и словно ожидая, что я оттолкну её, и поцеловала — сильно, долго, мучительно. Я на поцелуй не ответил.
— А я папке расскажу! — крикнул младший Клюев.
Я повернулся к нему, чтобы урезонить, но из-за плотного тумана в глазах никак не мог увидеть-разглядеть его лицо. Да и — к чему?
Ни-к-че-му!..
Прошло ужасно много лет.
Самая последняя наша с Машей встреча, сцена нашего
А потом я объяснялся ей в любви — в заблёванном дворе ресторана под свист ноябрьского ветра… Я чуть ли не бился головой о какую-то колоду для рубки мяса и клялся-обещал вернуться в этот забайкальский городишко (только вот на родину краем глаза гляну, одним только краешком!)… И ещё помню, как в самый наипоследнейший-распоследний раз поцеловал Машу прыгающими от горя, от пьяных рыданий губами…
С тех пор я её не видел. И — слава Богу! Сейчас ей уже под пятьдесят, я не знаю, какая она теперь. И — знать не хочу! Для меня она осталась
Потому что жизнь — это воспоминания…
Разбудил его телефонный звонок.
Для субботнего утра — в несусветную рань: было начало восьмого. А он только-только, всего пару часов тому, и задремал, рассчитывая не возвращаться в этот мир хотя бы часов до десяти. Надо бы раздражиться и чертыхнуться, но тут же волну поднимающейся злобы заглушил, накрыл собой вал жгучей всепоглощающей тоски. Он, не открывая глаз, провёл рукой рядом с собой — пусто…
Лучше б не просыпаться!
Телефон не умолкал. Он на ощупь дотянулся до трубки, лежащей рядом с изголовьем на стуле, нажал кнопку приёма. Штырь антенны упёрся в подушку, мешал прижать телефон к уху. Но слышно было хорошо:
— Алексей Алексеевич? Это соседка сверху, Полина Иннокентьевна! Ну опять же трубы в ванной дребезжат! Вы что, не слышите? Я звоню, звоню в жилконтору, но они меня и слушать не хотят! Конечно, кто будет пенсионерку слушать! Алексей Алексеевич, вы обязаны позвонить! Вы должны надавить на них — с вашим-то авторитетом! У меня голова болит от этого дребезжания!..
Стараясь говорить тихо, пообещал:
— Хорошо, Полина Иннокентьевна, я позвоню, не волнуйтесь…
Отключил трубку, вяло подумал: «Да-а-а, мне бы ваши заботы…»
И вдруг, как это бывало с ним не раз в последнее время, он спохватился, как бы очнулся, вынырнул на поверхность из омута депрессухи и апатии.
Да что ж это я, как старик, ей-Богу?!
Он распахнул решительно глаза, энергично, совсем как в детстве, растёр их кулаками, потянулся до хруста в суставах, на миг прильнул лицом к соседней подушке, вдыхая родной волнующий запах, откинул одеяло и прямо так, голышом, проскользнул на кухню. В прихожей, увидев своё отражение в зеркале, ухмыльнулся — иронически, но и не без самодовольства: конечно, голый пятидесяти-почти-что-трёхлетний мужик со своим «сбоку бантиком» на фоне холодильника сам по себе фигура комическая, но в принципе ему стесняться пока ещё нечего — выглядит вполне
Ещё бы! Ведь не только же за мозги полюбила его Алинка — идиота старого, обогнавшего её по жизни без малого на тридцать лет…
Стараясь ненароком не звякнуть, поставил чайник на конфорку, включил газ, приготовил чайные бокалы: в Алинкин положил пакетик с её любимым зелёным, в свой — пару ложечек кофе и сахар. Пока чайник закипал — стоял, думал.
Ссора накануне вечером возникла, как это и бывает, из-за ничего, из-за полного пустяка. Ну никак ему не удаётся обуздать ревность, перестать выплёскивать свою дурацкую подозрительность. Увидел на её страничке на «Стихире» среди откликов глупое послание всё от того же Замзуева из Москвы (
Ведь обещала же, клялась: больше не будет!..
Кончилось тем, что его же виноватым сделала, соскочила с постели, ушла в другую комнату, затихла там. Дверь, правда, оставила открытой настежь (он вставал ночью специально, посмотрел), но на его призывы вернуться, помириться даже не пожелала нужным отвечать-реагировать…
Глупо всё это, конечно! С его стороны. Нашел тоже, к кому ревновать: к охламону стихоплётствующему из Интернета…
Уж наревноваться должен был досыта. Из трёх лет их
Ему смешно было сейчас вспоминать, как однажды он приревновал её к мальчишке в соседнем Будённовске, куда они ездили вместе на литературный вечер, и она этому мальчишке начала, порозовев от радости и, как ему почудилось-помн
А потом, когда наступило страшное время борьбы с Судьбой, когда она решила, что им вместе не быть, что они не пара друг другу и им лучше расстаться сразу и резко, ему довелось в полной мере нахлебаться горького зелья ревности. Алинка (его Алинка!) начала таскаться-путаться с какими-то сусликами, трахаться с ними, порой даже не ночуя дома, а он звонил ей домой, раздражая родителей, искал…
С одним из пацанчиков она даже съездила летом на юг, фантасмагорично и жестоко осуществив их зимнюю совместную мечту…
Причём так уж сразу и полностью они расстаться, порвать отношения не смогли, порой даже оказывались в общей постели, и она имела жестокость выбалтывать ему подробности своих адюльтеров-похождений, вплоть до самых интимных — каким способом совокуплялась с очередным сусликом, сколько раз…
Словно мстила ему же за своё предательство его, их любви…
Чайник начал свистеть, он еле успел выключить газ, приглушить свист. Налил кипяток в оба бокала, поставил их на жостовский поднос, достал из аптечки на стене таблетку валидола (за «Орбитом» с мятой возвращаться в комнату не хотелось), пососал, держа поднос на вытянутых руках и накинув для юмора полотенце на руку, придал лицу соответствующее выражение влюблённого официанта и отправился в маленькую комнату.
Там его взору в свете вызревающего солнечного утра предстала иллюстрация к стихам Ивана Алексеевича Бунина:
Он даже запнулся, застыл на секунду. Боже мой! От любви и нежности хотелось плакать…
Осторожно поставив поднос на подоконник, он нагнулся, прильнул ртом к её детским губам, чмокнул и тут же скользнул вниз, накрыл поцелуем левую грудь, прикусил легонько зубами тут же откликнувшийся на ласку, напрягшийся розовый бутончик. Она распахнула глаза, улыбнулась счастливо, обвила его голову руками, прижала к своему телу, капризно протянула:
— Ты чего?
— Чего, чего! — пробормотал приглушённо он, не поднимая лица. — Мириться пришёл, вот чего! Чай бушь?
— Бушь, бушь! — рассмеялась она. — Только позже… Иди ко мне!
Он поднял глаза. По утрам она вообще всегда была особенно прекрасна, а уж когда смеялась-улыбалась!.. Он отбросил одеяло, схватил её на руки, прижал неистово к себе.
— Пошли туда, там — лучше!..
В большой комнате он осторожно и медленно, хотя весь уже дрожал от возбуждения, уложил её на широкую супружескую постель, навис над ней, чувственно и нежно покрыл поцелуями лицо, шею, груди и, не в силах больше сдерживаться, медленно, осторожно вошёл в неё, не отрывая взгляда от лица. Она вся напряглась, выгнулась навстречу ему, приняла в себя до конца и блаженно простонала — и раз, и второй…
Он нашёл в себе какие-то сверхъестественные силы, чтобы сдержать взрыв, отдалить момент потери сознания, продлить это невероятное состояние
Когда-то, в те первые полгода их общей жизни, он находил неимоверное наслаждение во всё новых и новых «постельных приключениях», стремясь испытать с этой юной девочкой совсем из другого,
Она с отчаянным стоном подалась ему навстречу, прижалась неистово лоном, он почувствовал-ощутил, как её захлестнула волна сладких судорог, и сам в тот же миг поплыл-забарахтался в водовороте неистового наслаждения…
Спустя четверть часа Алина после затихающих объятий и не очень связного разговора об обидах-прощениях уткнулась лицом ему в плечо и начала тихонько посапывать, изредка шевеля и по-детски причмокивая во сне губёшками. Ещё бы! С вечера наплакалась, тоже полночи не спала. Он легко прижимал любимую к себе, нежно перебирал пальцами высветленные прядки её мальчишеской причёски и думал-размышлял о предстоящем дне.
Часа через два они поднимутся, позавтракают. Скорей всего — вот так, голышом (и он, и она были по натуре нудистами). Потом, вероятно, поработают до обеда. Он будет за столом на компьютере компоновать окончательно главы своей новой книги о Достоевском — в издательство надо её переслать уже через пару недель. Алинка в затемнённых компьютерных очках, делающих её взрослой и трогательно-серьёзной, устроится на диване с ноутбуком, прикусив от напряжения и важности дела губу, будет настукивать предисловие к сборнику поэзии молодых, который ей поручили составить и подготовить к изданию.
Время от времени она, несмотря на запрет, станет окликать его и просить послушать на слух ту или иную фразу — так ли? Так, так — будет успокаивать он, не кривя душой: она была очень талантлива и писала, дай Бог каждому! Интересно, что с ней, его девочкой, будет годам к сорока? Наверняка из неё вырастет новая Франсуаза Саган или Марина Цветаева…
Увы, ему никогда этого не узнать — вдруг соскользнул он в затягивающийся омут ненужных мыслей. И как же он благодарен ей за то, что она подарила ему кусочек своей жизни-судьбы, продлив тем самым его молодость!
Он приподнял голову, повернулся к ней, спящей, опять ощутил сладкую истому от неизбывности её юной красоты. В окно даже сквозь шторы неистово и неудержимо пробивалось первое за последние две недели февральское солнце, освещая тонкую прозрачную кожу любимой. Он бережно провёл пальцами по её щеке, губам, словно пытаясь запомнить родимый облик, откинулся навзничь и закрыл глаза, зажимая подступающие горючие и совсем ненужные слёзы…
Сколько же продлится это счастье?
Господи, только б подольше!
За окном стоял февраль, вторая половина. Для кого-то — конец зимы; для кого-то — начало-предвестье весны и бесконечного лета.
Большинство людей не знают дату своей смерти. И слава Богу!
Александр Павлович Словакин знал. Вернее, он сам эту дату и определил-назначил — пятница 29 января 2010 года. И речь-то, в общем, не о суициде, нет, просто Александр Павлович хотел, мечтал, подгадывал и стремился завершить путь земной именно в этот знаменательный день и неистово верил, что именно так и произойдёт-случится. А, как известно, неистовая вера творит порой чудеса.
Чуть менее чем через полгода, а именно 15 июля, ему стукнуло бы пятьдесят — славный для писателя рубеж, но он даже этот соблазн отринул: важнее показалось подгадать под другой, более значимый и эпохальный юбилей…
Вообще с этими датами-цифирью, старым и новым стилями, на первый взгляд, возникала какая-то
Всё началось лет двадцать назад, когда у молодого провинциального учителя и по совместительству подающего большие надежды писателя Александра Словакина началась столичная часть судьбы.
До этого в родном своём Баранове напечатали несколько его рассказов в областных газетах, пробился он пару раз в региональный «Подъём», тиснули его повесть в коллективном сборнике «Молодая проза Черноземья». И вот на волне первых успехов он сперва попал на какое-то тогда ещё Всесоюзное совещание молодых, где его без проволочек втащили-приняли в Союз писателей тогда ещё СССР. Потом его опубликовал престижный «Наш современник». И тут же (ну попёрло!) ему удалось поступить на Высшие литературные курсы при Литинституте и, проучившись два года, зацепиться в Москве — устроился редактором в только что родившееся книжное издательство «Голос», основал которое его земляк и в котором незадолго до того стотысячным тиражом вышел первый сборник повестей и рассказов Александра.
Вот в те-то благословенные опьяняющие дни первых литературных успехов, во время бурных застолий в общаге Литинститута или в Пёстром зале ЦДЛ, когда кто-либо из подпивших приятелей-пиитов по сложившейся вековой традиции кричал ему в глаза, мол, Сашка, ты
Однажды в одной умной книжке Александр вычитал, что во все времена и во всём мире писатели чётко делились на четыре класса, четыре разряда, четыре степени, четыре уровня, четыре титула, четыре звания, четыре сорта — всего че-ты-ре: гении, таланты, профессионалы и графоманы. Всё! Для примера ранжировались имена из русской словесности:
Поразмыслив на трезвую во всех смыслах голову, Словакин поначалу решил записать себя в третий разряд, в профессионалы. В последний — четвёртый — ряд, само собой, не очень-то хотелось, хотя, если поразмыслить, любой разряд, любой ранг в литературе уже почётен. Главное, ты уже имеешь основное и ключевое звание-титул —
И тут Александр ещё более трезво размыслил: так ведь окончательный итог деятельности и, соответственно, ранг-величие писателя определяется вовсе не при жизни и даже, зачастую, далеко не сразу после смерти. Ну а на перспективу, если поставить цель и хорошенько потрудиться на ниве российской словесности, то можно замахнуться и на ступеньку повыше. Почему бы, например, не занять место рядом с тёзкой — Александром Ивановичем Куприным?
Определившись, Александр Павлович и взялся в разговорах, когда дело доходило до пьяной раздачи «гениев», то и дело обранивать: мол, никакой он, конечно, не гений, не Толстой и не Достоевский — дай Бог, уровня автора «Поединка», «Олеси» и «Гранатового браслета» достичь…
А дела его писательские между тем шли в гору. Тогда, в лихие девяностые, когда вся страна превратилась в
Короче, фундамент для желанного титула «Куприн наших дней» создавался-строился вполне успешно. Да уже, можно сказать, и был создан, как вдруг тихой сапой в бурлящей российской литературе появился ещё один провинциал, почти что земляк и хороший знакомец Словакина — Слава Дёгтев из Воронежа. Сначала он набузил в своей чернозёмной столице — произвёл переворот в замшелом журнале «Подъём», став там на какое-то время главным редактором, затем выступил в «ЛитРоссии» с каким-то революционным манифестом от имени молодых писателей, его энергичные рассказы начали нарасхват печатать в столичных изданиях, а критики, да и сам Вячеслав в интервью, всё чаще взялись сопрягать фамилию Дёгтев с фамилией Куприн: мол, Дёгтев — это Куприн сегодня!
Словакин начал было сокрушаться по этому поводу, но быстро вспомнил старую истину: всё что ни делается — к лучшему. Тем более, что в жизни-судьбе его именно в этот период, на рубеже веков, стряслись кардинальные перемены. Он снова женился и, главное, — бросил пить.
Первое произошло случайно. Прежнюю жену-училку Словакин оставил в Баранове и никогда об этом не жалел — сошлись они по молодости, по глупости, когда оба учились в пединституте: любви горячей не испытали, детей, слава Богу, не нажили…
Александр решил-наметил больше не связывать себя узами брака, довольствовался случайными подружками, тем более, что для стабильных серьёзных отношений и условий не было — он снимал замызганную квартирёнку в Зеленограде, куда приличную женщину и пригласить было зазорно.
И вот теперь судьба одарила его встречей с Олей, Ольгой Леонидовной, к тому времени уже вполне зрелой женщиной 32-х лет. Вернее, как одарила? Самое прикольное, что они работали бок о бок почти десять лет — в издательстве «Голос». Когда коллектив ещё был большим, пути их как-то не пересекались, хотя кой с какими бойкими издательскими девчонками холостяк Словакин интрижки крутил. Ольга успела за это время и замуж сходить, и развестись, и теперь проживала одна в двухкомнатной квартире на Добролюбова — совсем рядышком с общагой Литинститута. Так что когда Александр взялся провожать Ольгу до дома — места оказались ему родные и близкие.
А началось всё у них, как и водится, случайно. В издательстве к этому времени осталось вместе с директором-основателем всего пять человек, но пока крутились-выживали. И не унывали. Как и в прежние времена частенько трудовой круговертный день завершали корпоративной пьянкой-гулянкой — то праздник какой, то автор изданной книги поляну накрыл, то день рождения чей-то случился. Вот после одного из таких застолий Александр и проснулся утром в незнакомой постели под незнакомой люстрой. Как оказалось — на Добролюбова.
Поначалу Словакин решил было отнестись к этому как к очередному секс-приключению, тем более, что об Ольге решительно ничего нельзя было сказать, кроме того, что она пухленькая и не безобразная. Но, к искреннему своему удивлению, он вновь оказался в постели пухлявой Оли через неделю…
И — пошло-поехало, пока не завершилось походом в загс и переездом Александра Павловича из Зеленограда в Северо-Восточный административный округ города Москвы.
С первой женой у Словакина дети как-то не получались. Впрочем, поначалу, ещё студентами, они полстипендии тратили на презервативы, а потом, когда последние всплески чувств угасли, перспективы чадорождения сами собой отпали-испарились. С Ольгой они сразу решили как можно быстрее зачать хотя бы одного наследника, но как ни старались, потея в постельных сладостных трудах до изнеможения, результатов не было. Кинулись в конце концов по врачам — диагноз-вердикт поверг Александра в уныние: бесплоден он. Правда, один врач, совмещающий в своей лечебной практике последние достижения медицины и дремучее знахарство, взялся помочь беде, но сразу и жёстко поставил условие: бросить пить и курить немедленно.
Это удивительно как совпало с желанием самого Словакина. Курить он бросил ещё за три года до того, переболев жесточайшим воспалением лёгких, да и с питием уже пытался завязать несколько раз всерьёз: прошёл через общество анонимных алкоголиков, пил какие-то специальные чаи и даже подшивался — увы, самое большее выдерживал полгода. А пьянки здорово-таки мешали главному и основному в жизни — творчеству.
Словакин принадлежал к тому подавляющему меньшинству сочинителей, кои, выпив хотя бы кружку пива, не говоря о чём-либо покрепче, творить уже не могли. Так что кружка пива или полстакана водки стоили двух-трёх страниц нового текста, а уж загул на неделю, две, а то и три (что стало случаться с Александром всё чаще) перечёркивал на хрен целый рассказ, а то и повесть. А чего стоят кошмарные ночёвки в вытрезвителе (сподобился раза три-четыре!), пьяные семейные скандалы, похмельные конфликты на работе, всё возрастающие проблемы со здоровьем. А сколько уже знакомцев-ровесников сгинуло по пьяной дури, отправилось на тот свет раньше срока, так и не протрезвев…
Нет, завязывать давно уже было пора!
Этот же доктор-знахарь пообещал вначале отрезвить Александра с гарантией не менее чем на десять лет по уникальному методу «двойной замок», затем вернуть ему радость отцовства, и за всё про всё надо выложить всего-то чуть более полутора тонн зелени, в переводе на российские — пятьдесят тысяч рублей. Наскребли, заплатили. С завязкой пития помогло — как отрезало. С завязью нового плода — не очень. Правда, Ольга раза два беременела, но дело заканчивалось выкидышем на ранней стадии…
Впрочем, вскоре мечты о ребёнке-наследнике, по крайней мере у Александра, сошли на нет, сгинули. Когда ему исполнилось сорок четыре, какая-то цепь судьбоносная замкнулась, и окончательно в голове его сформировалась-высветилась вот эта его idée fixe, которая заполнила без остатка все оставшиеся годы жизни и определила-сформировала финальную сцену судьбы. Именно в сорок четыре, зацепившись за возрастную аналогию с судьбой Антона Павловича Чехова, писатель Александр Павлович Словакин начал разматывать (или, наоборот, наматывать) клубок совпадений-подсказок, точек соприкосновения между ним и автором «Вишнёвого сада».
Не говоря уж о полном совпадении отчеств, ведь и фамилии явно перекликались — где Чехия, там рядышком, бок о бок и Словакия. Мало этого, но они ведь и, можно сказать, настоящие земляки: отец Чехова выходец из Воронежской губернии, мать и вовсе из тамбовского Моршанска. Оба, и Словакин и Чехов, в Москву перебрались из самой что ни на есть российской глубинки. Оба начинали с юмористики и всерьёз публиковаться начали в 20 лет. Да даже через жён какая-то перекличка аукалась: обе на восемь лет моложе своих мужей; одна Ольга Леонардовна, вторая — Ольга Леонидовна. Да и детей-наследников в обеих семьях нет…
Понятно, что все эти поиски аналогий-сходств поначалу носили несколько шутейный характер. Тем более, что Словакин хотя и знал творчество Чехова на уровне студента-филолога, но близким себе по духу писателем его не считал: ему роднее были Достоевский, Толстой, Булгаков… В своё время ещё и неудачные постановки «Чайки», «Дяди Вани» и «Вишнёвого сада», на которых довелось ему подряд побывать, отвратили его от Чехова-драматурга. Но вот теперь он разыскал в своей домашней библиотеке пару томиков прозы Чехова, проглотил залпом, тут же пробежался по букинистическим отделам книжных магазинов и отыскал-купил академический 30-томник Чехова издания 1980-х. Стоил он пустяки по нынешним временам, всего-то три тыщи, но и выглядел соответственно: сверху голубенький коленкор обложек с полустёршейся позолотой букв, внутри плохо пропечатанный текст на пожелтевшей газетной бумаге — типичное советское массовое издание.
Он прочёл-впитал тридцать томов от первой до последней буквы — с предисловиями, вариантами, комментариями и примечаниями. Магия чеховской прозы не совсем была ясна Словакину. Некоторые вещи («Дом с мезонином», «Скучная история», «Дуэль», «Дама с собачкой»…) буквально сбивали ритм его сердца, и он долго ещё ходил после прочтения потрясённый, качая от упоения головой и сам с собой разговаривая. Пытаясь хоть как-то определить своеобычность внешне простой прозы Чехова, он сформулировал это так: можно спародировать стиль-письмо Достоевского, Толстого и даже Бунина, а вот Чехова — и пытаться нечего!
Естественно, следом за собранием сочинений Словакин проглотил ещё и несколько биографических книг об Антоне Павловиче. Он буквально заболел Чеховым! И всё чаще, всё настойчивее размышлял о вероятности-возможности реинкарнации. А что, почему бы и нет? Чехов родился в 1860-м, а ровно через век — он, Словакин. Более того, родился именно 15 июля, в день, когда Антон Павлович из жизни ушёл. И пусть по старому стилю это было 2-е число — сама дата, 15 июля, засветившаяся в биографиях обоих, красноречива и важна. Тогда же у Александра и мерцнула мысль: а что, если б ему было суждено уйти из жизни, скажем, 15 июля, именно в день ухода Антона Павловича и свой день рождения? Или, ещё лучше и сопряжённее, — 29 января, в день его рождения? И, само собой, тогда же начал и зарождаться-оформляться сценарий финальных минут: мол, хорошо бы уйти из этой жизни не случайно и внезапно в результате несчастного случая или от банального инфаркта, а торжественно и сценично как Чехов — произнести-выдохнуть на немецком «Ich sterbe…»[2] (хоть врач рядом будет и русский), выпить бокал шампанского, взглянуть последний раз на плачущую жену и, отвернувшись к стене, утихнуть навсегда…
Смущали Словакина в зарождающейся мечте два обстоятельства. Первое: он уже достиг возраста Антона Павловича, но умирать пока вроде не собирался — наоборот, после нескольких лет трезвости организм его начал работать как часы, он явно помолодел и встряхнулся. А второе: проведя ревизию всего им написанного, Александр Павлович обнаружил, что выдал к своим сорока четырём годам всего томов 15, из которых издано было только 11, так что о 30-томнике пока оставалось только мечтать. Причём, четыре готовых к изданию книги (два романа и два сборника повестей и рассказов) застряли напрочь: свой родной «Голос» теперь издавал авторов только за их счёт или на деньги спонсоров, а крупные коммерческие издательства вроде «АСТ» или «Эксмо»
Впрочем, мечтать и расстраиваться Словакин не стал, а поставил перед собою чёткую сверхзадачу: работать на будущее (ведь не вечно же этот коммерческий хаос-беспредел будет длиться и в жизни, и в литературе!) — упереться рогом и выдать на гора собрание своих сочинений аналогичное чеховскому. Причём, 30-томник в полном смысле слова — в виде готовых оригинал-макетов с предисловиями и комментариями к каждому тому. Таким образом, его грандиозный план-проект сложился из двух составляющих — творческой и технической. Созидательной компоненте он решил посвящать вечера и выходные; производственно-технической — рабочие дни.
В «Голосе» он уже давно помимо редакторской практики занимался макетами и даже оформлением, так что проблем с этим не возникло. Теперь он быстренько лепил в Adobe PageMaker очередной издательский макет-заказ, а в оставшееся время в той же программе строил-творил макет очередного тома своего ПСС. Всё делалось профессионально: на обороте титула указывались и ББК, и УДК, и даже ISBN (правда, на всех томах один и тот же — Словакин взял его со своей книги, вышедшей в «АСТ»), и авторский знак, и копирайт; каждый том открывался фотопортретом автора соответствующего возраста; в примечаниях подробно рассказывалось, когда и где было создано произведение, где впервые опубликовано, комментировались отдельные слова и выражения, могущие быть непонятными для будущих гипотетических читателей.[3]
Если техническая часть проекта претворялась в жизнь методично и без помех, то созидательно-творческая осуществлялась медленнее, чем хотелось бы. Словакин был писателем старой формации, то есть творил медленно, мучительно — не постранично, а пофразно, пословно и даже побуквенно. Черновики к 600-страничному роману «Бомж» занимали четыре толстенных папки — более 3000 страниц: дважды переписывал всё от руки и дважды на пишмашинке… Почти два года работы! И теперь, хоть он и шагал в ногу со временем, в последние годы писал-выдавал текст сразу на компьютере, однако ж процесс от этого убыстрился мало. Так же по три-четыре раза, надсаживая глаза, перелопачивал текст на экране, затем черкал-правил одну распечатку, вторую, а то и третью, пока не признавал работу законченной.
Такими темпами, уж разумеется, тридцатитомник выдашь не скоро. Если вообще выдашь. Необходимо было кардинально менять методы творчества. Понятно, что при любых усилиях за той же Дарьей Донцовой не угнаться: 10-12 «романов» в год — это из области сказок или анекдотов. Но вот на самого Антона Павловича Чехова равняться следовало: ведь он в расцвете сил как раз выдавал в год не менее чем по увесистому тому прозы. А когда Словакин потщательнее просчитал-увидел ситуацию, то замысел и вовсе стал казаться вполне доступным. Ведь проза и драматургия в собрании сочинений Чехова занимают всего 18 томов, так что ещё тома два повестей и рассказов, да том пьес (а наброски двух-трёх комедий и одной драмы уже давно лежат в столе) сочинить очень даже реально, ну а на остальные тома наберёт и досочинит статей, интервью, рецензий, писем…
Утром 29 января 2010-го последние сомнения Александра Павловича оставили: он предчувствовал, он знал, что сегодня, ближе к вечеру,
За эти пять лет напряжённейшего изнурительного труда организм Словакина окончательно надорвался-сдал. Он потерял более двадцати килограммов веса, обтянулся сухой кожей, был бледен, как сама смерть — сказались и дурное питание (до еды ли было!), и согбенное беспрерывное бдение за монитором, и недостаток свежего воздух (в последний год он бросил работу и вообще не выходил из дома), и злоупотребление снотворными таблетками. Сомнений у него не оставалось: он непреложно, как какой-нибудь пустынный старец, умрёт-истает в назначенный самим собой час. В мыслях почему-то то и дело мерцало: «Дёгтев вон в сорок пять умер…» Впрочем, он тут же себя встряхивал: да, Слава Дёгтев хоть и умер практически в самом что ни на есть чеховском (а не купринском!) возрасте, но здоровяком — трагически и внезапно, от обширного инсульта…
Утром Ольга Леонидовна привезла последний том собрания сочинений. В знакомой типографии за вполне умеренную плату одели-оформили все 30 макетов в настоящие переплёты — тёмно-синего цвета с золотым тиснением букв на корешках: «А. П. Словакин. Полное собрание сочинений».
Александр Павлович уже три дня, завершив окончательную распечатку последнего макета, не вставал с дивана, где спал в последние годы. Не встал с постели и теперь. Над диваном на стене висел под стеклом большой фотопортрет А. П. Чехова — его безмолвный собеседник в бессонные ночи. Жена, уже давно уставшая спорить с упорными причудами своего свихнувшегося мужа, принесла по его просьбе тазик с водой, помогла ему умыться, надеть свежую белую рубашку и оставила одного. До самого вечера Словакин брал один за другим томики своего ПСС, гладил переплёты, перелистывал, прочитывал абзац, страницу, а то и весь рассказ или главу романа, плакал…
В шесть часов, когда за окном окончательно стемнело, он сам себе сказал: «Пора!» и позвал Ольгу Леонидовну. Она, прекрасно зная сценарий, с лёгким ворчанием внесла на подносе бутылку шампанского (самое дорогущее — 2900 рублей бутылка!) и бокал с высокой ножкой. Врача на этот момент Александр Павлович уже давно решил не вызывать (ещё откачает в последний момент!), так что ждать было больше некого и нечего, пора было приступать к финальному действу.
Ольга Леонидовна долго возюкалась с бутылкой, еле открыла, пролив половину вина на палас, наполнила бокал. Поглядела сквозь бутылку на свет, наверняка решила, что потом допьёт, подала шипящий бокал мужу. Он трясущейся то ли от слабости, то ли от волнения рукой взял, чуть расплескав, перекрестился, взглянул заслезившимися глазами сначала на портрет Чехова, потом на жену и обречённо выдохнул:
— Ихь штербе…
Залпом выпил весь бокал, закашлялся, вытер рукавом рубашки рот и убедительно выдавил оставшиеся от сценария слова:
— Давно я не пил шампанского…
Затем отвернулся к спинке дивана и — затих.
И вот в этот момент Ольге Леонидовне наконец-то стало по-настоящему страшно…
В субботу 30 января в нижнем буфете ЦДЛ некоторые завсегдатаи с удивлением узнавали в худом и безобразно пьяном человеке писателя Словакина. В его хмельном бормотании можно было разобрать что-то про «десять лет ни капли в рот не брал», «Антону Павловичу сто пятьдесят лет» и «тридцать томов»…
Зрелище было довольно жалкое.
Гроссман, Иосиф Давидович, был старый еврей.
Он сам так себя называл с недавнего времени: «Я, — взялся говорить-приговаривать, — старый еврей…» И добавлял что-нибудь вроде: «Меня за мякину не проведёшь!..»
Вот и на этого странного парня Иосиф Давидович сразу же обратил внимание, заприметил его. Так, по крайней мере, он потом своей Свете-рыбке говорил-утверждал:
— Слушай сюда! Помнишь, как я тебе в первый же его приход сказал: «Это довольно интересно!», — помнишь? Меня, старого еврея, на прикиде не проведёшь!..
А прикид парня действительно заведению Иосифа Давидовича соответствовал мало. Да что там мало — совсем не соответствовал! «Золотая рыбка» — один из самых классных и дорогих баров-кафе в Баранове. Сюда заглядывают большие люди, настоящие
А этот...
У него даже сумочки-кошелька не имелось, навроде прежнего дамского ридикюля, в каком каждый уважаемый человек нынче свои повседневные капиталы носит. Да какой там кошелёк-сумочка! Одет почти как бомж-бродяга. Мороз ударил градусов под двадцать в этот день — да, да, как раз католическое Рождество было, это Иосиф Давидович хорошо запомнил. Сам он, правда, православный, но именно на 25 декабря такой небывало сильный в эту зиму, запоминающийся мороз придавил, да к тому ж была пятница, канун дня отдыха, — а Иосиф Давидович еврейскую субботу в память предков соблюдал-чтил свято. Однажды, правда, нарушил он святую субботу, согрешил, но — дело того стоило: за одну ту субботу Иосиф Давидович сумел-умудрился нужный куш сорвать и жизнь-судьбу свою кардинально поправить. Так что прости, Господь Вседержитель, но как раз грех бы случился-произошёл, если бы Иосиф Давидович тогда свой шанс упустил...
Так вот, мороз приличный, а на парне этом куртчонка на рыбьем меху и чёрная кепочка суконная — такие совсем молодые пацаны, в основном студенты-школьники всякие носят. Полоска у кепочки с боков и сзади, вроде манжета — отвернул бедолага, прикрыл наполовину уши, а мочки, видно, чуть не отвалились: кинулся их сразу оттирать. А руки-то, руки! Красно-сизые, скрюченные — перчаток-то и в помине нет. Шарф, правда, на шее имелся да вполне приличный — цвета масла сливочного, почти белый, пушистый. Вязали, сразу видно, любящие женские ручки. Иосифу Давидовичу такие-подобные шарфы первая жена, Роза-покойница, вязала — последний вот сейчас и донашивает. Может, из-за шарфа-то Иосиф Давидович и не погнал странного посетителя, а — мог бы, мог. Ну, не погнать, а намекнуть толсто: мол-дескать, зачем вам, молодой человек, иметь свои неприятности? Вон через дорогу, на Кооперативной, в подвале имеется пивной бар-забегаловка — вот там и пиво для вас есть дешёвое, и рыба-скумбрия пиву под стать порционными кусками. А здесь, в «Золотой рыбке», самое скромное пиво — 12 рэ за масенькую бутылочку или половина бакса, если на валюту-зелень...
Но нет, не сказал, не намекнул Иосиф Давидович и нукеру мордатому своему, вышибале-секьюрити подмигивать не стал на странного посетителя. И шарф тут свою роль сыграл, конечно, и, как уже говорилось, нюх-чутьё Иосифа Давидовича сработал, да и — вот бывает же! — чем-то глянулся этот странный зачуханный барановский парень старому еврею, несмотря на свою суконную кепочку, простылую куртку-неаляску, позорные брюки с пузырями на коленях и стоптанные сапоги. Возраст, что ли? Да не Иосифа Давидовича — парня. Ему даже кустистая мужицкая борода лет не добавила — тридцать пять всего, не больше. У Иосифа Давидовича сейчас бы старший сын, Веня, примерно таким был — если бы родился тогда, в 1963-м...
Парень вошёл скромно, робко, как показалось Иосифу Давидовичу. Да, вот ещё странность-то: очки на нём тёмные были — он их, отвернувшись, протёр концом шарфика, а уж потом уши растирать-отогревать взялся и публику почтенную оглядывать. Впрочем, публики ещё мало собралось — из шести столиков только два были заняты: за одним католики гуляли-праздновали, всё радовались-обсуждали, как впервые после войны в их костёле подремонтированном рождественская служба прошла-состоялась. Ещё за одним столиком, пожалуй, самые дорогие из дорогих гости сидели-оттягивались: Бай и Боров со своими гёрлами — решили-вздумали осчастливить Иосифа Давидовича, принять его угощение «жидовское».
Это, конечно, Боров — хам, свинья барановская, гой вонючий! — позволяет себе, когда нажрётся дармовой водки, «жидом» Иосифа Давидовича обзывать-клеймить. Правда, Иосиф Давидович каждый раз с достоинством одёргивает хама: «Какое глупство! Вы меня вполне обижаете!..» Да разве ж таким бандитам да ещё пьяным повозражаешь? Тут же за наган-пушку хватается, желваками играть начинает... Свинья антисемитская!
Да, вот ещё почему Иосиф Давидович первое посещение того странного парня запомнил-зафиксировал — Бай с Боровом в тот вечер наведались. Они даже и не за
Одним словом, огорчённым был в тот вечер Иосиф Давидович. Очень огорчённым. Но виду старался не показывать. Выходил то и дело в зальчик, самолично, хромая к входу, встречал больших гостей, приглашал-улыбался. Парня в кепоне, правда, хотя и не погнал сразу, но и приветствовать, конечно, не стал. Тот пробрался-приблизился к стойке, сел на крайний вертящийся стул-табурет, сгорбился ещё больше, кепчонку на коленях пристроил, руку правую к груди приложил, начал кланяться-кивать Свете-рыбке, извиняться, за что-то благодарить:
— Здравствуйте! Извините! С праздником вас! Спасибо!..
Светик хмыкнула, смерила странного гостя взглядом русалочьим:
— Пожалуйста! И вас с праздником! Что пить-есть будем?
Последнее она уже с явной издёвочкой молвила, рукой белой на полки буфетные указала. А там — «Белая лошадь», «Камю», «Мартини», «Бавария»...
— Спасибо, спасибо! — как китайский болванчик закивал-закланялся парень, руку к сердцу заприкладывал. — Извините! Мне, пожалуйста, белый мартини и орешки.
Света-рыбонька на него прищурилась, а посетитель вдруг добавил:
— Извините, только мартини обязательно из холодильника и со льдом, а орешки, пожалуйста, все, какие у вас есть — фисташки там, кешью, миндаль...
— Есть у нас и миндаль, и фисташки, и даже фундук, — ответила Света-рыбка многозначительно, — только, может,
— Спасибо, спасибо! — закивал странный парень. — И, правда, коньячку мне сто пятьдесят плесните... Извините! Ещё бутерброд дайте, с сёмгой...
Про деньги мимо ушей пропустил, словно не слышал. Светик-рыбонька на Иосифа Давидовича глянула вопросительно, тот, помедлив секунду, головой кивнул: негоже в праздник скандал затевать, да и парень наглецом-халявщиком не смотрится — больно робок. Впрочем, в случае чего и шарф забрать-отобрать можно: шарф у парня стоящий — вещь.
Выпил борода и коньяк заморский, и вермут заокеанский, бутербродом-орешками закусил и ещё кофе-эспрессо заказал-потребовал. А потом счёт попросил — уже взбодрённый, раскрасневшийся, почти не горбится, бороду оглаживает, непроницаемыми очками поблёскивает... Ну, ни дать, ни взять — купчина-богатей погулял-попраздновал. Света-рыбка потюкала маникюрчиком по клавишам кассы, чек на стойку выложила — 164 рубля 50 копеек!
Для какого-нибудь Бая или Борова, конечно, тьфу — восемь баксов-долларов всего лишь, но для этого бедолаги наверняка — половина его зарплаты, если он ещё её получает. Парень склонился, очки на мгновение с глаз сдвинул, глянул, языком поцокал, покопался во внутреннем кармане своей бомжовой куртки, выудил две бумажки сторублёвых — новёхоньких, хрустящих, даже пополам не согнутых — и Свете-рыбке протянул. Та, откровенно не стесняясь, к светильнику у кассы приложила по очереди обе купюры-ассигнации, изучила, потом каждую согнула, пальчик послюнявила и на сгибе прочность краски проверила, хмыкнула-гмыкнула и отсчитала сдачу — три десятки бумажками, а пятёрку и ещё полтинник — металлическими.
И что же делает борода в очках? Берёт одну купюру мятую и в карман прячет-складывает, а остальные двадцать пять с половиной воистину купецким жестом обратно отодвигает — на чай, мол. Потом раз десять — не меньше — свои «спасибо» и «извините» пробормотал, покланялся и ушёл-исчез. Иосиф Давидович тут же, не медля и самолично, сторублёвки эти две проверил-просмотрел и отдельно от прочих спрятал-положил.
Мало ли чего!
На следующий день Иосиф Давидович отдыхал-субботничал.
Однако ж ещё с вечера он дал Светлане-рыбке наказ и утром наставление повторил: если парень с бородой появится и опять странно рассчитается — не смешивать его деньги с остальными, доставить целыми и несмятыми домой.
Весь день Иосиф Давидович, как и всегда по субботам, кейфовал на диване, смотрел по видику американские фильмы, пил чай и грыз фисташки. Уж как хотел вечером позвонить-звякнуть в «Золотую рыбку», ублажить любопытство, но удержал себя, не осквернил субботу. Зато, едва впустив домой за двойные броневые двери жену-рыбку, тут же, даже не дав ей раздеться, потребовал отчёта. Да, чутьё его не обмануло: бородач объявился снова около восьми вечера, сел за тот же угол стойки, заказал коньяк, маслины, пива две бутылочки с креветками. Был он в этот раз как-то развязнее, что ли, начал знакомиться с барменшей, уверять-хихикать, будто где-то её раньше видел-встречал, взялся комплименты ей отпускать и стихи даже читал. А зовут его Иваном...
— Какое глупство! — прервал Иосиф Давидович раскрасневшуюся супружницу. — Меня совсем не волнует этих глупостей! Ты про деньги говори...
И действительно, уж к кому, к кому, а к этому Ивану в кепке Свету-рыбоньку ревновать даже смешно: для неё бедный мужчина — не мужчина, пусть он хоть Арнольд Шварценеггер, Леонардо Ди Каприо или даже сам Филипп Киркоров. Для мадам Гроссман-два главное достоинство мужика заключалось не в лице, не в бицепсах и даже, пардон, не в штанах, а — в кошельке. Это старый Гроссман преотлично знал, потому и напомнил-поторопил про деньги.
Деньги? Тут и Света-рыбка встрепенулась: да, да, опять вытащил из кармана две сотенных хрустящих бумажки, небрежно бросил на стойку и на этот раз от всей сдачи — в шестнадцать рубчиков — барски отказался. Странно всё это...
Очень странно!
И на следующий вечер повторилось то же самое.
И на послеследующий, и на послепослеследующий...
Странный этот Иван приходил, отдыхал-угощался часик-полтора, расплачивался каждый раз двумя новенькими до неприличия сотенными и, пылко поблагодарив не однажды барменшу, оставлял сдачу на чай.
И вот ещё какая подозрительная странность в этом парне обнаружилась — парик! Ещё в первый же вечер Иосиф Давидович заприметил: странно он как-то уши растирает — не ладонями, а кончиками пальцев. И кепку всегда осторожно, бережно, чересчур уж аккуратно снимает. Пригляделся Иосиф Давидович — ба, паричок! Уж в париках-то он, старый еврей, кой-чего понимал — сам несколько лет носит, с тех пор, как после смерти-кончины первой жены Розы снова женихом себя почувствовал...
Да-а-а, этому странному парню есть что-то скрывать или от кого-то скрываться. И борода у него, видно, свежая, недавняя, а то, может, и тоже фальшивая?..
Наконец, 30-го декабря, в предновогодний вечер, Иосиф Давидович порешил, что с этим раздражающе-таинственным делом надо кончать. Он, как только Иван объявился на пороге и очки свои протёр, подошёл, солидно прихрамывая, к гостю, представился, что как это он и есть хозяин «Золотой рыбки», а потом внушительно произнёс-предложил:
— Я имею вам сказать пару слов... Прошу вас до себе в компанию!
Парень схватился за сердце, с жаром начал прикланиваться, «спасибо-извините» надоедливо частить. В своём кабинете-офисе в глубинах «Рыбки» Иосиф Давидович выставил на стол коньяк, разлил по хрустальным напёрсткам и, когда выпили за первоначальное знакомство, — взялся тянуть кота за хвост: мол-дескать, когда человек богатый, уважаемый, у него и деньги соответственно крупные и новые — прямо из банка... А вот если человек одет скромно, очень скромно, чересчур скромно, то откуда ж у него могут взяться новые крупные деньги?..
— Извините! Вы хотите спросить, уважаемый Иосиф Давидович, — перебил гость, прикладывая руку к груди, — не сам ли я печатаю эти деньги?
А улыбка странная, да и взгляд за тёмными стёклами вроде усмешливый... Или это мнится Иосифу Давидовичу? Однако ж нечего позволять каждому... странному проходимцу над старым уважаемым евреем надсмехаться. Иосиф Давидович построжел, губы поджал.
— Какое глупство! Я не хотел спрашивать, кто их печатает, я хотел спрашивать — почему они такие новые?
— Потому, извините, дорогой Иосиф Давидович, что именно я сам их и печатаю, — спокойно, уже с откровенной усмешечкой ответил гость.
— Вы с ума слетели! — даже привскочил на кресле Иосиф Давидович. — Как можно понять такие слова? Зачем вы такое говорите?! Это же — тюрьма!..
— Да никакой, извините, тюрьмы, Иосиф вы мой Давидович, успокойтесь, пожалуйста, — проговорил уверенно Иван, похлопал по дрожащей горячей руке хозяина «Золотой рыбки» своей холодной рукой и вполголоса, почти шёпотом добавил. — Извините, но смею догадываться, что вы уже проверили мои сотенные в банке — ну, проверили ведь? И убедились, что отличить их от настоящих нельзя. Не-воз-мож-но!
Иосиф Давидович действительно носил первые же четыре подозрительные сторублёвки в «Кредитсоцбанк» к Марку Соломоновичу, попросил проверить на фальшивость потщательнее. Старый друг-товарищ успокоил: деньги настоящие — не обманули Иосифа Давидовича клиенты-алкоголики... Но ведь он, Иосиф Давидович, всем своим нутром старого еврея чуял — дело тут нечисто. И вот, пожалуйста, это довольно интересно: сидит человек в нищем прикиде, с накладными волосами и в шпионских очках, спокойненько глотает коньяк по триста рэ за бутылку и сообщает-уверяет вполне серьёзно, будто он, прости Господь Вседержитель, — фальшивомонетчик.
У Иосифа Давидовича подмышки и лысина под париком обильно вспотели, по увечной ноге зудливые мурашки поползли. А Иван этот перегнулся через стол, голос заговорщицки понизил и сказал почему-то как бы по-одесски:
— Извините! Я имею до вас интерес, Иосиф Давидович, чтобы вы стали моим компаньоном...
Это наступал его год, Лохова. Год Кролика.
Двенадцать лет назад он в
Да и будь ребёнок, Иван предполагал, катастрофа ещё раньше бы их семью развалила-уничтожила: попробуй сейчас вырастить хоть одного наследника, прокорми-одень его — вывернуться наизнанку надо. А выворачиваться, иначе говоря, — деньг
Но он и знал-верил, что бывал и ещё будет, должен быть и на его улице пусть и редкий, но праздник. И связано это, как ни смейся, с астрологией. Да, именно каждый очередной год Кролика, под лопоухой тенью которого удосужило Ивана родиться, уже дважды круто и именно в лучшую — праздничную — сторону менял жизнь-судьбу Лохова. В 1975-м мать его с отцом развелась и перебралась вместе с ним, Ваней, из деревни вот сюда, в большой город, областной центр. Конечно, развод вроде бы дело не очень празднично-весёлое, но отец к тому времени уже совсем пропащим алкашом стал, бил их с матерью смертным боем...
Но даже и не это — освобождение от папаши — главное. Главный праздник в том, что здесь, в городе, Иван начал учиться в большой школе по полной программе, изучать иностранный язык-дойч, встретился с Аллой Семёновной, учительницей русского языка и литературы, которая раскрыла перед ним такой мир, такой необъятный мир... Если б не Алла Семёновна, Иван никогда бы не решился попробовать сочинять стихи, не поступил бы на филфак пединститута, не замахнулся бы на аспирантуру...
Правда, потом наступила-грянула та, первая, катастрофа в 1984-м,
Ну, ладно, защитился по Баратынскому, в армии год отслужил, в школе начал преподавать русский и литературу. Встретил как-то свою институтскую профессоршу, Ларису Васильевну, она потревожила рану: не надумал ли в аспирантуру всё же поступать? Лохов горько усмехнулся: про Баратынского уже всё писано-переписано, а свой Рубцов в наших барановских палестинах что-то всё не народится, не появится никак...
Так и жил потихоньку: школьникам-акселератам пытался любовь к поэзии привить, получал свою учительскую зарплатишку, сочинял стихи, которые изредка по чайной ложке печатали в «Комсомольском вымпеле», по вечерам сидел дома за книгами, ученическими тетрадками да над чистым листом бумаги, вздрагивая от пьяных дебошей соседей за стеной. Но это терпимо, главное, что комната своя в коммуналке была-имелась. Правда, порядочную девушку в такое убогое жилище не пригласить. Впрочем, и непорядочных Лохов тоже приглашать не умел. Он вообще в отношениях с женщинами был лох лохом. Он так и собирался жить-тянуть свой век холостяком до гробовой доски.
В одиночестве...
Но тут подступил-грянул очередной год Кролика — 1987-й.
И жизнь Лохова опять кардинально перевернулась к плюсу. Он встретил Аню и вышла наконец-то первая книжечка его стихов.
Встреча с Аней, как это всегда и бывает, произошла случайно. Пошёл Иван в Рождественский праздник на очередной вернисаж под названием «Художники из подвала» в областную картинную галерею. Уже скрипела-разворачивалась пресловутая перестройка-катастройка, на волне которой и всплыли из своего подвала эти «подпольные» художники. Лохов терпеть не мог подобные псевдоавангардные штучки-дрючки, особенно в провинциально-чернозёмном исполнении. И действительно, зрелище представилось в основном убогое: винегрет из дурного подражания Кандинскому, Фальку, Шагалу, позднему Пикассо и чёрт ещё знает кому. Иван уже совсем было пожалел, что в очередной раз обманулся в ожиданиях и только зря потерял время...
Как вдруг он увидел несколько празднично-светлых полотен-окошек в живой настоящий мир: берёзы в яркой шумной зелени… заснеженные ели и сосны... золотые маковки церкви... узнаваемые неожиданной красотой уголки родного города... Причём, как и должно быть при соприкосновении с талантливой — от сердца — живописью, к каждой картине хотелось возвращаться вновь и вновь — и не для того, чтобы разгадывать её как ребус, а чтобы ещё раз всмотреться, удивиться красоте окружающей повседневной действительности, которую в полусне тусклой жизни и замечать перестал; удивиться дару художника, порадоваться за него. И — за себя, что встретил такого мастера, почувствовать-ощутить праздничное настроение в себе...
Лохов ещё раз, запоминая, всмотрелся-вчитался в фамилию автора на табличках — А. Елизарова. Хорошая русская фамилия! Ивана как кто подтолкнул: потревожил суровую старушку-смотрительницу у входа, поинтересовался, прикладывая руку к груди:
— Извините! Простите, Бога ради! Вы не знаете, а вот художница А. Елизарова — это наша, барановская?
— Как же не знаю! — расплылась в добродушной улыбке суровая бабуся. — Конечно, наша... Да вон она сама... Аня, Аннушка! Подойди, тут тобой интересуются...
К ним приблизилась плавной неспешной походкой молодая женщина в тёмном глухом платье с застенчивым взглядом печальных карих глаз. Ну, что оставалось делать Лохову?! Только багроветь, заикаться, благодарить неловко Анну Ильиничну за талант, руку к груди прикладывать, наклонять раннюю свою лысину и твердить-повторять своё «спасибо» беспрерывно. Слава Богу, что она его за дурачка, за идиотика блаженного не приняла. Лохов же потом не раз упоминал совершенно без улыбки, всерьёз, будто в ту первую их встречу он настоящий нимб-ореол вокруг Аниной головы видел. А из, так сказать, прозаических штрихов-деталей он, кроме тёмного платья и карих глаз, отметил, что Аня довольно высока ростом, и ему пришлось бороться с привычной своей сутулостью, стройнеть, дабы смотреть на неё глаза в глаза.
В её удивительные, бездонные глаза!
Осенью, говоря высоким штилем, состоялось-произошло их бракосочетание.
На свадьбе гости дружненько желали им жить вместе семьдесят лет, никак не меньше, а усердно провозглашавший тосты свидетель-др
А свадьба их действительно не отличалась пышностью и многолюдством — собрались в квартире Аниной сестры, Татьяны, только близкие, родные и друзья. Самые дорогие подарки новобрачным подарили сами молодожёны: жених невесте — сигнальный экземпляр своей книжечки стихов под названием «Звезда одинокая», вышедшей в Воронеже. На титульном листе красовалось лаконичное посвящение — «Ане Елизаровой». Невеста, в свою очередь, преподнесла жениху сюрпризом его жанровый портрет: Иван в цилиндре и романтическом плаще времён Пушкина, сложив руки на груди, стоит на берегу реки, на фоне Покровской белокаменной церкви и грустно, но вместе с тем и величаво (сутулости нет и в помине!) глядит в заречную, затянутую дымкой осеннего тумана, даль...
Толян Скопюк подарил новобрачным два театральных парика, сопроводив своё подношение топорной шуточкой: мол, при семейных ссорах-драчках причёски клочьями летят, так что дар его со временем и пригодится. Остальные подарки гостей тоже были больше шутливыми, чем весомыми — за исключением, разумеется, елизаровских: родители Ани (отец возглавлял пригородный совхоз, а мать там же заведовала бухгалтерией) вручили старшей дочери сберкнижку с изрядной суммой на меблировку новой квартиры, а вот саму квартиру, можно сказать, преподнесла сестра Татьяна. Вернее, она при всех одарила молодожёнов торжественной клятвой-обещанием выбить им квартиру ещё до Нового года...
И, правда, уже в конце декабря Лоховы жили-обустраивались в своей однокомнатной квартире, в огромном кирпичном доме на Интернациональной, в самом центре города.
Татьяна работала в горисполкоме.
Нет, не надо было им соглашаться на эту квартиру.
Это Лохов потом, уже после катастрофы, анализируя цепь событий, их связь между собой, убедительно для себя понял. Ну, пожили бы в коммуналке у него ещё немного. Ведь дали бы им, дали законное жильё — тогда ещё очередь молодых специалистов-льготников существовала, Иван в первых рядах её числился... Эх, надо было бежать от Татьяны Ильиничны и её тягостных благодеяний решительно и подальше. Ведь не соглашалась же ни в какую Аня одна на квартиру, снимала угол у бабуси и, можно быть уверенным, продолжала бы жить в чужом углу и дальше, если б не встретила Ивана. Ей ведь там лишь ночевать приходилось, а дни и вечера проводила она, по существу — жила, в мастерской или на пленэре.
Уговорила-убедила Лоховых Татьяна стать её соседями, напугала не столько долго-длинной, хотя и льготной очередью, сколько мрачной перспективой очутиться новосёлами где-нибудь в районе автовокзала — у чёрта на куличках. А что Иван, что Анна жизни себе не представляли без Набережной, без близости реки, вдоль которой и раскинулся старинный церковно-особнячковый центр города...
Таким образом, через
Лохов знал от Ани, что её сестра ещё с отрочества попрекала родителей: зачем, дескать, они дали своим двум дочерям имена совсем наоборот. Эх, если бы она, Татьяна, была Анной Ильиничной — уж она бы это обыгрывала на полную катушку. Татьяна пыталась хотя бы отыскать себе мужа по фамилии Ульянов, дабы стать-писаться Елизаровой-Ульяновой. И ей даже чуть было это не удалось: как раз Аня и познакомила младшую сестру с молодым художником — Игорем Ульяновым. Однако ж бедный Игорёк в чём-то уж совсем не удовлетворил Татьяну, не сложилась у них любовь-женитьба, и Татьяне так и не суждено было стать полной однофамилицей сестры великого вождя пролетарской революции. Что совсем не добавляло мягкости её характеру — отнюдь. Вообще Иван просто поражался разнице натур двух сестёр: Татьяна была его ровесницей, на пять лет моложе Анны, но по умению жить годилась ей в наставницы и говорила с ней командным тоном. Право, матушка сестёр явно согрешила на стороне, зачав Анну, настолько та пошла не в их — не в светлоглазую елизаровскую — породу.
Итак, к тому моменту, когда Лохов стал родственником Татьяны, её уже перестал удовлетворять иностранец Ян — они подали заявление на развод. Словацкий Ян-Иван готовился к уезду на родину, а в их квартиру между тем уже наведывался и даже оставался ночевать новый претендент на руку Татьяны — некий Борис. Фамилию он имел какую-то не запоминающуюся, во всяком случае — не Годунов, не Ельцин и не Березовский. Впрочем, фамилия его никого в округе и не интересовала: во-первых, он, как выражаются-говорят в народе,
Время шло-катилось. Лохов писал-сочинял стихи, мечтал о новом сборнике и учил детей. Аня писала-рисовала элегические пейзажи и натюрморты, мечтала о персональной выставке и варила щи. Их родственники Елизаровы между тем создали-родили вместо новой Ивашки какой-то торговый кооператив, обкатывали машину-иномарку, обустраивали дачу, заложили в пригороде особняк двухэтажный... И вот когда после кровавой осени 93-го Россия окончательно размежевалась-поделилась на бедных и богатых, вдруг и выяснилось, что Елизаровы — преуспевающие буржуины, а Лоховы — самая что ни на есть распозорная голь-нищета.
Оно бы ничего: бедность, как говорится, не порок. Однако ж порой и вшивой гнилой интеллигенции кушать хотца. Зарплату издевательскую в школе напрочь зажимать-задерживать стали, пейзажи-натюрморты почти вовсе перестали покупать... Один раз Анна у сестры перехватила деньжонок, другой раз в долг попросила, третий раз подзаняла...
Пошла к Елизаровым — а куда ж денешься? — и опять, и снова...
Ну и, разумеется, рано или поздно, а ультимативно-деловой семейно-родственный разговор должен был состояться. И он состоялся. Впрочем, говорила-выступала на этом семейном совете одна Татьяна Ильинична — Боря по традиции молча угрюмо сопел в две дырочки, Иван с Аней подавленно, без возражений, внимали по сути не советам, а приказам: всё, хватит бездельничать — пора бабки заколачивать, отдавать долги и начинать самим жить по-людски. Это ж надо, даже
Так Иван с Аней стали торгашами.
Ух, и корчило поначалу Лохова.
Ну, ладно бы ещё — книгами торговать. А то — пиво, водка, сигареты, жвачка... Но постепенно, со временем Иван чуть уравновесился-смирился. Магазинчик-павильон с претенциозным названием «Елизаровский» стоял на бойком месте, на перекрёстке Мичуринской и Карла Маркса, неподалёку от центра. Рядом — «Детский мир», ледовый Дворец спорта, больница, микрорайон новых высоток. Народу, особенно днём, заглядывало много: скучать не приходилось, да и выручка-прибыль, а с ней и зарплатная доля скапливалась бойко — глядишь, вскоре и весь долг милым родственничкам можно будет возвернуть, выкупиться на свободу. А в ночные смены и вовсе благодать — сиди, книжки хорошие читай-почитывай или стихи вволю сочиняй.
Были-случались, конечно, и всякие неприятности — в торговом бизнесе без них разве ж обойдёшься? Подсунули раза три-четыре Лохову фальшивые купюры — прежде чем он научился их распознавать, да попытались как-то раз ограбить «Елизаровский»
Вот и та катастрофа, круто изменившая жизнь-судьбу Лохова в 1996-м, опять в году Крысы, началась тихо, подкралась незаметно, произошла буквально средь бела дня и на глазах у многочисленных свидетелей...
Прилюдно!
Он так и сказал, словно подсмеиваясь над Иосифом Давидовичем:
— Я имею до вас интерес, чтобы вы стали моим компаньоном...
Старый еврей машинально стянул с головы парик и вытер платком мокрую лысину.
— Коль раз вы меня спрашиваете, то я бы хотел услышать подробностей.
Иосиф Давидович приладил на место парик, постарался взять себя в руки, построжеть, дабы в случае нелепого розыгрыша сохранить полное достоинство. Впрочем, чутьё всё сильнее и определённее сигнализировало Иосифу Давидовичу — дело явно пахнет деньгами. Это только нищета позорная, не умеющая жить, лохи всякие уверены-считают, будто денежки не пахнут. О-го-го, ещё как сильно пахнут! Как вкусно, как сладко пахнут — слаще желанной женщины! Особенно — когда их много и они твои...
Парень тоже построжел, отставил напёрсток с коньяком в сторону, перестал прикладывать руку к груди, заговорил делово:
— Значит так: в особые подробности, извините, я входить не буду — это пока лишнее. Да и — вы же человек деловой, понимаете — не все подробности можно рассказать. Как говорится — коммерческая тайна. Суть же вот в чём: я, извините, изобрёл способ, как делать фальшивые деньги на таком уровне, что их практически нельзя отличить от настоящих. Впрочем, извините, мне не очень нравится слово «фальшивые», поэтому я предпочитаю говорить — «мои» или «свои». Итак, — вы следите за моей мыслью, дорогой Иосиф Давидович? — я научился делать
Гость замолк, словно выложил-сказал абсолютно всё и ни капельки не сомневается: Иосиф Давидович полностью всё и вся понял, во всём разобрался, — выжидательно смотрел на хозяина «Золотой рыбки». В ярком свете хрустальной развесистой люстры с огромной мрачного колорита картины на стене сурово смотрел на него и пророк Моисей, вытянув указующий перст — то ли благословляя Иосифа Давидовича, то ли строго вопрошая: а ты чтишь ветхозаветные заповеди? Иосиф Давидович тяжко вздохнул и сделал как бы шажок навстречу.
— Это прямо смешно, но я ещё не знаю как вас зовут по фамилии!
— Извините! Лохов, Иван Иванович, — привстал посетитель и даже как бы прищёлкнул под столом стоптанными каблуками. — Отставной, так сказать, учитель-словесник и по совместительству, извините, поэт.
Иосиф Давидович на «Лохова» невольно скривил усмешку, на «учителя-словесника» поморщился, на «поэта» нахмурился. Посетитель поспешил веско разъяснить-добавить:
— Извините, вы напрасно морщитесь, любезный Иосиф Давидович! Наш великий поэт Михайло Ломоносов совершал и великие открытия в физике и математике. А вот, к примеру, итальянский гениальный художник-живописец Леонардо да Винчи изобрёл ещё в начале шестнадцатого века вертолёт, но ему, увы, не поверили, и в результате стали летать на вертолётах только триста лет спустя. Три века потеряли!.. Для изобретателя главное не профессия, а — голова. Поэтам-изобретателям тоже, извините, надо верить, Иосиф Давидович.
— А я имею интерес ещё раз посмотреть ваши деньги, — попросил хозяин кабинета.
Гость выудил из кармана куртки две сторублёвки, выложил на стол. Иосиф Давидович нацепил на мясистый солидный нос очки в золотой оправе, тщательно обсмотрел купюры, общупал, обнюхал и даже лизнул. Достал мощную лупу из ящика стола, ещё раз исследовал по миллиметру, как и все прежние купюры этого Лохова. Большой театр со всеми восемью колоннами на месте, на другой стороне крупным планом верхняя часть театра — четыре вздыбленных коня, колесница, бог греческий Аполлон со своей лирой и, прости Господь Вседержитель, даже
— А я имею интерес ещё спросить, — глянул поверх золотых очков на гостя Иосиф Давидович. — Зачем две? Зачем это всегда только две сторублёвые красивые бумажки?
— Извините, извините! Это просто: за одну, так сказать, смену я не в состоянии больше сделать, не успеваю. Вот на эти две красивые, как вы выразились, бумажки я затратил десять часов напряжённого труда...
— Это довольно интересно, — сказал Иосиф Давидович, — но я хотел ещё спрашивать: почему не пятьсот? Вы бы сразу получали иметь целую тысячу!
— Э-э, извините, дорогой вы мой Иосиф Давидович, тут уже психология! — как-то снисходительно пояснил бывший учитель. — Тут логика, здесь уже тонкий расчёт. Вы ведь тоже отлично знаете, что в нашей провинциальной глуши пятисотрублёвые ассигнации — вещь редкая. А особенно, извините, в руках вот таких, как я... скромно одетых людей. С ними жуткие проблемы всегда были бы, а особенно до 17-го августа. Ни сдачи получить, ни разменять, да ещё и боятся пятисотрублёвок продавцы, сверхтщательно проверяют. Ну вот, я и решил не рисковать и пока специализироваться на сотенных. Во-первых, я тогда, когда затевал это дело, ещё не уверен был, что достигну таких великолепных результатов. А во-вторых, я, напротив, уверен был до этого проклятущего чёрного 17-го августа, когда рубль сразу аж в три раза похудел, что мне вполне будет хватать на житьё-прожитьё и сторублёвок... Логично?
Иосиф Давидович словно не слышал вопроса, задумался глубоко, формулируя главную ещё неясную для него туманную загвоздку в этом деле. Сформулировал-слепил:
— Коль раз вы до меня пришли и рассказываете такие интересные вещи, то и я имею интерес до вас спросить: а зачем вы до меня пришли?
— Извините! Но я же сказал-объяснил уже: я предлагаю вам стать моим компаньоном. Или, если угодно по-современному, — моим спонсором. Дело в том, что я доработал-усовершенствовал своё изобретение, придумал — как механизировать процесс. Для этого надо купить-приобрести кой-какую хитроумную импортную аппаратуру-технику. Техника эта стоит довольно прилично и продаётся только за валюту. Но это не страшно — она окупится сказочно быстро, буквально за две-три недели... А вот почему я именно до вас, дорогой Иосиф Давидович, пришёл: так, во-первых, в этом доме над вашей «Золотой рыбкой» живёт моя бывшая, но любимая мною жена, а во-вторых, — вы мне симпатичны, Иосиф Давидович, извините... Вы слушайте сюда: по моим подсчётам, мы с вами будем в день — в один день! — выпускать денежной бумажной массы на сумму... десять тысяч рублей...
Гость впился в окончательно взопревшего Иосифа Давидовича победительным взглядом, добавил-придавил ещё:
— А то и больше! Извините! Наверняка больше! Причём, заметьте особо, дальновиднейший Иосиф Давидович, мы с вами сможем для безопасности изготавливать не только сотенные купюры, но и пятидесятирублёвые, и ваши любимые полутысячные, а захотим, то для куражу и — десятки...
— А баксы-доллары? — вдруг сдавленным голосом даже не спросил, а как-то квакнул Иосиф Давидович.
— Извините! Ноу пр
Хозяин «Золотой рыбки» снова машинально снял парик и утёрся
Господь Вседержитель!
Но Иосиф Давидович был старым опытным евреем — его за десяток фальшивых сотенных не проведёшь.
Уже наслаждаясь сладкой истомой под ложечкой от предчувствия-предвкушения громадной удачи, он всё же твёрдо решил про себя: суетиться и спешить — это глупство. Надо обязательно поближе познакомиться с этим Лоховым, побывать в ближайшие дни в его фальшивомонетской мастерской, своими глазами и через лупу увидеть, как он изготавливает-печатает свои денежки...
Но гость вдруг жёстко ухватил Иосифа Давидовича за горло и взялся сжимать-сдавливать, перекрывая кислород. Образно, конечно, говоря. Оказывается, завтра, 31-го декабря, это нужное оборудование ещё будет продаваться по старым ценам, а вот после Нового года оно подорожает аж на 20, а то и целых 25 процентов! Это Лохов знает точно, потому что запрос писал в ту торговую фирму московскую, где только и можно приобрести такую современную технику, и ему неделю назад пришёл ответ.
Иосиф Давидович, разумеется, заимел интерес взглянуть на этот документ, но у посетителя его с собой почему-то не оказалось. Он предложил будущему компаньону заглянуть, не откладывая, к нему домой, там окончательно договориться и начать действовать. То есть, Иосиф Давидович вручит Лохову нужную сумму, тот утром сядет на машину (у него есть знакомый частник с «Газелью») и помчится в столицу... Почему не ночью? Да разве ж по такому гололёду да ещё в наши бандитские времена с большими деньгами можно ездить ночью по дорогам! Нет, рисковать не стоит, да и ни к чему. Ведь главное — оформить 31-го до 16:00 документы и внести-заплатить по ещё старым ценам деньги в кассу. А потом Лохов с водителем встретят-переждут в Москве праздник (ведь Иосиф Давидович выделит и на командировочные расходы — всё это потом окупится-возвернётся с лихвой!), затем хорошенько проверят-испытают купленную технику и привезут аккуратненько домой. И начнётся у него, Иосифа Давидовича, жизнь сказочная, как у царя Соломона.
Хозяин «Золотой рыбки» всё ещё мучительно колебался-раздумывал, но будущий компаньон доубедил-добил его мудрой притчей:
— Извините! Вы знаете, дорогой Иосиф Давидович, какую историю-диалог любят повторять деловые американцы? «Тук! Тук! — Кто там? — Это я, твой шанс! — Неправда, шанс два раза не стучит!..»
Да, да, что шанс во второй раз может не стукнуть — это Иосиф Давидович знал преотлично. Уже сколько раз в своей жизни, особенно по молодости, упускал он свой шанс, имел такое глупство — не откликаться, не реагировать на первый его стук. О-о-о, лишь один Господь Вседержитель знает-ведает, сколько пришлось натерпеться-выдержать из-за этого в жизни Иосифу Давидовичу — куда там многострадальному библейскому Иову! Вот был такой хороший сочинитель, тоже по фамилии Гроссман, — так вот, разве что только он смог бы написать-создать ещё один роман «Жизнь и судьба» — уже про Иосифа Давидовича и за его биографию. Там бы всё рассказано было. Как во времена Моисеевы мыкались-блуждали сорок лет несчастные евреи по пустыне, так и Иосиф Давидович вплоть до зрелых лет не находил выхода из пустыни бедности... Тот Гроссман, сочинитель, описал бы, как пришлось бедному Иосифу Давидовичу из родной Одессы экстренно и навсегда в чужие края бежать-подаваться, и почему у него нога покалечена, а вместо родных зубов сверкают сплошь вставные... Описал бы, зачем они с первой женой, Розой, долго детей не заводили и как почти в последний момент перед рождением избавились от первенца Венички, а когда вздумали всё же заводить-рождать наследников, уже поздновато было: вот и померла Роза, народив второго, Яшу, ставшего первым и единственным, помучилась ещё несколько лет на этом жестоком свете и отошла к Вседержителю... Поведал бы тот сочинитель-писатель Гроссман всему миру, как безутешно плакал-стенал Иосиф Давидович за дорогой покойницей и как почти целый год вдовствовал... Показал бы в книге и как дщерь соседская Светлана-рыбонька безжалостно смеялась над ним и говорила, мол-дескать, старость жениха она ещё терпеть согласна, но вот постыдную и позорную бедность — ни за что! Так что пока Иосиф Давидович не станет новым русским, настоящим бизнесменом, а не владельцем одного жалкого комка-киоска, — она будет только смеяться ему на лицо и лучше будет продолжать жить с родителями, хотя ей уже и под тридцать…
А ещё романист-сочинитель ярко бы и описал, как однажды всё же рискнул Иосиф Давидович, не упустил свой шанс, услышал-распознал первый же его стук. Его тогда вот так же припёрли неожиданно к стенке, не дали времени на раздумья: ежели через сутки требуемую сумму не принесёшь — «Золотая рыбка» тебе не достанется, другой перекупит... Рискнул Иосиф Давидович, наплевал даже на еврейскую субботу и, хуже того, почти, можно сказать, на преступление пошёл, но добыл всего за один день — да что там, всего за несколько часов! — недостающие деньги, успел купить-приобрести вожделенную «Золотую рыбку»...
Поведал бы и дальше писатель-биограф, как пошли у Иосифа Давидовича дела в гору, как уговорил он Свету-рыбоньку стать его супругой законной, как наобещал ей золотые горы... Увы, и ещё раз, увы! Кто ж не знает, что у женщины аппетит во время еды приходит: мало стало его рыбке доходов от «Золотой рыбки». Господь Вседержитель! И «старым жидом» обзывать начала, и грозиться взялась, что-де бросит-уйдёт, а уж ребёнка зачнёт от другого — это без сомнения, ибо он, Иосиф Давидович, «старый жид», не только деньги большие зарабатывать не умеет, но и детей уже делать-строгать не в состоянии...
Да и самому Иосифу Давидовичу, если честно, доходов тоже давно стало не хватать. Сына Яшу надо уже отправлять в Америку продолжать обучение, — а как же, не лох же он какой-нибудь, а Гроссман! Рэкетиры эти доморощенные, баи-боровы вонючие уже окончательно достали. Цены на продукты каждый день скачут-повышаются, — где ж тут большой прибыли нагребёшь? Не-е-ет, надо ноги всей семьёй делать из этой страны и как можно дальше. Ближе к земле обетованной. Но, конечно, не в Израиль, а — в Германию или ещё лучше сразу за океан, в благословенную Америку-Евреику. А там без нескольких миллионов даже и правоверному еврею делать нечего, не то, что выкресту...
И вот: «Тук! Это я, твой шанс!..» Иосифу Давидовичу уже шестьдесят, и это раздался, без сомнения, последний в его жизни-судьбе стук персонального шанса. На-и-пос-лед-ней-ший! Но, может быть, и даже притча почти Соломонова не так подействовала на Иосифа Давидовича, как заверение Лохова, что он даст-оставит ему очень важные гарантии, каковые находятся там же, у него дома.
— Ну, ладно! За то, что я хочу накормить двоих голодных птенчиков — пусть меня накажет Бог! — сказал Иосиф Давидович. — Но я не хочу погибать через глупство. Я иду сейчас без денег. Я иду смотреть подробностей и гарантий своими глазами. Я имею этот интерес!
Гость облегчённо перевёл дух и чуть было тоже не сдёрнул парик, чтобы утереться. Но удержался, схватил поспешно рюмку, жадно хлебнул-заглотил праздничный коньяк, в виде тоста выдохнув:
— Ну, вот и славненько!
О-го-го! Господь Вседержитель!
У этого странного Лохова оказалась солидная трёхкомнатная квартира на улице Энгельса, считай в центре — с мебелью, пушистой рыжей кошкой и собакой-таксой.
Иосиф Давидович, дабы не мучиться подозрениями, без обиняков заявил, что имеет интерес узнать-увидеть своими глазами за прописку. Хозяин квартиры охотно достал паспорт, Иосиф Давидович осмотрел через лупу: Лохов Иван Иванович, русский, разведён, детей нет, фото на месте, штамп прописочный чёткий — Энгельса, 8, кв. 31.
Хозяин между тем выставил из пакета на стол в большой комнате бутылку коньяка, бутылку мартини, свёрток с бутербродами, упаковку замороженных креветок, связку бананов, коробку конфет — дары «Золотой рыбки»… Стоимость всего этого явно превышала сумму в двести рэ, оставшиеся в кабинете Иосифа Давидовича, ну да пусть — что ж теперь считаться: уже как бы складчина компаньонов-подельников получилась.
— Извините! Драгоценнейший Иосиф Давидович, давайте-ка по рюмашке для сугреву, по нашему русскому обычаю, — энергично потёр руки Лохов.
Он как-то возбуждался всё больше, словно пьянел. Видно, ещё до прихода в «Золотую рыбку» приложился... Впрочем, под столом стоял недопитый огнетушитель портвейна «Агдам». Иосифу Давидовичу это чрезвычайно не нравилось. Он незаметно ощупал бумажник на пояснице, в потайном кармане, брюзгливо осмотрелся. Со стен на него сурово, как Моисей в его собственном кабинете-офисе, взирали-смотрели каких-то два мрачных господина. Хозяин, заметив интерес дорогого гостя, всхохотнул, распушил бороду.
— Извините, это наши свидетели будут. Слева, вон тот — Станиславский Константин Сергеевич, известный реформатор театра. Это как раз он всё время восклицал: «Не верю!» Помните? А вон тот, справа, — Островский Александр Николаевич, знаменитый сочинитель пиес про толстосумов-мироедов и купчин-жидовин всяких... Уважаемые люди! Я имею в виду, извините, Станиславского и Островского. Спасибо, Иосиф Давидович! Извините! Давайте и за них выпьем!..
Иосифу Давидовичу теперь уже явно услышалась насмешка.
— Бросьте этих глупостей! — скривился он. — Вы только и думаете об выпить. Давайте дела делать, а потом уж и будем думать об выпить...
Но Лохов всё же хряпнул единолично рюмашку стограммовую и сжевал бутерброд с сервелатом, извиняясь и оправдываясь, что-де у него во рту с самого утра маковой росинки не было. Он также выделил пару бутербродов таксе, а коту, истошно требующему своей доли, покрошил в его чашку колбаски. И только после этих забот о колбасе насущной приступили к коммерции.
Для начала Лохов чуть больше приоткрыл завесу над своим эпохальным изобретением и процессом кустарного производства денег. В нише, в глухой кладовочке он продемонстрировал Иосифу Давидовичу фотоувеличитель «Нева», мощный театральный софит-осветитель с фиолетовой лампой, какой-то амперметр, реостат и прочие электрофизические приборы, целую батарею склянок с химическими реактивами, стопу нарезанной по формату сторублёвок какой-то велюровой, что ли, бумаги... Но главное, будущий компаньон показал гостю уже почти готовый образчик-экземпляр продукции — сотенную купюру, одна сторона которой, с конями и
— Извините, самое трудное, — пояснил убедительно Лохов, — нанести и закрепить водяные знаки, потайную нить-строчку, а также обновлять каждый раз номер купюры. Приходится одну и ту же стадию — электролизную, ионизирующую, купажную или фотопроекционную — повторять многократно...
Впрочем, дальше вдаваться в подробности этот новоявленный алхимик не стал, пояснил лишь ещё, что при машинном производстве процесс ускорится в десятки раз, а может быть, и в сотни...
Тут же был предъявлен и ответ из Москвы: почтовые штемпели, обратный адрес — всё даже и через лупу выглядит солидно, достоверно. Внутри пакета — фирменный бланк на атласной бумаге с грифом АО «Бертольт-Брюдер»: «Уважаемый г. Лохов И. И.! По Вашей просьбе высылаем Вам проспекты и прайс-лист. Рады Вас видеть в числе наших клиентов. Напоминаем, что, по независящим от нас причинам, с 1 января цены на наши товары будут повышены как минимум на 20%. Спешите сделать покупку! 31 декабря мы работаем до 16:00, 1, 2, 3 и 4 января — выходные дни. Наш адрес: 123609, Москва, Красная Пресня, 12, офис 13».
Лохов взялся подсовывать Иосифу Давидовичу проспекты, тыкать-указывать пальцем в красочные фотокартинки.
— Вот, извините, офсетная настольная печатная машина «Линотипе-Хелль». Она в пять цветов одновременно может печатать. Это — чудо! Но мы с вами, дорогой Иосиф Давидович, извините, скорей всего, остановим выбор вот на этом чуде: гляньте — формная копировально-множительная машина с компьютерным управлением МISОМЕХ SR 70... Вы понимаете — эм! и! эс! о! эм! е! икс! эс! эр! семьдесят?!..
Лохов уже вопил в каком-то ёрническом экстазе. Иосиф Давидович, в свою очередь, уже ошалел от этой тарабарщины.
— Сколько? — плаксивым голосом спросил он. — Я имею интерес спросить: сколько это стоит?
— Спасибо, спасибо! Извините, сейчас уточним, — отвернулся к свету, приподнял на лоб тёмные очки и склонился над листом с ценами компаньон. — Тэ-э-эк-с, вот у нас расценочки, находим наш «Мисомекс»... Ага! Тринадцать тысяч у. е. То есть — условных единиц, а проще говоря, — баксов... Ну и, извините, на специальную бумагу, за машину, командировочные... Круглым счётом, извините, пятнадцать тысяч долларов. Спасибо!
Иосиф Давидович заёрзал на стуле — нестерпимо зачесался копчик. Это почти вся его потаённая незадекларированная заначка, которую он собирал-хранил в чулке на самый чёрный день и не доверял даже «Кредитсоцбанку» под честное еврейское слово Марка Соломоновича. Из этой заначки хозяин «Золотой рыбки» собирался только на дань рэкетирам-половцам нужное взять, а теперь и на это даже не останется...
Так глубоко погрузился-унырнул Иосиф Давидович в транс мучительных размышлений, что сам не заметил, как вслед за хозяином прошёл-прохромал в портретный зал, подсел к столу, выпил добрую гранёную рюмку, взялся жевать бутерброд. Лохов — змий-искуситель! — не торопил, не подталкивал дорогого гостя. Пятнадцать тысяч долларов это —
— А я имею сказать вам пару слов, — очнулся, наконец, Иосиф Давидович. — Какой вы имели интерес тянуть за резину? Я ваши деньги держал на руках ещё в католическое Рождество...
— Спасибо! Извините, Иосиф Давидович, — охотно, но как-то покровительственно, даже снисходительно взялся объяснять Лохов, — но вы же недооцениваете психологию и ментальность. Мы, русские, — люди нерешительные, в денежных делах, извините, робкие, нахрапом обогащаться не умеем — большинство, по крайней мере. Ну, как бы я пришёл к вам, дорогой Иосиф Давидович, в своей кепочке, да и в первый же день, извините, с порога бы и бухнул: так, мол, и так, научился делать фальшивые деньги, идите ко мне в подельники!.. Смешно, извините! Нет, такое нахрапом не сделаешь. Это вам, извините, евреям, дал Господь талант, это вы за один день в состоянии крупное денежное дело провернуть, обогатиться даже и за счёт, бывает, другого... Недаром же в народе — уж простите, ради Бога! — говорят: если родом ты жид, то и будешь всегда сыт!..
Иосиф Давидович поджал губы. Мало хама Кабана с его свинячьим хамством! Мало того, что жена-
— Какое глупство! — совсем плаксиво выговорил он. — В порядочном обществе после таких слов за руку не подают. Вы, наверно, есть антисемит!..
Хозяин вскочил со стула, сделал испуганное лицо, заприкланивался, прижимая руку к сердцу, заизвинялся жарко и вроде искренне:
— Простите! Извините, Бога ради, дорогой Иосиф Давидович! Что вы! Какие оскорбления? И какой я антисемит, Бог с вами! Антисемиты, если дословно, — это противники семитов, то есть не только евреев, но и всех арабов-мусульман и даже эфиопов чернокожих... Ведь это глупство? Глупство!.. А «жид» — это, извините, не национальность, это же обозначение сущности человека, дорогой Иосиф Давидович. И Пушкин незабвенный, и Гоголь, и Чехов, и Достоевский слово «жид» употребляли широко — почитайте-ка их произведения. А им всегда и все руку подавали. Вы, извините, разве не подали бы руки Чехову или Достоевскому?!..
Вдруг Лохов как бы спохватился.
— Впрочем, простите-извините, Иосиф Давидович, куда ж это мы? О чём это мы? Иосиф Давидович, дорогой, вот сидят в глухом чернозёмном городе два человека — русский и еврей, хорошо сидят и делают общее хорошее дело. Ну, какие могут быть меж нами межнациональные розни-обиды? Между нами могли бы быть лишь
Иосифу Давидовичу очень, до крайности уже не нравилась вся эта двусмысленная щекотливая болтовня с каждой рюмкой всё больше и больше пьяневшего человека.
— Я имею интерес видеть-знать гарантии, за которые вы говорили, — уже до неприличия плаксивым тоном оборвал он потенциального компаньона.
— Простите, простите! Вот они, — обвёл Лохов вокруг себя рукой. — Я оставляю вам в залог эту трёхкомнатную квартиру стоимостью примерно в тридцать тысяч долларов и самое дорогое, что у меня есть — Баксика и Марку...
Кот и такса, услыхав свои валютные клички-имена, приоткрыли со сна мудрые свои зенки...
Что ж, квартира — это весомо.
Тот чёрный для Лохова день — был предпраздничным, канун православного Рождества.
Конечно, тут он сам виноват: забыл, что начался год Крысы, не сосредоточился, не напрягся. Народу в магазинчике, как и водится в такой канунный день, — невпроворот. Шум, толкотня. Часов около одиннадцати к прилавку протиснулся мальчик-салапет лет семи: чёрные кудряшки из-под вязаной шапочки, глаза большие тёмные туманятся слезой, лицо жалобно-плаксивое.
— Дяденька! — всхлипывая, сказал он. — Дяденька! Нас сегодня раньше с занятий отпустили, а мамки дома нету. Дяденька, можно я у вас балалаечку оставлю? А то с ней гулять — она мешает. А мама когда в обед придёт — я обратно заберу. Мы здесь рядом живём, в 12-этажке...
Чудной мальчишка! Обычно такие карапузы со скрипочками в кожаных футлярах ходят, а тут — балалайка в целлофановом мешке-чехле: старенькая на вид, неказистая...
— Извини! А где ж ты учишься, в колледже, что ли? — усмехнулся добродушно Лохов, принимая инструмент.
— Нет, в лицее! — крикнул, уже убегая, повеселевший вундеркинд.
Странно, музыкальные школы вроде бы в колледжи искусств, а не в лицеи переиначили?.. Впрочем, какая разница! Народу всё прибывало, денежки текли в кассу ручьём — отвлекаться некогда. Лохов приткнул балалайку в угол и тотчас же забыл о ней.
Примерно в половине двенадцатого его отвлёк от торговых хлопот пожилой солидный мужчина в дублёнке, пыжике и в фотохромных затемневших очках. Он углядел балалайку, почему-то чрезвычайно заинтересовался ею, попросил показать. Лохов решил сразу, что любопытствующий господин — иностранец. Так оно, в общем-то, и оказалось. Посетитель обнюхал балалайку со всех сторон, не снимая очков, осмотрел-изучил её и, подозвав Лохова, выдал хохму: я, мол, намерен купить-приобрести эту балалайку за пятнадцать миллионов рублей...
Само собой, Лохов рассмеялся, сказал, прикланиваясь, пять «спасиб» за милую шутку, но господин, оказывается, не шутил. Он был чрезвычайно взволнован, взялся брызгать слюной и предлагать двадцать миллионов, стараясь, чтобы разговор их не слышали покупатели. Он торопливо начал объяснять, что сам жил когда-то в Советском Союзе, теперь владеет в Германии то ли музеем, то ли выставочным залом и вот приехал в Россию за экспонатами для своего музея, узнал-прочитал в Москве про бесценные балалайки чернозёмного мастера Нумерова, этого русского Страдивари, примчался специально сюда, на его родину, уже целых две недели безуспешно ищет, и вот — такая фантастическая удача!..
Лохов старался внимательно слушать, но его то и дело отвлекали требовательные окрики-вопросы посетителей. Между тем этот иностранный музейщик вынул из кармана дублёнки «Комсомолку»-толстушку, начал совать Ивану под нос. Вдруг Лохов всеми фибрами души понял-осознал, что судьба подбрасывает ему уникальнейший шанс. И для начала надо хотя бы вникнуть в суть этого шанса. Он, жарко извиняясь и хлопая себя ладонью в грудь, выпроводил орущих покупателей, запер стеклянную дверь, схватил газету. Там была ну очень интересная заметка-информация о барановском балалаечных дел мастере прошлого века Нумерове, сообщалось, что в «живых» осталось не более десятка инструментов, сделанных его золотыми руками, и недавно одна такая нумеровская балалайка ушла на аукционе Сотбис за пятьдесят тысяч долларов...
Господи Иисусе! Лохов присел на стульчик, озабоченно почесал свою вытертую в поисках рифм проплешину, потом взял драгоценную-бесценную балалайку на колени, словно грудного ребёнка покачал и грустно признался, что продать её не может...
Но темпераментный иностранец сорвал свой пыжик, выставив вспотевшую лысину-плешь более солидную, чем у Лохова, и начал уговаривать-убеждать ещё более жарко со скоростью примерно триста слов в минуту. Да, да, он отлично понимает, что молодой человек про музей не верит, но это так!.. А если и не так, то самому молодому человеку всё равно самолично балалайку на аукцион не вывезти! И двадцать пять миллионов рублей (пять тысяч баксов!) — это очень хорошие деньги и без всяких нервных хлопот!.. Пусть молодой человек подумает до завтра, посоветуется с родными...
Лохов за это ухватился. Конечно, прямо вот так сразу, в одночасье стать отпетым мошенником нелегко, а тут есть-существует возможность сохранить более-менее честную мину при жульнической игре.
— Да, да! Спасибо! Извините! Но приходите завтра. Завтра утром я вас жду и обещаю: скрипка... то есть, тьфу, балалайка эта будет ваша за... за...
Пыжик веско подтвердил: за двадцать пять российско-ельцинских лимонов...
Это ж целое состояние!
Да, вот он шанс!
Уж шанс так шанс... А какой получится подарок Ане не только на Рождество, но и к девятой годовщине со дня их первой встречи.
Всё, они выкупятся окончательно на волю, бросят к чертям собачьим это торгашество — будет возможность приискать работу по душе, подучиться где-нибудь. А главное — хоть какое-то время не думать о куске хлеба, закончить работу над новым сборником стихов и издать его хотя бы небольшим тиражом за свой счёт, арендовать зал для персональной выставки Анны...
Впрочем, стоп! Чего раньше времени мечтать, пора и действовать.
И Лохов развернул такую бурную деятельность, что не успевал вытирать пот со лба и лысины. Он вдохновенно взялся изменять-переворачивать свою судьбу. Сперва он вычистил полностью кассу: почти миллион. Иван опрометью бросился домой, умолил Анну, толком ничего не объясняя, дабы не испортить сюрприза, доверить ему семейную заначку-кубышку. Там оказалось полтора миллиона. Что ж, пришлось пойти и бухнуться в ноги госпоже Елизаровой. Ей Лохов, разумеется, вообще ничего объяснять не стал, лишь поклялся головой, что завтра же вернёт и этот долг с процентами, и весь остаток прежнего до последней копеечки. Свояченицу плешивая голова зятя не шибко привлекла, буркнула, чтобы расписку под залог своей доли квартиры написал. Иван, конечно, настрочил...
Когда он, взмыленный, прискакал к «Елизаровскому», там на крыльце уже нетерпеливо ждали его мальчишка-балалаечник и его маман — молодая симпатичная дамочка со светло-серыми глазами и русой косой-хвостом из-под норковой шапки. Лохов, извиняясь и прикланиваясь, впустил их, запер дверь, вывесил табличку «Перерыв» и такую чушь забормотал-заканючил — у самого уши освеколились: и жена-то у него страстная меломанка, и давно-то она именно о такой старинной и звонкой балалайке мечтала, и вот зашла к нему в магазин да увидела, и купить-то для неё за любые деньги эту балалайку приказала, и ко всему прочему завтра годовщина их свадьбы... Иван наивно надеялся, что когда мамаша вундеркинда услышит предлагаемую цену (семь с половиной миллионов!) — она очумеет от радости, но та лишь ещё больше построжела. Видно, почуяла неладное.
— Извините, у меня больше нет! — честно признался честный Лохов и для наглядности открыл кассу, вывернул карманы брюк. — Вот хоть обыщите! Это ж, извините, по курсу — полторы тысячи долларов! Неужели, извините, мало за какую-то балалайку?..
— Десять миллионов! — отрезала непреклонно сероглазая мадам, одёргивая своего шустрого черноокого пацана, которого явно обрадовала перспектива избавиться от ненавистного инструмента в обмен на кучу бабок.
— Хорошо! Спасибо! Извините! — соглашаясь, забормотал Лохов. — Сейчас — семь с половиной. Правда, больше нету! И я расписку вам дам ещё на два пятьсот... Или вот паспорт в залог дам... Извините! А завтра, после обеда, вы подойдёте, и я вам остальные верну... Вы не подумайте, я вас не обману, ей-Богу! Честное слово! Извините!..
Ему с трудом, но поверили. Балалайку оставили. И даже паспорт лоховский не взяли. Только деньги забрали и ушли.
7 500 000 рублей!
Сам же Лохов на следующий день окончательно поверил-понял, что его кинули — только к вечеру.
А то ведь до самого обеда всё глядел-высматривал завитринное пространство, на каждый стук двери вскидывался и хватался за балалайку — всё ждал заморского гостя...
Но и этого мало! Уже после, ближе к вечеру, — ну никто не поверит! — он на полном серьёзе ждал «мамашу» пацанчика, дабы вернуть ей эту дурацкую балалайку в обмен на свои кровные...
Ну — лох лохом!
Далее жизнь-судьба Ивана поначалу пошла совсем набекрень и под гору.
Уж с торгашеской работы его Елизарова вышибла — это само собой. Но самый сволочизм заключался в другом: милая лоховская свояченица все свои иезуитские и нахрапистые силы-способности применила-задействовала, дабы снять с себя это почётно-родственное звание. Иезуитские способности Елизарова применила к старшей сестре и, наконец, убедила-заставила её отказаться от Ивана, расстаться с ним, предать. А нахрапистые елизаровские силы были задействованы против самого Лохова. Он просто-напросто был вышвырнут из квартиры с одним чемоданом, своей дурацкой пишмашинкой «Москва» и одним миллионом рублей в кармане — в виде окончательного и безоговорочного расчёта за квартиру...
Когда он через несколько дней зашёл за паспортом, где уже чернели штемпели о разводе и выписке, его ещё раз жёстко предупредили: если он не оставит Анну в покое, будет шататься тут поблизости — его быстренько упекут в кутузку года на три. Лохов знал-догадывался — это не пустые угрозы: Ивашке уже исполнилось пятнадцать и в гости к Елизаровым зачастил на шикарном «мерсе» акселератный прыщавый юнец — сынок мафиозного мента-полковника из областной милиции...
Лохов, даже не повидав Аню, ушёл.
Как говорится, полный абзац.
Тут бы и опуститься ему в бомжи-бродяги, но, как Иван уже неоднократно убеждался, в самый последний, в самый, казалось бы, наитупиковый момент его жизни, когда уже впору и о намыленной верёвке подумать, наступало вдруг послабление, открывался нежданно выход-поворот из жизненного тупика.
Буквально в тот самый день, когда он со своим чемоданом и проштемпелёванным паспортом сидел угрюмо на вокзале, где отлежал уже все бока за несколько ночёвок, и решал-размышлял, куда, в какие края податься, на него наткнулся Толян Скопюк — друг и свидетель его семейно-свадебного счастья. Ну, само собой, — объятия, хохот, восклицания, похлопывания по плечам. Друзья-то друзья, а год, почитай, не виделись, не встречались. К тому ж Толя находился в перманентно-хроническом своём состоянии, то есть навеселе, да и Лохов с утра уже притулялся раза три у стойки вокзального ресторана — отсюда и градус встречи, отсюда и кипение эмоций.
Пошли, естественно, к стойке отметить событие, и вот тут-то прояснилась неслучайность встречи с точки зрения вышних сил. Дело в том, что Анатолий как раз ждал поезд на Москву — едет за окончательными документами на отъезд... в Германию! Как? Что? Почему?! А потому! Оказывается, немцы во искупление своей вины за Вторую мировую войну приглашают к себе жить потомков-родственников уничтоженных ими евреев...
Вообще-то Лохов толком так и не понял суть дела, его лишь удивило-поразило одно.
— Извини! Толя, дорогой, извини! Но ты-то здесь при чём?
— Что за дела! — напыжился Толя Скопюк. — Как это при чём? Я по матери — чистокровный еврей!.. Вернее — по бабушке... Ну, одним словом, у них, у жидов, главной считается материнская кровь. А у моей матери мать была еврейка...
Чудны дела Твои, Господи! Толя Скопюк, провинциальный русский крепко пьющий актёр, стал евреем и со всем своим семейством — женой и тремя детьми — едет жить в Германию: сразу там получит новую квартиру, ему будет обеспечено солидное пособие, пока он не одолеет немецкий язык и не устроится на денежную службу...
— Извини, Анатолий, но ты хоть слово «жид» напрочь забудь, а то в сильный просак там попадёшь...
— Что за дела! Это всё пустяки, — отмахнулся Скопюк и выпил порцию водочки. — Меня вот моя квартира здесь волнует, — не хочу её продавать. Вдруг там не получится, а потом и не вернёшься... Это уезжать легко... Да и кот с собакой... А кстати, Ванёк, друган, а ты-то чего с чемоданом?..
И вот тут-то дело прояснилось, обоюдовыгодная сделка состоялась. Лохов будет пока жить в квартире Скопюков, охранять её, следить за порядком, отбиваться от всяких расплодившихся прихватизаторов...
— Старик! — почти кричал, не обращая внимания на ресторанных пассажиров, Скопюк. — Что за дела! Пропишем тебя — всё честь по чести! Я тебе буду бабки присылать-отстёгивать, чтоб ты и за коммунальные услуги платил, и за телефон. Не дрейфь — и тебе будет оставаться. Они, эти фрицы, знаешь, какие бабки там платить обещают — нам, артистам погорелого театра, здесь и не снилось... Что за дела!
Впрочем, под конец встречи, уже перед поездом, Толя-друган спохватился и выразил как бы сочувствие краху семейной жизни Лохова.
— Что за дела! Жалко, Ваня, жалко! Анка твоя — баба неплохая, вот только квёлая. Может, оно и к лучшему, тем более, что короедов нет... Э-э-эх, если б я своих не настрогал, тоже, может, щас бы на свободу подался... Хотя — вру, подлец! Ленка моя — на свете одна такая, лучше не найти!..
Захмелевший Толя даже взялся уговаривать-упрашивать Ивана идти немедленно с чемоданом к нему до хаты и ждать там его возвращения из столицы. Но Лохов всё же перекантовался на вокзале ещё две ночи, дождался друга, помог Скопюкам погрузиться в поезд, расцеловался на прощание и остался на неопределённый, но длительный срок владельцем-хозяином шикарной трёхкомнатной квартиры.
Живи и радуйся.
И Лохов зажил, в общем-то, неплохо.
Скопюки оставили ему на коммунальные траты сразу на три месяца, а потом действительно стали раза два-три в год пересылать обещанные деньги. Конечно, ни в какой театр или на киностудию там Толю-баламута не взяли — ну никак язык вражеский ему не поддавался. Пришлось Толе со временем вспомнить свою первую профессию, благоприобретённую когда-то в советском ПТУ, и устроиться на мебельный
Лохову тоже пришлось — теперь уже в третий раз — менять свою специальность. Но вначале он пустил жильцов, надеясь этим прожить-пропитаться, дабы уже никакая служба-работа не отвлекала его от рифм и верлибров. В средней комнате, бывшей детской, поселилась семейная пара, старички-беженцы из Чечни, а в самой маленькой комнате, спальне, обосновался парень-студент. Большую комнату, зал, Лохов оставил за собой только лишь потому, что там, в мебельной стенке хранилась какая-никакая, но всё же библиотека Скопюков томов в сотню, которую Иван обогатил-пополнил своими заветными книгами, вынутыми из чемодана. Жильцы, слава Богу, подобрались тихие, да Лохову и не привыкать было к коммунальному житью-бытью. Но вскоре деньжат квартирных стало не хватать по весьма прозаической причине —
Иван начал попивать и — попивать крепенько. Когда в одиночестве пить становилось уж вовсе невмоготу, он пытался первое время соблазнять на собутыльничество жильцов-соседей, но те оказались кто трезвенником, кто язвенником. Тогда Лохов взялся похаживать в Дом печати. Раньше он робел войти в этот Храм Слова, опусы свои стихотворные пересылал по почте, тем же порядком получал и смехотворные гонорарии. А тут один раз зашёл во взбодрённо-смелом состоянии духа, второй... Понравилось.
В областной писательской организации, в затрапезном кабинете на 6-м этаже, встретили его радушно. Впрочем, как он потом подметил, там всех встречали радушно, особенно если посетитель уже имел в портфеле или кармане
Конечно, поэтического и романтического в этих почти ежедневных пьянках-попойках было маловато. Какое там шампанское, какая там знаменитая пушкинская жжёнка! Чернозёмные пииты и эпики употребляли только дешёвую водку и преимущественно без закуски — не из бахвальства, разумеется, а из экономических соображений в пользу лишней бутылочки. И Лохов приучился, в конце концов, впихивать в себя опилочную тёплую водку и затыкать её в пищеводе бутербродом с солёной килькой или просто заплесневелым сухарём.
Новые товарищи обещали уже вскоре принять его в Союз писателей...
Познакомился Иван в Доме печати и с некоторыми журналистами, научился заходить как бы по-свойски в редакционные кабинеты, правда, не уставая по извечной своей привычке прикланиваться, бормотать к делу и без дела «спасибо» и «простите-извините». Вскоре ему, во время очередной попойки, и предложили место ответственного секретаря в районке «Голос Черноземья». Газета хотя и обслуживала громадный сельский район, расположенный кольцом вокруг областного центра, но тираж имела мизерный, чуть больше тысячи экземпляров. Журналисты во время редакционной летучки-планёрки, кромсая на свежем номере «Голоса Черноземья» трупик тощей селёдки, искренне недоумевали: ну чего этим сельским труженикам ещё надо? Сводка о ходе посевной есть, снимок передовой доярки на месте, обещательная речь-статья главы районной администрации во весь разворот...
Лохов, став ответсеком, должен был добавить на страницы агонизирующей газеты поэзии в прямом и переносном смыслах. Поначалу он попытался разделить-размежевать три процесса: дружбу с писателями, питие водки и делание газеты, догадываясь, что это пошло бы на пользу «Голосу Черноземья» и его читателям-подписчикам. Но, увы, ни опыта, ни характера Ивану не хватало. Эти несчастные читатели-подписчики попали из огня да в полымя: районка из хотя и не читабельного, но всё же сельского издания начала перерождаться-превращаться в орган штаба областной писательской организации. Лохов порой, мучаясь тяжким похмельем, раскрывал утром свежий номер своего «Голоса Черноземья» и его начинало мутить мучительнее, его просто выворачивало на газетный разворот, где теперь вместо казённого доклада чиновника, который врал и учил-поучал читателей без особых словесных ухищрений и претензий, громоздилось, к примеру, тягомотное «эссе» местного живого классика Байстрыкина, прославившегося в литературе тем, что, будучи студентом-комсоргом Литинститута, ездил по «комсомольской путёвке» в Переделкино бить окна дачи опального Пастернака. Теперь он велеречиво поучал землепашцев и доярок, как надо правильно понимать выражение Достоевского «Мир спасёт красота» и эпиграф к роману Льва Толстого «Мне отмщение, и Аз воздам»...
А когда Лохов переворачивал газетную страницу, он в отчаянии стискивал свою несчастную лысую похмельную головушку: на четвёртой полосе «Голоса Черноземья» изобильно теснились стихотворные «голоса» его постоянных напарников-наставников по
Одним словом, нехорошо как-то, не совсем этично. Это Лохов по трезвому понимал-чувствовал вполне и клялся больше не поддаваться на провокации штабистов-классиков. Но где ж тут устоишь после второго стакана под сухарь, когда тебя начинают хлопать по плечу и бодрить криками: «Старик, ты тоже гений!..» Порой так хочется совсем и до конца поверить в свой талант и неизбежность славы.
Особенно — по пьяни.
Кризис назревал. И — свершился.
Однажды, как обычно, сидели в писательской берлоге на 6-м этаже, пили. У Лохова раскалывалась голова, крепко прихватило желудок, разыгрался геморрой. Иван ёрзал на стуле, кривился, никак не мог словить кайф от выпиваемого, да и не пил почти. Говорили, по обыкновению, о водке, бабах, бабках, но пришла-таки очередь и литературы. Обсудили и пришли к выводу, что никакой Солженицын не писатель, а Юрий Кузнецов и вовсе не поэт…
Потом самый шумливый и шебутной, как пацан, несмотря на свои шестьдесят
И вдруг Лохов не выдержал, чего никогда с ним не случалось, оборвал без всяких извинений, сжимая кулаками свои виски, взмолился:
— Аркадий! Арка-а-ади-и-ий! Ты мне друг, но истина дороже: нельзя так, нельзя! «Пояс — полю»... «трава — двора»... Это даже не недостаточные рифмы и даже не банальные или приблизительные, это совсем не рифмы...
— Да хватит тебе! — отмахнулся Аркадий, поддёргивая самодовольно джинсы. — Достаточные-предостаточные, банальные-тональные... Рифмы они и есть рифмы!
Иван окончательно утерял опору, его словно лично обидели-оскорбили. Он вскочил, стукнул кулаком по столешнице так, что его стопка опрокинулась, и почти закричал:
— Только безграмотный человек может так говорить! Да ты, Аркадий, знаешь ли вообще, что такое рифма? Так вот запомни: рифма бывает мужская и женская, ассонансная и диссонансная, оригинальная и банальная, достаточная и недостаточная, открытая и внутренняя, богатая и приблизительная...
Лохов почти задохнулся, форсируя голос. Собутыльники оторопело на него взирали. Иван выбрался из-за стола, пошёл к двери и, размахивая указующим перстом правой руки, продолжал на ходу:
— А ещё рифма бывает и глагольная, и глубокая, и грамматическая, и каламбурная... Мало? Бывает корневая, бывает неточная, бывает омонимическая... Бывает неравносложная! Бывает разнородная! Бывает разноударная!..
Уже от двери, взявшись за ручку, Иван выдал ещё очередь:
— Я уж не говорю, что рифма бывает составная, бывает тавтологическая, бывает тематическая, бывает точная, бывает усечённая!.. И даже, Аркадий Васильевич, запомни это особо: бывает рифма-эхо!..
Лохов вышел и хлопнул дверью так, что по всем этажам Дома печати загуляла-пронеслась вот эта как раз самая рифма...
Рифма-эхо.
Он — погибает!
Лохов понял это отчётливо, осознал всем своим неприкаянным существом: он спивается, он опускается, он деградирует — по-ги-ба-ет!
Неужели ничего ему в жизни больше не осталось, как только пить-спиваться, кропать от времени до времени отрывочные стишки, тискаться-публиковаться в районке, жить в чужом доме, сшибать на опохмелку гр
А тут как на грех позвонил Толя Скопюк: всё, нажились-нагостились в проклятой Германии, навкалывались — возвращаемся
Иван три дня и три ночи лежал в своей комнате-норе, сказавшись больным, никуда не выходил и — думал, думал, мучительно размышлял. И для начала решил без оглядки и сомнений покончить-развязаться с Домом печати, уйти из газеты.
И — надо же! — сработал, видимо, так называемый наполеоновский закон, который в данном случае можно было сформулировать так: надо решиться и начать менять свою судьбу, и тогда провидение, сама Судьба начнёт тебе помогать. Во-первых, вместе с расчётом Лохов сразу получил и задерживаемую зарплату за три месяца: на руках очутилась вполне приличная куча денег. А во-вторых, он на радостях осмелился заглянуть-зайти в «Золотую рыбку», выпить водки в буржуйском заведении...
Но дело, конечно, не в буржуйской водке. Дело было в хозяине «Золотой рыбки», в этом старом еврее, который удивительно походил на знаменитого певца-эстрадника не только именем-отчеством и пуленепробиваемым чёрным париком, но и хроническим плаксиво-скорбным выражением-маской на бабьем лице. Именно эта встреча нежданная с Иосифом Давидовичем Гроссманом, как короткое замыкание, словно бы высекла сноп искр, высветивший Лохову не только горькие воспоминания, но и гениально-поэтический план по выходу из личного жизненного тупика-кризиса.
И ведь как специально расчёт с долгами выдали ему новёхонькими, свежеотштампованными сотенными. Иван, к счастью, их даже не перегнул пополам, так целёхонькими и положил в дипломат. Дома Лохов ещё раз пересмотрел-пересчитал: таких «фальшивых» сторублёвок оказалось у него тринадцать штук. Он смущаться не стал: дело, что ни говори, он затеял, может быть, и справедливое, но отчасти и мошенническое. Так что если Господь Бог отвернётся от Ивана, то останется на нечистую силу надеяться, а та цифру 13 оченно даже любит-уважает.
План отмщения можно было начинать приводить в исполнение сразу, но Лохов решил не суетиться. Надо было и бородой для конспирации покрыться, и жильцам дать время-возможность съехать, но главное: стоило дождаться подступа своего счастливого года и вообще — наполнить операцию поэзией, создать настоящую жизненную поэму с рифмами-перекличками дат и событий.
Он же не какой-нибудь отпетый мошенник.
Он — поэт!
Лохов верил в успех своей поэмы.
И как же сжималось его сердце, когда 30-го декабря он шёл в «Золотую рыбку» с двумя последними сотенными в кармане…
Однако ж всё в конце концов получилось, как он рассчитал-замыслил. Судьба, наконец, повернулась к нему своим прекрасным добрым лицом.
Начиналась новая жизнь...
Когда Иван позвонил в дверь некогда родимой квартиры — было два ночи.
Аня, открыв ему, щурилась со сна, запахивала халатик на груди, непонимающе слушала его извинения и не могла никак сообразить — чего он хочет?
А Лохов хотел поначалу только отдать деньги, коротко пояснить суть дела и тут же уйти-исчезнуть, но от уже подзабытого запаха своей квартиры, от вида полусонной бывшей жены он расслабился, сник, обезволел.
— Извини! Кофеем напоишь? — спросил он, пытаясь добавить в голос шутливости.
— Конечно! — обрадовалась и полностью проснулась Анна. — Раздевайся, проходи...
Лохов разделся, пристроил шарфик на привычный крюк, достал свои старые тапки из обувного ящика, приткнул в угол сумку, прошёл на кухню, осмотрелся.
— Извини! Всё торгуешь?
— Торгую.
— Прости!.. Одна живёшь?
— Одна. Мне, Ваня, уже пятый десяток... Забыл?
— Извини, извини! Ну и что? Тебе только чуть за сорок! — бодро взялся успокаивать Иван. — И в сорок пять, извини, баба ягодка опять... А что, Татьяна Ильинична женихов тебе не ищет?
— Они к свадьбе Ивашки уже вплотную готовятся — не до меня, — усмехнулась Анна и вдруг серьёзно добавила. — Да и не хочу я никаких женихов!.. Я, может, тебя до сих пор люблю...
— Да?! — изумился Лохов. — А знаешь, какие стихи недавно у меня написались? Извини!..
Анна подошла к нему, обхватила его лысую голову, с грустью сказала:
— Зачем-то бороду отрастил... Перегаром пахнет... Поэт ты талантливый, а в жизни совсем дуралей... Хочешь остаться?
— Нет, Аня, извини, — встряхнул головой Лохов, высвободился из её объятий. — Мне сейчас срочно надо уехать. Я ещё толком не решил — куда, но, скорей всего, пока в свою деревню. Вот я тебе оставляю, извини...
Он вынул из кармана пачку зелёной инвалюты.
— Вот здесь пять тысяч долларов. Извини! Ты не бойся — они мои и вполне праведным путём получены. Брось ты эту торговлю, отдай все долги Елизаровой... Только деньги, извини, ты обменяй прежде на наши и не говори про все: скажи в «Русское лото» выиграла... Живи, пиши свои картины замечательные...
Лохов вдруг оживился:
— Извини, я вот что подумал: они ж тебя в покое не оставят. Продай ты к чертям собачьим эту квартиру или законсервируй и приезжай ко мне в деревню... У меня вон ещё десять тысяч в сумке... Представляешь, какая жизнь у нас пойдёт?!..
Конечно, Анна не сразу согласилась деньги взять... Конечно, не сразу и решилась она хотя бы возмечтать о крутой перемене своей жизни-судьбы... Но ведь и Лохов, разумеется, не сразу ушёл, да и гощение его в родном доме у бывшей жены, понятно, одним кофе и беседами не ограничилось...
Когда под утро расставались — споров уже не было: Лохов обустроится-обживётся, позвонит Ане, вызовет её.
И — жить!
Иосиф Давидович Гроссман изо всех сил хранил тайну целых три дня.
Он под благовидным предлогом утром и вечером исчезал из дому или «Золотой рыбки», мчался на своём «ауди» на улицу Энгельса, самолично убирал-мыл за котом ванночку-парашу, выводил собаку на гуляние, затем кормил животин и возвращался. Он даже субботу этими делами-заботами осквернил-похерил.
Наконец, невмоготу стало хранить-готовить сюрприз для Светы-рыбки и Яшеньки, надоело слушать-сглатывать от жены «жида пархатого» — рассказал всё ей, признался. Она поначалу и верить не хотела, кричать безобразно начала, но Иосиф Давидович как смог её успокоил, убеждал, что нет нужды и возможности этому простецкому парню-мужику его, старого еврея, обмануть, вокруг пальца обвести...
Но Света-рыбонька всё равно в случае чего пообещала сорвать с него, Иосифа Давидовича, его дурацкий парик с клопами, разодрать в клочья и подать в суд на развод с соответствующим дележом «Золотой рыбки»...
Иосифа Давидовича пот прошиб.
На Рождество, в четверг, 7-го — погода случилась хуже некуда.
Чертыхаясь, Иосиф Давидович шёл от машины к подъезду дома на Энгельса, представлял, как вымокнет сейчас с проклятой таксой под зимним мерзким дождём донельзя. Хвала Господу Вседержителю, он делает этих глупостей последний день...
Иосиф Давидович попытался открыть замок, но ничего не получалось. Вдруг дверь распахнулась и незнакомый человек, возникший на пороге, жизнерадостно завопил:
— Что за дела! Это вы и есть — Иосиф Давидович? Тут Ванёк звонил, предупреждал, что вы ключи занесёте... Что за дела! Почему он нас лично не дождался, а?! Друган называется! Три года не видал и даже не поздоровались!..
У Иосифа Давидовича отпала челюсть, обнажив золото вставных зубов, и начала теряться точка опоры под увечной ногой. Он тупо смотрел на шумного человека, впадая в столбняк всё более и более и боясь до конца поверить в случившееся.
— Ах да! — воскликнул шумный человек. — Ванёк тут вам приказал отдать... Что за дела!
Он исчез на минуту и вынес-подал Иосифу Давидовичу странную, страшную, невероятную вещь. Старый еврей мгновенно узнал-вспомнил её...
То была балалайка в целлофановом мешке-чехле.
Русский народный инструмент...
От сумы да от тюрьмы, говорят, не зарекайся. Добавлю: и — от суда.
Хотя, конечно, и в тюрьму попадают, в основном, через суд, но, во-первых, не всех подсудимых, а тем более ответчиков сажают, а во-вторых, через мытарства суда помимо них проходят потерпевшие, истцы, заинтересованные лица, свидетели, — все те бедолаги, коих судьба затащила в судебную машину помимо их воли и заставила, тратя нервы, силы, здоровье и часть своей жизни, трястись в ней по ухабам судебного делопроизводства энное количество времени. Одним словом, речь идёт о сотнях тысячах (если не миллионах) сограждан, которые уже участвовали в судебных спектаклях или участвуют в данное время. Всем им, мученикам нашей судебной системы, посвящается это
Суд как таковой был придуман и создан ещё в библейские времена единственно для блага людей. Он должен был обеспечить любому и каждому обиженному, утеснённому, ограбленному торжество справедливости, защитить его права. Однако ж история, литература и, в первую очередь, фольклор свидетельствуют, что суд пользуется в народе, мягко говоря, странной репутацией. Стоит заглянуть хотя бы в кладезь народной мудрости — словарь В. И. Даля:
И т. д., и т. п., и пр. — вплоть до классического:
Владимир Иванович, сам, видимо, поразившись такому густому недоверию народа к судам, сделал внизу словарной страницы красноречивое примечание: «У нас не было ни одной пословицы в похвалу судам, а ныне я одну слышал:
Современник Даля Фёдор Михайлович Достоевский, посвящая полтора века назад немало страниц своего «Дневника писателя» и «Братьев Карамазовых» тогдашней судебной реформе, не уставал печалиться и гневаться, поражаясь её медлительности, а также и несуразностям судебной практики, в ходе реформы только умножающимся.
За полтораста лет, минувших с той поры, несуразностей меньше не стало, и судебная реформа конца века XX-го и начала XXI-го точно так же, как и её предшественница века XIX-го, до неприличия затянулась и пробуксовывает…
Впрочем, хватит теоретизировать. Пора к делу. Дальше последует, на первый взгляд, совершенно невероятная история из судебной практики, а самое невероятное в этой истории то, что подобные ей в нашей расейской судебной системе происходят-случаются сплошь и рядом, типичны и обыденны — несмотря даже на как бы бурно как бы идущую как бы уже много лет судебную как бы реформу-перестройку…
В достославный город Баранов (назовём-обозначим этот областной центр хотя бы так) приехал я в 1982 году по распределению, окончив факультет журналистики МГУ. Редактор областной
Видимо, суждено всё же было Баранову стать моим родным и судьбоносным «местом жительства».
Короче, сначала я влюбился, затем, как следствие, женился, вскоре наметилось прибавление в семействе. Жена моя работала в той же редакции молодёжной газеты, а жила прежде с матерью в маленьком частном доме, где обитала ещё и семья брата. Более года помытарились мы, снимая чужую квартиру на окраине города, пока, наконец, не получили свою — в новом доме на улице Интернациональной в самом центре Баранова. Это не дом, а просто какой-то архитектурный монстр: десятиэтажная кирпичная крепость, придавившая собою целый квартал. Резкими выступами и углублениями по фасаду дом напоминает гигантский коленчатый вал. Спереди на уровне второго этажа висит стеклянный параллелепипед «Дома торговли». Большой пролёт стены этого магазина вскоре рухнул (обошлось, слава Богу, без жертв!), бока его подпёрли по всему периметру железными балками, и дом наш в народе стали звать с тех пор домом на курьих ножках.
Архитектором нашего дома-монстра был какой-то армянин, и этот его проект предназначался, говорят, для Еревана, но почему-то воплотился в Баранове. Впрочем, сейчас речь идёт не о совершенно нелепых лестничных маршах, которые расположены абсолютно в стороне от жилых секций-коридоров, и на них на до попа дать по открытым всем ветрам и стужам уличным переходным балконам, громоздящимся прямо над подъездом этажеркой. (Пацаньё, само собой, сразу облюбовало эти балконы: интересно же поплевать вниз на головы входящих, а то и с бросить чего-нибудь посущественнее и потяжелей!) Важнее то, что да же этот несуразный проект наши доморощенные строители сумели сделать ещё анекдотичнее, в результате чего нумерация квартир получилась такая, что даже и в «жёлтом» доме вряд ли бывает. Дело в том, что, то ли по пьяни, то ли в шутку, строители поставили перегородки не посередине, как проектировалось, коридоров, чтобы три квартиры имели выход, допустим, во 2-й подъезд, а три — в 3-й, а взяли и заглушили кирпичной перегородкой один из выходов. В результате получился длинный коридор на шесть квартир с одним выходом.
Нумерация же квартир осталась прежней — по проекту.
Нам досталась однокомнатная квартира № 83 на 5-м этаже в 3-м подъезде, и волею судьбы да «вольных каменщиков» в соседях оказались у нас жильцы квартир №№ 82, 84, 155, 156 и 157. И на всех — общий коридор в 2 метра шириной и добрых 35 метров длиной. Горожане, обитающие в «хрущёвках» с крохотными лестничными площадками, вполне могли позавидовать: длинный светлый тёплый коридор (восемь окон с форточками, восемь батарей отопления) — детишкам на велосипедах можно кататься, старичкам в дурную погоду гулять-разминаться. На некоторых этажах соседи сразу же дружно скооперировались и в конце коридора, в «аппендиксе», соорудили общую кладовочку на шесть квартир — велосипеды, детские коляски, старую мебель хранить… Если учесть, что подвалов в доме не было, эти общие кладовочки здорово облегчали быт дружным жильцам-соседям.
На нашем 5-м этаже договариваться тоже было начали, но переговоры быстро за шли в тупик: хозяйка 82-й — самой крайней в глубине коридора — Т. М. Ульянова почему-то воспротивилась наотрез. Впрочем, её долго не уговаривали: не хочет так не хочет — чужую волю уважать надо. Поудивлялись, конечно: неужели ей самой не нужен в хозяйстве закуток-кладовочка? Странно, непонятно!
Вскоре хозяйка 82-й развелась с прежним мужем, выселила его, но вдвоём с дочкой обитала в квартире недолго — тут же въехал к ним некий бизнесмен-предприниматель по фамилии Сыскунов. В качестве мужа или сожителя, не суть важно (в паспорта соседи не заглядывали), главное, что квартира числилась за Тамарой Моисеевной, она как была, так и оставалась полновластной хозяйкой 82-й — с неё, как говорится, и спрос.
Но именно с появлением Т. Б. Сыскунова всё и началось: обитатели 82-й призвали-наняли работяг, те завезли-натаскали на этаж кирпичей, раствора и шустро соорудили мощную перегородку, отхватив в единоличную собственность для Ульяновых-Сыскуновых добрую треть общего коридора с тремя окнами, тремя радиаторами, напрочь отгородив их от соседей. Соседи интеллигентно, в целях сохранения мира и спокойствия, смолчали в тряпочку.
Аппетит, как известно, приходит во время еды, особенно у хищников. Однажды в ясный будничный день (был четверг 19 ноября 1998 года) мы, ближайшие соседи, случайно оказавшиеся дома, услышали шум-грохот в коридоре, а когда выглянули, то узрели, что там громоздятся железные конструкции, светится-шумит пламя газосварки, и под руководством Тимофея Сыскунова полным ходом идёт монтаж новой металлической перегородки. Причём, устанавливается она не вместо прежней кирпичной, а впереди её ещё на три-четыре метра. Таким образом, предприимчивые хозяева 82-й на глазах у честного люда прихватывали-отграбливали уже почти половину общего коридора (13 погонных метров!), но, главное, напрочь закрывали последние из оставшихся в данной секции окно и радиатор, оставляя для ближайших соседей холодный (зимой), душный (летом) и тёмный (всегда) тупик.
Робкие попытки соседей образумить Сыскунова, уговорить-умолить его не ставить дополнительную перегородку, не лишать их луча света в этом крыле коридора — пропали втуне: Тимофей и разговаривать не пожелал, только бросил-процедил через плечо, что, мол, сделаю я вам, убогим, свет: над перегородкой фонарь сооружу — будет гореть круглосуточно. Соседям бы удовлетвориться, да и порадоваться за Ульяновых-Сыскуновых: у людей появилась дополнительно и задаром чудесная светлая комната для собаки, под склад, а может, под уютный холл…
Но соседи интеллигентность свою окончательно утратили и нагло выразили свой протест. Причём, не только на словах, но и на бумаге. А именно: написали мы в тот же день заявление на имя директора МПЖХ-3 (расшифровывается эта абракадабра, вроде бы, как — муниципальное предприятие жилищного хозяйства номер три), к которому относился наш «дом на курьих ножках». Знали б мы тогда, в какую канитель ввязываемся!..
Первое (теперь уже историческое) заявление выглядело так:
Нам, наивным, казалось, что мы ну о-о-очень убедительно изложили суть дела, и что оно действительно выеденного яйца не стоит. Я даже для подстраховки указал в свой подписи, что, мол, «член Союза журналистов и Союза писателей России», и жену тоже заставил «признаться», что и она член Союза журналистов да к тому же — корреспондент областной газеты «Барановская жизнь». С одной стороны, конечно, в какой-то мере давление на тех, кто будет с заявлением разбираться, и даже вежливый шантаж, с другой — просто ненавязчивое предупреждение потенциальным бюрократам: в случае, если начнёте дело волокитить — оно может получить огласку.
Ага, щас! Напужали!
Это раньше, в «брежние» времена, бюрократы «четвёртую власть» побаивались (за критику в газете и премий лишали, и в должности могли понизить, и даже под суд отдать), в эпоху же «ельцинизма»…
Впрочем, вернёмся к аргументам и фактам. Здесь самое время и место дать потенциальным жертвам-участникам судебных игрищ первый ДОБРЫЙ СОВЕТ:
К примеру, в нашем случае собачий лай под дверью, гипотетические взрывы рэкетиров-конкурентов и даже нарушения противопожарной безопасности — это как раз и есть лирика. Соль же заявления содержалась в последнем (5-м) пункте, да и то была выражена чересчур робко и просительно («насколько нам известно…»): сразу видно — писали лохи, писали «вшивые» интеллигенты, писали робкие людишки, сами же, первые, не уверенные в своих правах.
По-деловому это заявление должно было выглядеть так:
Так как кодексы наши постоянно меняются, периодически появляются к ним уточнения и дополнения, то желательно найти среди своих знакомых юриста или не пожалеть денег на юридическую консультацию, где помогут грамотно указать ссылки. Мы, к примеру, ни сном ни духом не ведали, что в Гражданском кодексе имеется статья 289 «Квартира как объект права собственности», в которой чётко сказано:
А следующая замечательная статья под номером 290 недвусмысленно разъясняет и уточняет:
Более того, действия Ульяновых-Сыскуновых вполне подпадали и под статью 330 «Самоуправство» Уголовного кодекса, по которой предусматривается весьма строгое наказание вплоть до исправительных работ и ареста. И уж совсем нам в головы не могло придти, что наша коридорная история напрямую сопряжена с 17-й статьёй Всеобщей Декларации прав человека:
Между тем, доставил я нашу дилетантскую «телегу» в МПЖХ-3, где сразу выяснилась одна деталь, которая формулируется в ещё один ДОБРЫЙ СОВЕТ:
С нашим заявлением разбираться выпало инженеру данной коммунальной конторы А. Л. Лоскутовой. Она сразу, ещё не до конца дочитав заявление, начала вдруг жарко жаловаться нам же на то, что-де власти у них, «рядовых коммунальщиков», ужасно мало, и она помочь вряд ли нам сможет, так что, мол, лучше сразу же обратиться в районную администрацию. Однако заявление наше инженер Лоскутова с неохотой, но всё же зарегистрировала. А мы тем временем отпечатали на пишмашинке то же заявление ещё в двух экземплярах — уже на имя главы Ленинского района г. Баранова Э. А. Немчурова и доставили в канцелярию райадминистрации 20-го ноября.
Долго ли коротко ли время шло, перегородки благополучно стояли, только 17 декабря нам пришлось наше заявление срочно распечатывать ещё в четырёх экземплярах, с новой шапкой, и бегом доставлять его ещё в две конторы.
Дело в том, что вскоре после моего похода в райадминистрацию появилась-таки в нашем коридоре представительная комиссия, в составе которой был даже милиционер с табельным оружием в кобуре. Расстреливать Ульянову, хозяйку 82-й квартиры, конечно, никто не стал, но через день-два ей прислали строгое предписание: перегородки в общем коридоре немедленно снести! Нас, заявителей и чрезвычайно заинтересованных лиц, об этом чудесном строгом предписании уведомить почему-то не спешили. И только 16-го декабря мы получили наконец бумагу из администрации Ленинского района, датированную 1-м декабря (между зданием администрации и нашим домом по прямой — 500 метров!), где сообщалось, в частности:
(Стиль, пунктуацию и орфографию документов я и далее буду по возможности оставлять во всей их первозданной красе.)
Естественно, я в качестве представителя соседей поспешил в администрацию, дабы сообщить, что «предписание о предложении» не возымело действия на хозяйку «самовольного строения», и уточнить — кем и когда «вопрос должен решаться в судебном порядке»?
Можно представить себе выражение моего лица, когда в канцелярии администрации я увидел-узрел в деле № 989 о «нашей» злополучной перегородке поверх ответа Немчурова резолюцию за подписью его подчинённого — начальника отдела жилищно-коммунального хозяйства и благоустройства администрации А. А. Володькина, датированную 10-м декабря: заявление снять с контроля ввиду того, что хозяева кв. 82 оформляют-де в управлении архитектуры мэрии разрешение на свою перегородку.
Ни хрена себе!
Я бегом помчался в кабинет г-на Володькина, дабы заглянуть ему в глаза и лично убедиться: может, он, действительно, до сих пор понятия не имел, что без согласия соседей никто и никогда (даже сам Президент!) не разрешит, не узаконит захват в личное пользование общего коридора? Взглянув на чиновника Володькина, на его лоснящееся лицо и равнодушные сытые глаза (типичнейший салтыковско-щедринский герой!), я вполне догадался: все, какие надо, понятия он имеет, и гражданка Ульянова побывала здесь не зря…
Кстати, забегая ужасно вперёд, сразу скажу, что многие перипетии данной перегородочной тяжбы, поведение иных чиновников и прочих ответственно-безответственных лиц выглядят с точки зрения
Ну так вот, поняв, что с чиновником Володькиным говорить бесполезно, я на следующий день пробился на приём к самому Немчурову. Признаться, тоже пришёл с небольшой «взяточкой» — вручил для начала знакомства свою книгу «Криминал-шоу», изданную незадолго до того в Москве. Не знаю, как с другими посетителями, но со мной Эдвард Алексеевич был сама любезность. Внимательно выслушал, сочувственно цокал языком, к случаю доверительно поведал и о своих тяжбах-проблемах, заботах и делах, а затем вызвал Володькина, поставил его перед собой на ковёр и сделал подчинённому в моём присутствии строжайшее внушение: затянувшийся коридорный конфликт разрешить немедленно и в соответствии с буквой закона. Начальник жилкомотдела поелику возможно вытянулся в струнку и пробурчал: будет исполнено! Причём, Э. А. Немчуров оказался столь деликатен, что не стал выяснять у подчинённого (по крайней мере, при мне) — почему, из каких таких интересов тот попытался спустить дело на тормозах?..
И здесь необходимо сформулировать ещё один ДОБРЫЙ СОВЕТ:
Это правило особенно актуально в наше время, когда многие госучреждения, почти все конторы, вплоть до судебных, экономят на почтовых расходах. Между прочим, на дверях судейских кабинетов так-таки откровенно и пришпилены беспардонные бумажки-требования: в связи, дескать, с недостаточностью финансирования просим к исковым и кассационным заявлениям прилагать маркированные конверты по числу участников процесса. Спасибо, что вход в здание суда и туалеты в нём ещё остаются бесплатными…
Хотя, впрочем, насчёт туалетов я поторопился: туалеты в судах (а мне довелось уже бывать в двух районных и областном) прочно закрыты-замкнуты на кодовые или обычные замки и доступны только для служителей Фемиды. Как выходят из положения обычные посетители в случае приступа диареи — не знаю: самого Бог миловал…
А между тем, как упоминалось, в тот же день, 17 декабря, я всё же сбегал на всякий пожарный случай, отнёс заявления о незаконных перегородках в отдел по делам строительства и архитектуры мэрии Баранова и, вот именно, в пожарную часть. Начальник пожарных В. Г. Дьячков, как и положено человеку служивому, откликнулся вполне оперативно (22 декабря), но странно:
Я не знал тогда, какое пожарное образование имеет Дьячков, но он явно не знал азбучных противопожарных истин: в длинном коридоре со множеством квартир любые перегородки затрагивают «вопросы пожарной безопасности».
Что касается мифического заявления из управления архитектуры, которое якобы поступило в пожарную часть, то это вообще из области чёрного юмора: мэрии города больше делать нечего, как писать заявления в районные пожарные части по поводу перегородок всяких гражданок Ульяновых. Немаловажно, что два похода достославных пожарных в наш коридор («с выходом на место») для ближайших соседей прошли незамеченными. Ну а насчёт обкладывания металлической перегородки «кирпичной кладкой», думаю, и комментировать нечего: ещё бы предложили Ульяновым-Сыскуновым их первую, кирпичную, перегородку заковать в железо и броню…
Когда в первом газетном материале о перегородочной истории я высказал свои соображения о странном ответе пожарного Дьячкова, он тут же прислал в редакцию горячее, пылающее огнём гнева письмо или, вернее, даже не письмо, а — эпистолярно-мемуарную новеллу под заглавием «Чёрная зависть», не лишённую литературных изысков (привожу в некотором сокращении):
Как видим, Дьячкову удалось (и не однажды) весьма остроумно обыграть-связать мою «куриную» фамилию с метафорическим названием нашего «дома на курьих ножках». Удалось в какой-то мере пожарному начальнику и подчеркнуть-показать свою воспитанность: все эти «Вы» с большой буквы, обращение «гр.» (может, даже — граф?). Но вот с фактами и логикой у г-на Дьячкова (замечу попутно — как у многих начальников!) — напряжёнка явная. Он обвинил меня в «подтасовке и передёргивании фактов» на том основании, что ответ подписал не он, а его зам. Но под ответом чётко машинописью было обозначено «Начальник части В. Г. Дьячков» и — закорючка, которую и сам Шерлок Холмс не разобрал бы. Так что в подтасовке следовало обвинять неведомого зама г-на Дьячкова, почему-то забывшего перед росписью, как это и положено, приписать «за» или «вместо».
Далее пожарный начальник упоминает о «запросе с просьбой подготовить заключение», который поступил в СПЧ-1 из мэрии, но в ответе жильцам-соседям, как мы помним, лексика несколько другая: «заявление о возможности регистрации перегородки…» Думаю, любой и каждый согласится, что «запрос с просьбой» это совсем не «заявление», так что налицо ещё одна подтасовочка пожарных: ведь, получается, они пытались в первом ответе уверить нас, будто управление архитектуры мэрии уже полностью на стороне г-жи Ульяновой.
Но сообразительный читатель уже понял, что кульминация весьма своеобразной логики командующего районной пожарной частью проявилась особенно ярко не в этих мелких обманах, а в дальнейшем пассаже — про кирпичные перегородки и общие кладовочки. Только вдуматься: пятую часть общего коридора для кладовой на шесть квартир отгораживать «Правила пожарной безопасности РФ» запрещают, а почти половину этого же коридора для кладовой одной квартиры те же самые пожарные правила-инструкции дозволяют! Вот уж, действительно, закон, что дышло…
Причём, Дьячков как бы напрочь позабыл о самом существенном противопожарном факте: все перегородки в этом общем коридоре со стороны «нехорошей» 82-й квартиры перекрывают второй выход из коридора — во 2-й подъезд. Интересно, где были пожарные, когда дом наш принимался в эксплуатацию?
Короче, если бравый начальник Дьячков и закончил «ВИПТШ МВД» (хрен знает, что это такое!), но логику, скорей всего, там не преподавали. А если и преподавали, то не противо-, а именно — пожарную какую-то логику.
Впрочем, Бог с ним, с этим районным брандмайором, я так подробно остановился на его ответах, дабы понагляднее показать, что с самого начала этой перегородочной истории появилось ощущение, будто разворачивается она не в городе Баранове на переломе XX и XXI веков, а в середине XIX столетия в незабвенном глухоманном Глупове.
Ну, а из управления архитектуры мэрии, на которое так беспардонно ссылались пожарные, также поступил хоть и с опозданием, 20-го января, но
Почему же ответ почти что деловой? Да потому что в ответе почему-то не содержалось ссылок на прекрасные статьи 289 и 290 Гражданского кодекса (вот бы ещё тогда нам о них узнать!) и вместо сообщения о том, когда незаконные перегородки будут снесены, всего лишь красовался бесплатный совет начать портить себе нервы и судиться. Ну неужели у наших властей так мало этой самой власти, чтобы паршивые вопреки всем правилам и законам установленные перегородки убрать без всякой волокиты? Никак я этого не понимал и до сих пор не понимаю!
Впрочем, не будем впадать в патетику.
Итак, время шло, перегородки незыблемо стояли, и хозяев 82-й квартиры строгое районного начальства «предписание о предложении сноса перегородки до 15.12.98» ничуточки не озадачило.
Делать нечего, подпоясался я, взял, образно говоря, посох в руки и отправился сначала в МПЖХ-3, где мне сообщили, что-де 26-го декабря гражданочке Ульяновой было выдано ещё одно «предписание о сносе перегородки», однако ж она на него, это самое предписание, выходит, начихала с нашего пятого этажа. На этом, как я понял, низовое коммунальное начальство свою власть и свои силы исчерпало.
Пришлось идти опять в райадминистрацию, к Э. А. Немчурову. Эдвард Алексеевич вновь вызвал на синтетический ковёр своего кабинета г-на Володькина, топал, опять же — образно говоря, на него ногами и категорически потребовал ускорить решение вопроса о сносе незаконной перегородки…
Само собой, у меня начало складываться впечатление, что дело уже крутится по кругу и без всякого спирального прогресса — в одной плоскости.
Прошло ещё три недели без малейших результатов и последствий от гневного топанья начальнических штиблет по синтетическому ковру — перегородка красовалась на прежнем месте.
Тогда 3 февраля уже 1999 года решил я ещё раз поглядеть в глаза Володькину. Сделать это оказалось не так-то просто: нет, на приём к начальнику отдела жилкомхоза райадминистрации я пробился, но взгляд его оставался всё таким же сонно-рыбьим и непроницаемым. Правда, он при мне позвонил в МПЖХ-3 и довольно категорично потребовал составить наконец-то акт о наличии злополучной перегородки…
Вскоре мы получили бумагу за подписью г-на Немчурова с кратким сообщением, что районная администрация подаёт на г-жу Ульянову в суд. Естественно, мы тут же услышали звон фанфар и литавров — уж если до суда дело дошло!..
Концовка моего первого материала-рассказа «Захват» о перегородочной тяжбе, появившегося в городской газете в марте 1999 года, была пронизана наивным оптимизмом, несмотря на некоторую горечь:
Так и читается между строк: уж теперь-то торжество справедливости не за горами…
Эк ведь детство какое!
И тут, заскакивая вперёд, самое время дать очередной ДОБРЫЙ СОВЕТ:
Кстати, о соседях.
Если бы в самом начале перегородочно-коридорного конфликта все жильцы до единого из пяти квартир (человек пятнадцать!) дружно пришли к Ульяновым-Сыскуновым и хором, но в один голос твёрдо потребовали хотя бы металлическую перегородку убрать — думаю, даже этих «новорашей» толстокожих проняло бы. Однако ж реальные силы «движения сопротивления» и в самом начале войны с захватчиками-оккупантами общего коридора оказались по разным объективным и не очень причинам весьма жидки, а затем и вовсе начали таять и редеть.
Квартира 155 почти сразу отпала: прежние хозяева как раз вскоре её продали, новые вселяться не спешили, сдавали в наём — нелегальные жильцы-наниматели, естественно, ни во что не вмешивались. Скопцовы, супруги-пенсионеры из самой крайней к выходу 157-й квартиры, поначалу активно возмущались захватом и подписывали все бумаги, но вскоре осознали-поняли, что их-то хата совершенно с краю, да притом все оставшиеся четыре коридорных окна и батареи аккурат расположены напротив двери их квартиры, так что стоит ли из-за чужих печалей нервы жечь…
Кто бросит в них камень?
Хозяин 156-й однокомнатной квартиры, Виктор Дьячков (по иронии судьбы — однофамилец бравого бранд-майора), безоговорочно, яростно и изначально был против всех и всяческих перегородок, да и вообще против всех Ульяновых-Сыскуновых и прочих новоявленных новорусских буржуинов: от классовой ненависти он даже говорить спокойно не мог — его трясло. Но, к сожалению, он вместо правой ноги имел инвалидность 2-й группы и по судам таскаться, естественно, не мог.
Жильцы 84-й квартиры, семья Рюриковых из 4-х человек, так же, как и мы, волею судьбы оказались в положении ближайших соседей торгашей-захватчиков, в роли самых утеснённых, так что мать семейства, Валентина Ивановна, стала, особенно на первых порах, моей самой действенной помощницей. Основные же тяготы лидера борьбы за «коридорный суверенитет», увы, мне пришлось взять на себя. Как будто мне делать больше было нечего!
Пора, впрочем, переходить, наконец-то, и к самому суду. Назначен он был на 9 марта 1999 года. Меня и Валентину Рюрикову пригласили, честь по чести, повестками в качестве заинтересованных лиц. Спал я в ночь перед этим первым в своей жизни судом дурно. К зданию бывшего горкома компартии, в котором при демвластях расположились два районных суда (на фасаде лозунг «Слава КПСС!» сменили на — «Слава труду!»), я прибыл чуть не за полчаса. Опытные знакомые предупреждали, что ответчица даже и не подумает явиться, так как понимает проигрышность дела, ей важно потянуть время и помотать нервы соседям, а штраф за неявку на суд в 100 рублей (эквивалент литра водки!) для них, «новых русских», смешон как анекдот.
И, действительно, заседание суда сорвалось. К 10:00 собрались: представитель МПЖХ-3 (знакомая нам инженер Лоскутова), некий молодой человек из департамента жилищно-коммунального хозяйства мэрии (чего я никак не ожидал), заинтересованные лица (проще говоря — мы, утеснённые соседи) и… г-жа Ульянова! Не явился же, как ни странно, истец, то есть — представитель администрации Ленинского района. Судья Л. В. Чабрецова попыталась разыскать его по телефону — безуспешно.
Между прочим, эта самая судья Чабрецова будет играть в нашей документально-правдивой судебной истории одну из главных ролей, так что подчеркну: она мне с первого же взгляда не очень понравилась — суровая не по годам, неулыбчива я, сухая женщина. Впрочем, среди служителей Фемиды за всё время тяжбы я вообще не видал улыбчивых людей! Это у них, вероятно, профессиональное.
Симпатий у меня к судье Чабрецовой не прибавилось особенно после того, как на мою робкую просьбу в самом начале первого заседания (когда только-только начали выяснять, кто явился на суд, а кто нет), мол, нельзя ли включить диктофон, она безапелляционно отрезала: нет!
Ни хрена себе, подумал я, вот тебе и хранительница законов! Я тогда Гражданский процессуальный кодекс (ГПК) ещё в глаза не видывал, но из газет прекрасно знал, что есть в нём статья по этому поводу. Я её потом отыскал — статья 10 «Гласность судебного разбирательства», часть 7-я которой гласит:
Естественно, я не стал добиваться пояснений от Л. В. Чабрецовой, почему она не в ладах с законом — стоило ли с самого начала портить отношения с суровым судьёй? К тому же, как я успел заметить, в канцелярии суда, в приёмной кабинета судьи компьютеров и в помине не было, стоял треск даже не электрических, а допотопных пишущих машинок типа «Башкирия». Ей-Богу, я почти всерьёз решил-подумал, что Л. В. Чабрецова, может быть, вообще не знает, что такое диктофон и спутала его с каким-нибудь мегафоном…
Короче, заседание суда отложили в тот раз до 12 марта. Не знаю, был ли г-н Немчуров оштрафован на эту страшную сумму в сто рублей, но на следующее заседание его представитель явился-таки как штык. В 12:00 секретарь суда пригласила нас всех в кабинет, мы прошли, чинно расселись вдоль стен.
Тут сразу надо сказать, что человек, ввязавшийся или втянутый в судебную тяжбу, автоматически становится в некотором роде актёром и обязан играть отведённую ему роль с соблюдением всех условностей судебно-театрального действа: говорить только стоя и только с разрешения или по требованию председательствующего (так именуется судья в ходе заседания), реплики в чужие выступления вставлять нельзя, к судье надо обращаться «Ваша честь» или «Уважаемый суд» и т. п. Для человека даже не особо нервного, не чересчур скандального и вполне воспитанного, но в судебных тяжбах тёмного — задача, вероятно, поначалу, как говаривал политический классик, архисложная. Впрочем, и любой человек в данной ситуации вряд ли чувствует себя комфортно.
Итак, каждый из нас по требованию судьи встал и доложил о себе всю подноготную: когда и где родился, каковы семейный статус и образование, где работаешь и прописан. Затем ещё раз пришлось вскакивать, дабы уверить суд, что отводов ни в адрес председательствующего, ни секретаря не имеешь. После этого судья доложила суть дела и начались так называемые судебные прения.
Сначала выступил представитель истца — юрисконсульт районной администрации. То, что он поведал суду — читатель уже знает, так что повторятся не буду. А вот речь ответчицы оказалась полна неожиданностей и сюрпризов. Так как диктофон был под запретом, от дословного цитирования я воздержусь, но точку зрения и «аргументацию» г-жи Ульяновой обязуюсь передать достоверно. (Впрочем, не хочу далее величать данную особу «госпожой» — ну какая она, к чёрту, госпожа? Титло «гражданка» тоже не подходит — законы-то государства, в коем живёт, не исполняет. Пусть уж будет просто «Ульяновой».)
Так чем же обосновала-пояснила свои захватнические действия совладелица ООО «Тайга» и владелица 82-й квартиры Ульянова? Поражённые соседи в присутствии уважаемого суда узнали-услышали о себе такое, что хоть всех святых выноси! Мы, соседи, оказывается, в своём общем коридоре полы не мыли, окна колошматили, лампочки выкручивали-воровали, мусор складировали и даже, пардон, справляли большую и малую нужду… Одним словом, не коридор городского дома, а прямо-таки какой-то лес заброшенный, вот потому-то Ульянова, как говорится, по законам тайги и решила спасти от диких соседей как можно большую часть коридора, отгородить её и попутно приспособить под склад для своей «Тайги» и отдельную светёлку для собаки…
Когда судья предоставила мне слово, я задал Ульяновой один резонный вопрос, на который до того никак не мог получить ответа: почему она считает почти половину общего коридора на шесть квартир своей единоличной собственностью? Доморощенная бизнесвумен никак не могла понять сути этого простого вопроса: дескать, а чьей же ещё? Эта часть коридора находится с их, Ульяновых-Сыскуновых, края и оченно, ну прямо позарез им нужна… Судья Чабрецова, выслушав внимательно все стороны, попросила нас выйти в коридор, через десять минут пригласила обратно и объявила-вынесла вердикт: незаконные перегородки убрать, коридор привести в прежнее состояние, с ответчицы взыскать госпошлину в размере 8 руб. 35 коп.; а если она пожелает, то может решение районного суда обжаловать в течение 10 дней в областном суде. Мы, соседи, глубоко вздохнули два раза: один раз с облегчением, что, несмотря на первое впечатление, Л. В. Чабрецова судьёй оказалась справедливой, и наши мучения многомесячные закончились; а второй раз с огорчением, что Л. В. Чабрецова почему-то не дала справедливости восторжествовать до конца и отклонила нашу просьбу сразу же рассмотреть вопрос и о возмещении морального вреда. Но всё же, окрылённые, мы с Валентиной Рюриковой поспешили в наш родимый дом «на курьих ножках», в наш злополучный коридор, дабы понаблюдать самолично, как будут сноситься-исчезать опостылевшие перегородки…
Как уже догадался проницательный читатель, этого радостного события мы не дождались ни в этот день, ни на следующий, зато за перегородкой начался нешуточный ремонт. Соседи-оптимисты решили-подумали, что раскаявшиеся хозяева 82-й приводят захваченную часть коридора в «прежнее состояние» перед снятием перегородки, а соседи-пессимисты, заглядывая из окон своей квартиры сбоку через коридорные оконца (архитектура дома это позволяет), утверждали, наоборот, что-де ремонт уж чересчур капитально-шикарный — вплоть до наклейки цветастых обоев: так обновляют помещения только для себя и на веки вечные…
А между тем томящимся в неизвестности соседям приходит сообщение о том, что в областном суде будет слушаться дело по кассационной жалобе Ульяновой. Мы, соседи, так и ахнули: ну что ещё могла придумать, какие аргументы изобрести в защиту своей захватнической агрессии «таёжная бизнесвумен»? Не иначе, она придумала-решила в захваченной и отремонтированной части коридора устроить столовую для неимущих или приют для беженцев из Косово (тогда как раз полыхала война в Югославии)?
Но когда мы ознакомились с её доводами по копии кассационной жалобы, у нас, образно говоря, волосы дыбом встали: о перегородке ни слова, а всё дело, оказывается, в том, что иск на неё в районный суд не те люди подали. Ответчица, с подсказки, видимо, адвоката, со ссылками на статьи Гражданского процессуального кодекса РФ уверяла, что-де подача на неё иска со стороны районной администрации «является нарушением принципа диспозитивности…»
Это ж надо какая «вучённость»!
Но, надо признаться, волосы дыбом у нас вставали всё же зря: Ульянова, оказывается, боролась за наши же права, но лично я тогда понятия об этом не имел. «Диспозитивность» — юридический термин: право участников судебного процесса действовать по своему усмотрению. Оказывается (это я сейчас только разобрался!), районный суд, приняв иск районной администрации к Ульяновой, должен был в соответствии со статьёй 33 ГПК (1964 года, который действовал тогда; в новом ГПК 2002 года — это ст. 38, ч. 2) предоставить мне, как представителю ущемлённых соседей, статус истца. Тогда бы, повторюсь, может быть, дальнейшую волокиту удалось значительно сократить.
Ну, а тогда, в апреле 1999-го, Ульянова на судебное заседание в облсуд не явилась и своих адвокатов-подсказчиков не прислала, решив, вероятно, на сей раз явно продемонстрировать, что судьба кассации её, как говорится, не колышет — лишь бы дело тянулось-затягивалось. Областной суд решение районного суда оставил в силе.
Финальная часть моей статьи «Захват-2» в городской газете уже была не столь безудержно оптимистична, как концовка первой:
В ночь после выхода газеты с «Захватом-2» раздался в нашей квартире уже традиционный звонок (первый прозвучал после публикации «Захвата»):
На эти мерзкие ночные звонки можно было бы и не обращать внимания, но тут самое время прояснить одну существенную и пикантную деталь. Дело в том, что, как и повсеместно по городам и весям в нынешней России-матушке, в нашем замшелом Баранове государственные чиновники и служащие делили-разделяли власть с бандюками, а зачастую власть официальная и мафиозная совмещалась-сливалась в одном лице, точнее, конечно, будет сказать — одной харе. Одним из самых могущественных подобных Янусов был некий Джейранов — полковник милиции и одновременно, о чём прекрасно знал весь го-род, натуральный пахан. У этого барановского дона Корлеоне имелся недоросль, который воспылал страстью к единственной дщери нашей Ульяновой (от первого брака) и аккурат женился на ней вскоре после первого «перегородочного» суда.
Так вот, звонил и угрожал мне по ночам, вне всякого сомнения, новоявленный зятёк Ульяновых-Сыскуновых, и, с учётом статуса-положения его мафиозного папаши-мента, угрозы щенка могли быть не вполне безобидны: ведь эти нынешние хозяева жизни друг друга мочат как бешеных собак среди бела дня и прилюдно из «калашей», а уж нас-то, сирых и убогих, убить готовы-могут за косой взгляд, за паршивую царапину на их вонючих иномарках, за резонное требование вернуть уворованный общий коридор…
Не хватало только за свой же коридор заплатить жизнью или, по крайней мере, отбитыми почками!
Бес, между тем, не дремал.
Видно мало мне было судебных печалей в качестве заинтересованного лица, решился я на явную авантюру. Однажды сказал жене — как бы в шутку:
— А не попробовать ли нам подзаработать на судебных исках? Глянь, и телеящик, и радио, и газеты к этому прямо-таки подталкивают и подзуживают…
И впрямь, то там услышишь, то там прочтёшь: пассажир подал иск на авиакомпанию, задержавшую рейс, и заставил её раскошелиться; покупатель обратился в суд с просьбой нагреть на кругленькую сумму нерадивого торгаша, всучившего ему некачественный товар, и добился своего; работник посудился с начальником, незаконно уволившим его, и отсудил за моральный вред немало денег…
Разумеется, подобные сообщения шли в зарубежных или, реже, столичных новостях. Но ведь закон един для всей страны: почему бы и в наших палестинах не попробовать? Статья 12-я Гражданского кодекса РФ гласит, что защита гражданских прав у нас осуществляется путём, в частности, и компенсации морального вреда. Статья 44-я добавляет, что гражданский истец может предъявить иск и для имущественной компенсации морального вреда. А статья 151-я «Компенсация морального вреда» разъясняет:
Если гражданину причинён моральный вред (физические или нравственные страдания) действиями, нарушающими его личные неимущественные права либо посягающими на принадлежащие гражданину другие нематериальные блага, а также в других случаях, предусмотренных законом, суд может возложить на нарушителя обязанность денежной компенсации указанного вреда…
Понятно, что немало «физических» и особенно «нравственных» страданий каждому из нас по вине других людей претерпевать приходится то и дело, чуть ли не на каждом шагу, но, конечно, повод для иска требовался более-менее не рядовой, не чересчур обыденный.
И тут, как специально, случай подгадал. В Москве вышла моя очередная книга (о которой я уже упоминал) тиражом 10 тысяч экземпляров. Так как из печального опыта я уже знал, что в родимый Баранов попадёт от силы только сотня-две, я решил взять гонорар не деньгами, а — частью тиража: выходило ровно тысяча экземпляров. И когда их доставили в Баранов, я заключил, помимо «Книготорга», договор и с «Роспечатью» на реализацию моего сборника «Криминал-шоу» через газетные киоски.
Дела наши партнёрские пошли поначалу прекрасно, книга моя в киосках не залежалась, однако ж вскоре мне пришлось вместо очередного рассказа или новой повести сочинять исковое заявление в суд. Впрочем, тот мой дебютный иск по стилю, лексике и, тем более, по затраченным на него силам и времени вполне равноценен новелле или поэме в прозе.
По сутяжной иронии судьбы и закона перекличек-ауканья, договор с «Роспечатью» я заключил 18 ноября 1998 года, то есть аккурат накануне установки в нашем коридоре металлической перегородки и начала «коридорного процесса», а иск в суд на «Роспечать» подал 12 марта 1999 года — как раз в день первого судебного заседания по перегородке.
Вот это моё первое сочинение на судебно-исковую тему от слова до слова:
Надо бы, конечно, поменьше эмоций, пафоса и вместо дилетантского «морального ущерба» употреблять термин «моральный вред», но не в этом суть. Какой-нибудь новораш, те же Ульяновы-Сыскуновы, гнусно усмехнуться, увидав расчёты-доводы — стоит ли, мол, так крохобориться. Но я честно признаюсь: если бы суд оправдал мои чаяния-надежды хотя бы наполовину и заставил чинуш из «Роспечати» раскошелиться тысяч на 5-6 — я бы вполне удовлетворился и был счастлив (Господи, много ли нищему российскому писателю надо!).
Между тем, из-за моей юридической тогдашней лопоухости судебная машина поначалу заработала на холостом ходу. Дело в том, что иск подать можно двумя способами: 1) придти непосредственно в здание суда, отстоять очередь к дежурному судье и лично вручить иск; 2) послать бумагу по почте заказным письмом с уведомлением. Уж разумеется, я выбрал второй, как мне казалось, экономный на затраты времени путь.
И — поплатился.
Через две недели я получил свою бумагу обратно с припиской:
Понятно, что отсюда вытекает новый ДОБРЫЙ СОВЕТ:
К слову, в судебных коридорах очень легко узнать-услышать характеристики всех местных судей, но самый безошибочный способ определить судью честного (а таковые хоть и редко, но встречаются!) — по виду очереди: в день дежурства достойного служителя Фемиды в суде собирается буквально толпа, словно в «брежние» времена за дефицитом. И здесь, конечно, есть своя оборотная сторона медали: время приёма заявлений-исков ограничено и можно напрасно отстоять очередь.
И, разумеется, по итогам моего первого судебно-искового «блина», который вышел комом, можно сформулировать ещё один ДОБРЫЙ СОВЕТ, основанный на строгом судебном правиле:
Да не забудьте, как уже упоминалось, приложить такое же количество конвертов, иначе рискуете о своём «собственном» заседании суда узнать постфактум. И вообще, если уж вы ввязались в тяжбу, решив убить-потратить на это часть своей драгоценной жизни, немалую толику нервов и здоровья, то уж на бумаге, лентах для пишмашинки или картриджах для принтера, конвертах и марках экономить не след.
Впрочем, с конвертами не всё так просто, но об этом — чуть дальше.
Итак, всё, как посоветовала неведомая мне судья Мельникова, я сделал, бумаги удвоил, госпошлину заплатил, два свежих конверта пришпилил (понятно, что в одном из прежних мне вернули обратно мои бумаги, но почему-то без второго конверта) и переправил иск 1 апреля 1999 года в Октябрьский районный суд. И, конечно, по привычке на-чал терпеливо ждать реакции-ответа. Но, прошу прощения, хрен дождался (за исключением мною же оплаченного уведомления, что мой пакет получен 2 апреля).
Наконец, не вытерпев и выбрав паузу в «перегородочно-коридорном» процессе, 18 мая я лично отправился в Октябрьский суд, который, в отличие от родимого Ленинского… (Уж прошу опять же у далёких потомков-читателей, если они будут у этой печальной повести «временн
Добрался я, доехал и выяснил прелюбопытнейшую штуковину: день суда уже, оказывается, давно назначен — 2 июня, но сообщить мне об этом не было никакой возможности из-за… (ни за что не догадаетесь!) отсутствия конверта. Я, позорно демонстрируя мелочность, попытался выяснить судьбу моих родимых двух конвертов и понял из пояснений канцелярской девушки, что в суде существует как бы коммунистическая система: все поступающие с исками конверты складываются, так сказать, в общий котёл и используются по мере надобности, но так как надобность опережает количество поступающих конвертов, то и случаются вот такие безконвертные периоды-перерывы. Девушка-секретарь успокоила меня, что-де всё равно бы на мою долю какой-нибудь конверт позже нашёлся и тут же выписала и вручила мне повестку лично в руки, сэкономив таким образом своей конторе почтовые расходы. Естественно, возникает вопрос: а почему нельзя хотя бы истцов, кровно заинтересованных в судебном разбирательстве и вряд ли желающих уклониться от него, не приглашать за повесткой по телефону? Отпала бы, кстати, и проблема с уведомлениями о вручении, на которые у расейских судов и вовсе уж расходов не предусмотрено… Но — нет: законами и судебными правилами-регламентами не предусмотрено!
Как и предполагалось, на заседание суда 2-го июня ответчик не явился. Судья на этот раз был в полном смысле слова судья — по фамилии Чугунов и на вид очень строгий. «В полном смысле слова», значит — мужеска пола, мужик. Почему-то среди служителей Фемиды у нас львиную долю составляют представительницы слабого пола, так что человеку с филологическим образованием или без образования вовсе так и хочется, порой, вместо слова «судья» непроизвольно употребить некорректное «судьиха». И вообще, если вдуматься-вчитаться в сурово-величественную этимологию слова «судья» (суд — я!), то сразу становится ясно, что профессия-должность эта изначально — сугубо мужская. (Привет Марии Арбатовой и прочим упёртым феминисткам!)
Я надеялся, что суровый судья Чугунов немедленно задействует все рычаги судебно-процессуальной власти, дабы призвать нерадивого ответчика к порядку, однако ж грозный судья Чугунов вместо этого начал упрашивать меня сыграть роль курьера и самолично отнести-доставить повестку директору «Роспечати». Я от такого удивительного предложения вежливо, но твёрдо уклонился: после 26-ти унизительных походов в газетно-торговую контору, послуживших основанием для иска, согласитесь, странно было бы переться туда в 27-й раз и умолять г-на Маринина явиться в суд.
Заседание перенесли на неделю, и когда мы (уважаемый суд и упорный истец) 10-го опять и снова целый час напрасно прождали представителя «Роспечати», судья Чугунов обратился ко мне ну с совершенно неожиданным предложением: а не смогу ли я всё же сбегать и лично вручить повестку г-ну Маринину? Я только и нашёлся, что молча развести руками. Тогда судья Чугунов взялся за телефон, дозвонился-таки до «Роспечати» и приказал (вернее, конечно, попросил) явиться ответчика на следующий день к 9:00 в суд.
Не буду интриговать и томить читателя: на следующий день к 9-ти утра никакой ответчик ни в какой суд явиться и не подумал. Но зато, когда бедный судья Чугунов дозвонился до «Роспечати», ему на том конце провода пообещали прибыть-появиться к 14:00.
Увы! И это оказалось не более чем издевательская шутка. Тогда судья Чугунов решился всё же, рискнул, вспомнив содержание статьи 157-й тогдашнего ГПК, и открыл заседание суда. К слову, в новом Гражданском процессуальном кодексе этому чрезвычайно важному моменту в судебной практике посвящена уже целиком отдельная 22-я глава из 12-ти статей, которая так и называется — «Заочное производство». Открывающая её статья 233 «Основания для заочного производства» совершенно чётко регламентирует:
Так что позволю себе в связи с этим дать, в первую очередь, конечно, истцам, соответствующий ДОБРЫЙ СОВЕТ:
Возвращаемся, однако ж, к нашему судье Чугунову. Жара в тот день случилась градусов под 40. Может, это послужило причиной, может, что другое, только открывшееся было заседание суда тут же благополучно и закрылось: уважаемый суд заинтересовался важным вопросом — а точно ли это я написал данную книгу? И вообще, имею ли я право писать-сочинять книги? Другими словами: есть ли у меня документ, подтверждающий, что я — профессиональный писатель?
Удостоверения члена Союза писателей России я с собой захватить не догадался. Мог бы я, разумеется, начать доказывать, что книгу способен написать и заключить сегодня договор на её продажу любой самодеятельный автор, всякий доморощенный графоман, я мог бы напомнить судье Чугунову известную сцену из «Мастера и Маргариты», когда Коровьев издевательски вопрошал швейцара в ресторане Дома литераторов: мол, что же, даже самого Фёдора Михайловича Достоевского без писательской ксивы в этот ресторан не пропустили бы?..
Да не стал я ничего напоминать и доказывать. Жара, повторяю, да и вдруг судья Чугунов Михаила Афанасьевича Булгакова не читамши?..
Когда 15-го июня на открывшемся новом заседании суда Чугунов получил-таки из моих рук писательское удостоверение, он изучал его чуть не четверть часа, затем тяжко вздохнул (уж Бог знает — почему) и отправился в совещательную комнату сочинять вердикт. Это судейско-криминальное произведение, как и принято, с занудно-шаблонным зачином и вялой кульминацией совершенно неожиданно разрешилось-закончилось невероятным финалом: в иске на пеню ОТКАЗАТЬ; иск на возмещение морального вреда УДОВЛЕТВОРИТЬ и обязать ответчика выплатить истцу 200 рублей…
Зачитывая этот «приговор» (естественно, он — навытяжку; я — тоже по стойке «смирно»), судья Чугунов морщился и кривился: и сам процесс был ему явно не по душе, вымотал до чёртиков, и приговор не радовал: какой-то «моральный вред», дармовые деньги человеку…
А я, в свою очередь, не знал — то ли смеяться, то ли плакать. Дело в том, что я загодя, отбросив суеверия, прикинул меркантильно возможный чистый доход от этой тяжбы и, соответственно, уже учёл до рубля все расходы-вычеты — госпошлину, транспортные расходы, конверты, ксерокопии и пр. Получилось в сумме аккурат… 205 руб. Таким образом, даже без калькулятора сразу можно было прикинуть эти самые «доходы» — минус пять целковых.
Хорошо посудился!
Апелляционная моя жалоба в областной суд, признаюсь, выглядела-читалась занудно. В ней, изложив суть дела, я, как мне кажется, очень даже справедливо, вот именно, — апеллировал:
Не буду здесь размазывать и повторяться — сообщу кратко: никто в облсуд на слушание моей жалобы меня не пригласил (хотя я и на этот раз приложил к иску два конверта), лишь только 18 августа, опять самолично поехав на край земли, я узнал, что суд состоялся ещё 7 июля и оставил чугуновское «чугунное» решение в силе; потом мне пришлось ещё не раз ездить за всякими документами-подписями в Октябрьский суд (доведя расходы уже рублей до 250!) и только 14 октября я получил-таки в сбербанке свои выигранные несчастные две сотни, кои, уж признаюсь, тут же в соседней кафешке и благополучно прогулял за полчаса, обмыв с приятелем свой колоритный исково-сутяжный дебют.
Так что главу эту закончу очередным и наболевшим ДОБРЫМ СОВЕТОМ:
В чём я имел удовольствие убедиться ещё раз совсем скоро.
Это уже в Ленинском райсуде, где наконец-то заслушалось дело по иску соседей к Ульяновым-Сыскуновым о возмещении всё того же пресловутого морального вреда. Но вначале стоит упомянуть, что перегородки наши родимые до этого времени, то есть до октября, простояли благополучно. В это можно, конечно, не поверить, но, как говаривал шолоховский герой, — факт. И тут самое место процитировать фрагменты статьи 9 «Закона об исполнительном производстве», которая регламентирует возбуждение исполнительного производства:
А часть 1-я статьи 13-й того же замечательного Закона весьма чётко регламентирует:
Итак, даже не имея полного начального образования, можно подсчитать, что перегородки злосчастные уже к исходу лета должны были рассыпаться в прах и пыль. Однако ж, поди ты, — стояли.
Чтобы хоть как-то пояснить сей парадокс, необходимо ввести в наш судебный спектакль новое действующее лицо — пристава с несколько неприлично звучащей фамилией Мандовский (хорошо хоть не Влагалищев!). Этот господин (или товарищ) Мандовский оказался своеобразной тенью отца Гамлета. Не в смысле бесплотности (на самом деле по комплекции он, как я много позже убедился, походил на борца-тяжеловеса или хорошо откормленного охранника), а в смысле полнейшей неуловимости и как бы эфемерности.
Тут, признаться, я по неопытности совершил новый промах и поэтому, забегая вперёд, спешу дать очередной ДОБРЫЙ СОВЕТ:
Правда, в моём случае дело осложнялось тем, что я имел лишь статус заинтересованного лица, и Мандовский формально мог послать меня на три буквы. Но я, когда уже нагрянул август и торчащие в коридоре перегородки начали вызывать всё более неприятное удивление своей, так сказать, несносимостью, попытался несколько раз встретиться с ним.
Дважды приходил напрасно — на месте его не оказывалось. Когда же, изучив расписание его службы, я заявился-таки в его приёмный день, то обнаружил у дверей кабинета такую очередищу из раздражённых женщин, которые, как выяснилось, с помощью приставов выбивали-выцарапывали свои законные детские пособия у государства, что я не рискнул прорваться сквозь эту клокочущую толпу и так не узнал в тот раз, как же выглядит пристав-исполнитель с похабно-«вагинальной» фамилией.
Мне пришла в голову разумная вроде бы мысль: а чего это я, хоть и шибко заинтересованное лицо, нервы жгу и время трачу, когда в деле есть законный истец? И с этой здравой мыслью я отправился на следующий день — а это было уже 19 августа — в районную администрацию. Г-на Немчурова на месте не оказалось, юрисконсульт пребывал на больничном.
Ещё трижды сходил я в эту контору с тем же нулевым успехом, пока наконец 26 августа не захватил таки Немчурова на его служебном месте. Впрочем, «захватил» — это чересчур оптимистично сказано. Районный босс, напрочь забыв про любезное ко мне отношение, к телу своему на этот раз меня не допустил — занят. Может, и правда, занят, но мне почему-то (сам не знаю — почему) показалось, что Эдвард Алексеевич был слегка на меня обидемшись. И я его в чём-то понимал. На его месте я, вероятно, тоже бы надулся.
Дело в том, что незадолго до того я сделал, с точки зрения
Не буду растекаться мыслью по древу — вся суть в той заметке.
Поняв и приняв к сведению обиду г-на Немчурова, я решил больше его не тревожить, а действовать более радикально и прямиком отправился в прокуратуру. Она, прокуратура-то, рассуждал вполне здраво я, и создана для того, чтобы следить за соблюдением законности и порядка.
Прокуратуры — городская и районная — расположились в нехилом месте: на Набережной, в районе городской зоны отдыха. Прокуроры с помощниками могли летом в обеденный перерыв тут же на пляже искупнуться, а зимой, допустим, покататься со склона на лыжах…
Но это я так, слегка ёрничая, размышлял, входя в прохладный вестибюль здания — никогда ранее в прокуратурах бывать мне не приходилось, так что чувствовал себя я не совсем уютно.
Как и должно, я не собирался устно разъяснять суть дела, путаясь при этом и сбиваясь, а заранее приготовил заявление на имя городского прокурора. Правда, меня тут же из городской прокуратуры отфутболили в соседний коридор — в районную. Там я и предъявил помощнику прокурора (по-русски всё же точнее — помощнице, ибо это была молодая женщина) свой крик души, выплеснутый на бумагу:
Милая прокурорская помощница, читая, сочувственно-согласно кивала пышной причёской и с лёгкой грустью (чувствовалось, ей не хотелось меня огорчать) заявление принять отказалась.
— Вам надо сначала обратиться в Управление юстиции, а вот уж если они не помогут, тогда — к нам.
Фу-ты, опять по незнанию (я и ведать не ведал, что есть такая контора) попытался прыгнуть через ступеньку! И тут самое время сформулировать-подарить читателю следующий ДОБРЫЙ СОВЕТ:
Тут же, не откладывая, побежал я в эту самую юстицию, благо, что оказалась она совсем рядом с нашим домом — в пятистах шагах. Угодил на обеденный перерыв, но симпатичная девушка в канцелярии, отложив бутерброд с сыром, приняла у меня заявление, сама переделала-перепечатала его на имя главного судебного пристава области и зарегистрировала. Понятно, что от такой нежданной разлюбезности со стороны конторской девушки я здорово-таки воспрянул духом и начал пылко надеяться на успех операции.
Надеялся терпеливо. И почти через месяц, 18 сентября, из управления юстиции получил я таки бумажку-копию предписания главного областного пристава старшему судебному приставу Ленинского района Синичкину:
Я уже начал привыкать к неспешности работы чиновников и не особо удивился тому, что на составление этих трёх сухих строчек понадобилось три с лишним недели (за это время целую главу «Войны и мира» можно написать!), да и 7-е октября меня вполне устраивало. Правда, смутные опасения-предчувствия у меня возникли сразу: ох, не дождусь я к этому самому 7-му октября ответа от старшего районного пристава Синичкина…
Как в воду глядел!
Синичкин, видимо, нисколько не боялся, а может, даже и не уважал своего непосредственного начальника — пристава областного.
Понятно, что, подождав ещё неделю и напрасно высматривая из-под козырька ладони почтальона с доброй вестью в казённом штампованном конверте, я 15 октября отправился знакомым уже путём в райпрокуратуру. К прежнему тексту заявления я лишь добавил упоминание о нулевых результатах похода в управление юстиции и жалобно подсюсюкнул, мол, осталась одна теперь распоследняя надежда — на прокуратуру.
Вскоре было получено по почте уведомление: в течение месяца жалоба будет рассмотрена. Ну что ж — почти аккурат к годовщине стояния сволочной перегородки.
А между тем 27 октября состоялось наконец и судебное заседание под председательством судьи Ленинского районного суда с «рабочей» фамилией Фрезеровщиков по иску соседей к г-же Ульяновой о возмещении морального вреда. Подал я его давненько, заседание откладывалось, но — пришёл-таки срок. Содержание иска читалось-смотрелось более чем убедительно (опять же, на мой наивный взгляд!). Шапка — стандартная: куда, кому, истец, ответчик, адреса; в начале — история-хроника дела, перечисление пройденных инстанций; а затем и — суть:
Помимо меня иск подписали трое соседей.
Об этом судебном заседании стоило бы написать-создать отдельную поэму, с массой дивных нюансов и подробностей, пока же остановлюсь только на двух моментах.
Во-первых, как недостойно вела себя во время процесса ответчица: она очень толсто намекала судье, дабы вызвать у него неприязнь к истцу, что-де он, истец, наклонен к пьянству и алкоголизму. Но, во-вторых, и истец (то есть — аз многогрешный), увы, тоже не удержался и дабы вызвать у суда неприязнь к г-же Ульяновой, не менее толсто намекал, что-де она, так демонстративно не исполняя решение районного суда о сносе перегородки, тем самым, как говорят в Одессе, смачно плюнула этому самому суду на лицо...
К чести судьи Фрезеровщикова надо признать, что на провокации как истца, так и ответчицы он не поддался.
Как, к сожалению, не поддался он и весьма убедительным доводам искового заявления. Судья никак не мог уразуметь, за что я прошу от имени ущемлённых г-жой Ульяновой соседей взыскать с неё за многомесячную нервотрёпку, унижения, отнимание времени и т. д. несколько несчастных тысяч деревянных рублей. Судья Фрезеровщиков просто-напросто не мог понять, что такое моральный вред, и откуда я взял цифру его материального эквивалента.
Вообще, когда начинался в помещении Ленинского райсуда разговор о моральном вреде и его возмещении, возникало порой ощущение, что кто-то из присутствующих идиот. Так как суд ни под каким видом оскорблять нельзя, то идиотом чувствовал себя, разумеется, я.
Итак, по «фрезеровочному» вердикту в удовлетворении иска нам было отказано решительно, напрочь и навсегда. Мимоходом отмечу, что даже сама ответчица, вероятно, не ожидала такого благополучного для неё решения суда и перед самым его началом очень ненавязчиво как бы предложила мне взяточку:
— Николай, — уничижительно сказала она мне в судебном коридоре, — тебе что, денег не хватает? Я могу тебе их так дать, без всякого суда…
Я, само собой, надменно не удостоил её ответом, совершенно уверенный в успехе иска. Ну что делать — лох! (Я имею в виду — тупую уверенность, а не упущенную взятку: уж из ульяновских вонючих рук я бы и миллион не взял.)
А события продолжали развиваться своим неторопливым чередом: 15-го ноября в дверь моей квартиры позвонили и на пороге объявился молодой энергичный человек. Он представился приставом Козленко и объявил, что это ему взамен неведомого и неуловимого Мандовского (который, не приступив к делу, уже, видимо, устал-выдохся) поручено довести нашу перегородочную эпопею до конца. Пристав немедленно перешёл от слов к делу, отправился к г-же Ульяновой и грозно приказал ей убрать перегородку до ближайшей пятницы, то есть до 19 ноября.
Соседка-захватчица снова и опять доказала, что она отнюдь не из робкого десятка и судебный пристав для неё — ноль без палочки. Однако ж в конце ноября соседями было получено от Козленко весьма содержательное письмо:
Подумалось: чудны дела Твои, Господи! Злосчастная перегородка как минимум ещё 13 апреля 1999 года должна была перестать существовать в природе, а г-же Ульяновой дают-предоставляют всё новые и новые сроки-отсрочки, когда давно уже понятно, что эта баба без каких-либо признаков совести просто-напросто морочит всем головы…
Когда все назначенные приставом сроки миновали-сгинули, я в очередном фельетонном материале газетном горько иронизировал:
Статью эту опубликовали в середине января уже 2000-го года, и в тот же день звонит мне один добрый знакомый и сообщает сногсшибательную новость: он своими глазами видел в управлении юстиции бумажку, на которой чёрным по белому значилось, будто злополучная наша перегородка ещё 2 декабря 1999 года в присутствии судебного пристава и понятых, якобы, была снесена — до основания и напрочь.
Батюшки светы!
Да неужто г-жа Ульянова кроме грабежа и воровства (а как по-другому можно обозначить-назвать присвоение в личную собственность чужой коридорной площади?) наклонна ещё и к подкупу с подлогом?! Мы, ближайшие соседи, готовы поклясться на Конституции, Библии и даже Коране, что перегородка не сносилась ни на единый день, ни на единый час. Да и вообще, какие понятые могут быть кроме нас, ближайших соседей, проходящих по судебному делу в качестве заинтересованных лиц и уже спаливших все свои нервные клетки в этой затянувшейся до неприличия тяжбе?
Однако ж, такая
Далее в хронологическом порядке и буквально стенографически изложу результаты своих походов по инстанциям (уже по 3-5-му кругу!), в ходе которых во мне и вызревала-укреплялась мысль о
Для начала я попробовал попасть-пробиться на приём к облпрокурору Сапожнику (увы — такая фамилия!), но, как оказалось, доступ к телу главного барановского блюстителя закона для простых смертных категорически закрыт — пришлось оставить заявление в приёмной.
Через три недели из областного управления юстиции была получена копия ответа в облпрокуратуру, из которого явствовало: на бумаге перегородка снесена –– поэтому необходимо снова обращаться в суд.
Удалось мне разыскать судебного пристава Козленко (приставов, видимо, для пользы дела и удобства граждан «переселили» к тому времени из здания суда к чёрту на кулички, на край города в какую-то заводскую контору) и поговорить по душам.
Вернее, по душам как раз не получилось: и Козленко, и пристав Мандовский, занимавшийся до него нашей перегородочной тяжбой (и которого наконец-то удалось увидеть воочию), — оба эти молодые и милые на вид люди, как оказалось, оченно, оченно на меня обидемшись: зачем, дескать, в газеты пашквили на них пишу — оне ведь работают как умеют! Очень навязчиво приставы дали мне понять: больше чтобы я их не тревожил — они свой долг в случае с перегородкой исполнили до конца и полностью, даже руки уже умыли.
Между тем, как выяснилось, в деле появилась новая бумаженция: Сыскунов написал для приставов совершенно наглую объяснительную записку: мол, я самолично восстановил снесённую по решению суда перегородку в целях сохранности нашего с Ульяновой имущества и на все ваши судебные решения и всех судебных приставов мне начихать…
Поразительно, почему и после этого судебные приставы продолжали считать прямо-таки своими врагами нас, ближайших соседей Ульяновой, а не её саму и её обнаглевшего сожителя? И ещё, думал я, добираясь от штаб-квартиры приставов домой, грядёт, обязательно грядёт у нас в стране судебная реформа-перестройка, и уже вряд ли тогда будут платить зарплаты судебных приставов подобным обидчивым молодым людям, которые личные амбиции и бумажки ставят превыше дела и профессиональной чести. Ну никак Мандовский с Козленко не могли уразуметь-понять простейшую вещь: если ещё полтора года назад суд вынес решение о сносе незаконно возведённой перегородки, и им было поручено претворить это решение в жизнь, а перегородка продолжала стоять — значит, они что-то и где-то малость недоработали…
К начальнику управления юстиции области Жильцову с трудом, но удалось попасть на приём. Никита Сергеевич, человек на вид деловой, в ситуацию вник, тут же позвонил приставу Козленко и строго приказал: завтра же с утра отправиться в Ленинский суд, немедленно решить вопрос о возобновлении судебного производства и о наказании Ульяновой, так беззастенчиво издевающейся над решением суда и судебными приставами. А в конце начальник областной юстиции сказал и вовсе правильные слова, от которых, признаться, я вынужден был, отвернувшись, смахнуть незаметно с ресниц слёзы умиления и благодарности: нельзя, мол, допустить, чтобы законопослушные граждане и дальше тратили свои нервы и время на походы по инстанциям, а незаконопослушная Ульянова продолжала бы безнаказанно мотать и им, и служителям Фемиды нервы…
И как же замечательно, что мне удалось скрыть-спрятать свои слёзы умиления!
На следующий день г-н Жильцов по телефону сухо поставил меня в известность, что ни управление юстиции, ни судебные приставы теперь мне уже помочь не в силах — на бумаге снос перегородки зафиксирован.
Не знаю, может, в юриспруденции я и не весьма подкован, но с логикой у меня всегда и всё было в порядке. Если, допустим, преступника приговорили к пожизненному заключению, заточили в тюрьму и оформили все бумажки-документы, а тому удалось бежать-скрыться — что, приговор будет считаться исполненным до конца? Или, предположим, человека выселили по решению суда из чужой квартиры, он посидел на своих узлах пять минут на улице, дождался, пока понятые подпишут акт-протокол, а потом затащил все вещи обратно — что, у судебных приставов больше не будет к нему никаких претензий?..
Это я уже размышлял на пути в Ленинский районный суд, где мне удалось встретиться-поговорить с председателем суда Бульоновым. Он доверительно рассказал мне пару скорбных историй из судебной практики о том, как наши шустрые и обнаглевшие в перестроечно-беспределовые времена граждане вроде Ульяновой буквально плюют на судебные решения. Одним словом, устойчивое некогда выражение «уважаемый суд», как я понял, выглядело в наши дни анахронизмом.
Ещё более жуткую историю про некую перегородку, которую сносили шесть раз поведал мне прокурор Ленинского района Лукин. Причём, Лев Семёнович о мытарствах истцов-соседей, прошедших через шесть судебных заседаний, рассказывал с улыбкой и даже со смешком — он вообще человек, судя по всему, улыбчивый.
Восстановив силы после очередного неудачного визита, через несколько дней я направил стопы к прокурору города Муркину — человеку на вид строгому и неулыбчивому. Но, получив вскоре по почте ответ с его советом снова обращаться в суд, я понял, что в принципе между прокурором улыбчивым и прокурором хмурым разницы никакой не существует.
Нет, правда, что-то не всё ладно в нашем Барановском королевстве: в Москве как раз в то время прокуроры олигарха Гусинского за решётку посадили, а у нас зарвавшуюся, прошу прощения, бабу на место поставить не могут… И вот в связи с этим — такой любопытный штрих. Надеюсь, читатель помнит про «бронированную крышу» Ульяновой? Так вот, 13 апреля, аккурат в мой день рождения (кощунственно употреблять слово «подарок», но я, прости меня, Господи, воспринял со злорадством это именно так) барановского мента-авторитета Джейранова среди бела дня во дворе областной больницы, куда он приехал на какие-то прогревания, свои же бандюки-конкуренты укокошили из «калаша». Три пули в голову и — ку-ку. Да-а-а, ничто не вечно под солнцем, и на самую крутую кровлю, как говорится, найдётся свой ураган — налетел злой безжалостный смерч и унёс «крышу» ульяновскую в заоблачные эмпиреи…
Казалось бы, теперь-то руки у барановских чинуш от юстиции развязаны –– можно и закон как должно исполнять. Однако ж, видимо, назад раком пятиться из абсурдной ситуации им теперь было, выражаясь по-уголовному, западло, или же тень «крыши» им по-прежнему мерещилась…
Итак, 6-го июля я всё же подал ещё одно заявление на имя Сапожника с просьбой содействовать в возбуждении уголовного дела по статьям УК РФ 315 (неисполнение судебного решения) и 330 (самоуправство). Через месяц из облпрокуратуры поступил ответ:
Самое здесь ёрническое словцо — «надлежаще». Мой компьютерный редактор Word даже подчеркнул его волнистой красной линией — мол, неправильное словцо, ошибочное, плохое.
Ещё раз уточню-поправлю: если перегородка всё ещё продолжала стоять, то ни о каком «надлежащем» исполнении решения суда и речи быть не может. Это — во-первых. А, во-вторых, в решении суда имелась строка (цитирую дословно):
Ещё во время аудиенции у прокурора Ленинского района Лукина (улыбчивого), когда я понял, что чиновный товарищ этот восстановить справедливость-законность не поможет и не собирается, я решил воспользоваться моментом и получить хотя бы (чуть было не написал «с паршивой овцы хоть шерсти клок», да вовремя, слава Богу, удержался!) бесплатную юридическую консультацию. Я спросил Льва Семёновича, а что случится-произойдёт, если я самолично снесу эту перегородку? И прокурор-консультант меня обрадовал: тогда, мол, головная боль возникнет у Ульяновой — уже она примется-начнёт ходить по судам-прокуратурам. Но самое примечательное, что там её и слушать не станут, ибо перегородки-то данной уже со 2 декабря 1999 года в природе как бы не существует — снесена она в присутствии пристава и понятых, а бумажка это подтверждает.
— Что же, остаётся самосуд, если даже прокуроры так советуют? — спросил я с ехидной горечью Лукина.
Тот лишь привычно растянул рот до ушей.
Но самое смешное я увидел вечером в областной газете: там начальник Управления судебного департамента при Верховном суде РФ в Барановской области Ю. А. Шутков с гордостью рапортовал:
Эх, как мне хотелось лично заверить уважаемого государственного советника юстиции второго класса, что если в нашем с ним родном Баранове по полтора года не исполняются решения судов по сносу каких-то паршивых незаконных перегородок, то несчастная наша Барановщина смотрится в этом плане не просто серым пятном, а прямо-таки — болотным…
Ну и завершу эту главу напоминанием на этот раз прокурорского ДОБРОГО СОВЕТА:
Как понял уже проницательный читатель: характера и сил на самоличный снос перегородок у меня не хватило — кишка тонка у
Всю осень и начало зимы 2000-го года ходил я по всё новым и новым инстанциям. Для начала обратился к депутату Барановской городской думы и адвокату по профессии В. Н. Дьячкову (очередному однофамильцу пожарного!). Он мне совершенно бесстыдно пояснил, что есть два пути: он может попробовать разобраться в деле и помочь как депутат и совершенно бесплатно, но при этом успех вряд ли гарантирова н; второй путь — если он возьмётся за дело как адвокат, то в успехе можно не сомневаться и будет стоить это по таксе в пределах одной тысячи рублей. Блин, этакий «двойник» почти как у Достоевского!
Лишней тысячи рублей у нас, нищих соседей Ульяновой, само собой, не имелось, а мои намёки насчёт того, что, дескать, рассказ в газете о том, как помог он в таком затянувшемся деле — станет ему рекламой, увы, депутата-адвоката не соблазнили: видно, как судьи наши провинциально-доморощенные не понимают, что такое моральный ущерб, так и адвокаты местные совершенно ничего не смыслят в рекламном деле. Деревня!
Однако г-н Дьячков всё же дал напоследок совершенно бесплатно дельный, по его мнению, совет: обратиться к депутату Госдумы от нашей области Т. И. Заборовой.
Что ж, совет и мне показался дельным: кому, как не представителю высшей законотворческой власти страны заинтересоваться и разобраться, почему это в нашем Богом забытом Баранове законность даёт такие нелепые сбои — годами не исполняется простое решение суда? И поначалу дело, вроде, пошло: уже через несколько дней после подачи заявления в канцелярию депутата побывал в нашем печально знаменитом коридоре помощник Заборовой, самолично осмотрел перегородки, пообещал от её имени разобраться…
Увы, когда уже в конце ноября из областного управления юстиции пришла очередная отписка, стало понятно, что в принципах работы коммунистов (а Заборова представляла в Госдуме именно их) ничего не изменилось: заявление было без лишних хлопот спущено по инстанциям…
Сгоряча обратился я за помощью и начал было ходить ещё к председателю Барановского областного правозащитного центра Л. Е. Щукиной, да только время потерял: кончилось всё опять же бесплатным советом — подать новый иск в суд, но теперь уже на судебных приставов.
Убедившись, что выхода нет и действительно для борьбы с судебно-исполнительным крючкотворством придётся опять нырять в судебную систему, послал я почтой 17 декабря 2000 года исковое заявление в Ленинский райсуд на бездействие судебных исполнителей.
Можно представить моё, мягко говоря, недоумение, когда через неделю я получил свои бумаги назад с припиской-определением судьи Л. В. Илюхиной (интересно, каков у неё должностной оклад?), что-де заявление необходимо подать в Октябрьский суд. Нелепость, конечно, стопроцентная, но не спорить же с судьёй — отправил бумаги в другой район. Оттуда, спустя время, была получена копия письма председателя Октябрьского райсуда к председателю Ленинского: мол, друг-коллега, что вы там — опупели? Отправляем обратно вам данное исковое заявление «для рассмотрения по существу». Между тем, ещё почти месяц улетел коту под хвост…
И только 29 марта уже века-миллениума состоялось судебное заседание под председательством судьи Т. М. Милосердовой. Выяснилось: один из ответчиков, Мандовский, человек, получавший зарплату судебного исполнителя, который первым почти год не исполнял решение суда — уже уволился; второй, Козленко, продолжавший получать зарплату пристава до сих пор — просто в суд не явился. К тому же, бумага моя, вдруг оказалось, составлена жутко неправильно — заголовок не тот: надо, видите ли, не «исковое заявление» вверху написать, а — «жалоба». Почему этого не могла ещё судья Илюхина (интересно, какой же у неё оклад?!) сразу подсказать — Бог весть.
Пришлось спешно переписывать.
В апреле, 3-го, суд всё ж таки состоялся. Были выслушаны обе стороны, в том числе и путанные объяснения судебного исполнителя Козленко, который, якобы, самолично видел, как одну — металлическую — перегородку сносили, поэтому он бумагу о прекращении исполнительного производства и составил. Но на довольно простые вопросы судьи ответить «исполнитель» не смог: каковы размеры захваченного Ульяновой части коридора, сколько там всего перегородок, был ли коридор приведён в прежний вид, почему не были поставлены в известность ближайшие соседи (заинтересованные лица) о прекращении судебного производства?..
Решение суда и на этот раз опять было логичным, простым и понятным: отменить акт о прекращении судебного производства, исполнить решение суда от 12 марта 1999 года полностью и до конца.
Однако ж мы, соседи, наученные горьким опытом, радоваться не спешили. И — правильно! Поначалу дело, хотя и неспешно, но вроде сдвинулось с мёртвой точки. Был оформлен исполнительный лист, назначен новый, уже третий (!), судебный пристав, он начал с бумагами знакомиться…
Между тем сердце точила, как выражаются в мыльных операх, горькая обида: ну в честь чего мы, соседи, два с лишним года своей жизни угробили зря, измотали за это время все нервы? Суд, к сожалению, вопрос о наказании виновных в волоките даже и рассматривать не стал. Но кто-то же должен за это ответить? В полной безнаказанности Ульяновой я убедился вполне, так что решил подать заявление в областное управление юстиции хотя бы на пристава Козленко. Вскоре мне из этой конторы уверенно сообщили-ответили, что, мол, разберутся…
И здесь необходимо, чуть забегая вперёд, дать очередной совет в тему. За годы, что тянулась эта нелепая история-тяжба, я, подорвав свою добрую репутацию, приобрёл в какой-то мере славу кляузника и сутяги. Естественно — у чиновников инстанций и недоброжелателей, которые пытались этот ярлык на меня навесить. Гражданка Ульянова, нагло не исполняющая решение суда, вела себя, по их мнению, более достойно, чем я, добиваясь его исполнения.
Так вот, в связи с этим — ДОБРЫЙ СОВЕТ: не
Вернёмся, однако, к нашим барановским баранам. Как ни удивительно, но прошёл месяц, прошёл и второй после нового решения суда об исполнении старого, а Ульяновы-Сыскуновы всё ещё продолжали по-хозяйски пользоваться отграбленным у соседей коридором. «Да наступит ли когда-нибудь победа?» — думали соседи.
Как вдруг аккурат 22 июня, в день начала Великой Отечественной войны, получаем мы уведомление из облсуда, что война и в нашем коридоре вспыхивает-начинается вновь: каким-то образом, хотя все и всяческие отведённые по закону сроки для апелляции прошли-миновали (и как ей это удаётся?!), Ульянова подала слёзную жалобу, что-де её не пригласили на заседание Ленинского райсуда по жалобе на пристава, да притом, мол, у неё уже есть разрешение от мэрии на уворованную часть общего коридора…
Опять-таки не буду здесь утомлять читателей подробностями, пунктирно сообщу: облсуд, к нескрываемому удивлению судьи Милосердовой, вернул дело для нового рассмотрения уже в присутствии Ульяновой. Но 6 августа заседание райсуда не состоялось опять из-за неявки пристава Козленко. Минут сорок мы его ждали. Я смотрел в коридоре суда в окно на улицу и грустно думал: нет, не будет у нас в стране порядка!
И наводили на эти унылые мысли не только судебная волокита и наглость всяких ульяновых-сыскуновых, но и картинки-эпизоды, наблюдаемые мною из окна. Между зданиями суда и городской Думы зеленел большой газон и разноцветились две прекрасные громадные клумбы. Прямо по ковру ещё ярко-изумрудной муравы газона неспешно выгуливал дога здоровый амбал, жующий равнодушно жвачку и сплёвывающий поминутно под ноги свою вонючую слюну. На одной из клумб шустро копошилась бабуся, собирая семена, скорее всего, на продажу и вытаптывая остальные цветы безжалостно. Две миловидные девчушки студенческого возраста задержались на пяток ми-нут у второй клумбы и деловито нарвали-составили пышный дармовой букет, вслух обсуждая, вручить его какой-то Елене Львовне до лекции или после — вероятно, у их преподавательницы был сегодня день рождения или юбилей…
Тоска!
На следующем заседании, аж через три месяца (5 ноября), суд решил создать комиссию для проверки обстоятельств дела с выходом на место. 13 ноября комиссия во главе со старшим приставом Ленинского района и состоящая из приставов Ленинского района пришла в наш злополучный коридор, дабы проверить качество работы своего товарища — пристава Ленинского района Козленко. (Невольно подумалось: а вот если б, к примеру, суд где-нибудь там, на Кавказе, поручил полевому командиру Басаеву создать комиссию и проверить — на самом ли деле совершал преступления его подчинённый полевой командир Радуев?..)
Комиссия явилась, разумеется, без предупреждения, так что из ближайших соседей дома чудом оказался только я — буквально заскочил случайно на пять минут между неотложными делами. Ульянова была, конечно, дома. У комиссии не оказалось плана коридора, её почему-то совсем не интересовал самый философский вопрос-проблема: можно ли считать уничтоженной-разобранной по решению суда металлическую перегородку, если эта перегородка до сих пор благополучно стоит на том же самом месте? Комиссии было не до того — она сочувственно слушала, как гражданка Ульянова прилюдно корила и стыдила меня за то, что развёл я-де склоку в коридоре и не даю ей спокойно жить (а ещё, мол, писатель!), и даже согласно ей поддакивала…
Короче, в результате члены комиссии составили акт, за который судья Милосердова потом во время очередного заседания суда просто-напросто отчитала их, как нерадивых школьников: в бумаге было зафиксировано, что, дескать, одни уверяют, что перегородка сносилась, другие утверждают, что перегородка не сносилась, а в данный момент перегородка стоит…
Дурдом!
На этом заседании, 7 декабря, я задал представителю-адвокату Ульяновой (сама она на суды перестала являться) в присутствии её благоверного Сыскунова три конкретных вопроса:
1) Если в деле есть объяснительная Сыскунова о том, что он самолично восстановил якобы снятую перегородку уже на следующий день, 4 декабря 1999 года, но есть и заявление Ульяновой в облсуд, что ею 27 сентября 2000 года было якобы получено разрешение мэрии на перегородку и только тогда она вновь установила её, то — кто из них так беспардонно врёт?
2) Если в деле есть бумага из мэрии от 19 января 1999 года о том, что Ульяновой отказано в регистрации незаконно возведённой перегородки без согласия соседей, а Ульянова уверяет, что 27 сентября 2000 года такое разрешение из мэрии получила, то что же за неполных два года произошло-случилось — мэрия стала другой или законы поменялись?
3) Почему, ну почему всё же гражданка Ульянова считает, что половина общего коридора на шесть квартир должна принадлежать только одной 82-й квартире?!
На первый вопрос ответ дал сам Сыскунов: перегородка была действительно сразу установлена лично им вновь, потому что решения суда решениями, а накопленное добро на виду не оставишь (для чего же тогда супруга, гневя Уголовный кодекс, обманула областной суд, он объяснять не стал — и без того понятно). Судья Милосердова попыталась выяснить, понимает ли Сыскунов, что этого нельзя было делать? Понимать-то он понимал, но добро есть добро! (Нет, только представить себе: получается, человек в зале суда, в лицо судье говорит, мол, да плевал я на все и всяческие ваши решения!..)
По второму вопросу точки над i поставила, опять же, судья, объяснив Сыскунову, что в странной бумаге из мэрии, сказано, что она, мэрия, «не возражает», если перегородка соответствует всем техническим нормам и «не ущемляет интересы соседей». А между словами «разрешение» и «невозражение» — две большие и даже огромные разницы. (Добавлю от себя, что даже такую двусмысленную бумагу с «невозражением» выдавать было более чем странно — можно было поздравить барановского мэра с такими работничками!)
Ну, а ответ на третий вопрос, абсолютно аукался с первым: им, Ульяновой с Сыскуновым, есть что оберегать от лихих людей, для этого и нужна дополнительная жилплощадь с перегородкой-загородкой. На справедливое
замечание судьи, что, дескать, нельзя же печься о своих интересах за счёт ущемления интересов соседей, муж Ульяновой и её представитель лишь неопределённо пожимали плечами…
Слушая эти дебаты, я смутно начал подозревать что-то неладное: уж больно судья Милосердова старательно и как-то напоказ распекала ответчиков, пеняла им, даже на них гневалась…
Увы, предчувствия не обманули — судья Милосердова при вынесении-объявлении вердикта даже порозовела от лёгкого атавистического смущения. И дабы решение суда не показалось совсем уж неожиданным и странным, пояснила вначале, что ФОРМАЛЬНО она вынуждена его принять, ибо в деле присутствует бумага о демонтаже перегородки и что-де ФОРМАЛЬНО судебный исполнитель Козленко долг свой как бы исполнил, так что суд постановляет
Возвращаясь из здания суда домой, я думал горько по дороге: итак, остаётся три пути: 1) как советовал весёлый прокурор — всё же самолично снести перегородку, и тогда уже сама Ульянова будет ходить по судам в качестве истца-правдолюбца; 2) тоже воздвигнуть-соорудить у своей двери тамбур-перегородку (раз позволено их строить без разрешения, то, наверное, — всем?), и тогда Ульяновы-Сыскуновы будут вынуждены сделать проход-выход (как, кстати, это и предусмотрено архитектурным проектом!) из своей квартиры во 2-й подъезд; 3) подать новый иск и начать новый трёхгодичный поход по всем девяти кругам судейско-бюрократического ада…
Страшно было и подумать! Да и сил уже не осталось. И ещё я понимал: не совсем же я наивный человек и знал-предчувствовал я с самого начала, что не пробить мне эту стену, то бишь, перегородку лбом, что судиться-тягаться с состоятельными людьми,
К слову, хочу здесь объясниться если не в любви, то, по крайней мере, в уважении к Тамаре Моисеевне Ульяновой. Нет, правда, я вполне серьёзно: эта хрупкая на вид женщина не только занималась бизнесом (этакая бизнесвумен!) и бесстрашно водила джип размером с танк средней тяжести, у неё ещё хватало сил и упорства все эти три года доказывать торжество демократии в нашем обществе для отдельно взятых людей — полную, наиполнейшую свободу от моральных, юридических и всяких других законов…
О, счастливцы!
Между тем, 24 декабря 2001 года в ходе Прямой линии на ОРТ и РТР с В. В. Путиным я, изложив через Интернет Президенту России суть данной проблемы, что-де почти три года в нашем Богом забытом Баранове не исполняется простое решение суда по какой-то паршивой перегородке, задал вопрос по теме «Судебная реформа»: «Когда же, Владимир Владимирович, конкретно начнётся у нас в стране эта реформа, то есть — борьба с волокитством, бюрократизмом и взяточничеством в судебной системе?»
Было обещано, что ни один конкретный вопрос, заданный в ходе Прямой линии, Президент не оставит без ответа. И точно, спустя почти девять месяцев, я получил красивую бумагу от главного федерального инспектора аппарата полномочного представителя Президента по Барановской области.
Вы не поверите, что ответил мне этот самый представитель Президента: перегородка, судя по бумагам, снесена, так что обращайтесь, голубчик, снова в суд — «желаю Вам здоровья и благополучия!»
Как говорится, приехали, приплыли, приземлились!..
К стыду своему должен признаться: я — сдался. Я — опустил руки. Я — смирился.
Плюнул, фигурально выражаясь, на этих пакостных Ульяновых-Сыскуновых и почти что целый год совсем не обращал внимания и на них, и на их вонючую перегородку. Здоровье дороже.
Ан не тут-то было!
Известно: положи хаму палец в рот, он всю руку по самый локоть отжуёт-откушает. Короче, хозяева 82-й почувствовали себя правыми и победителями, носы задрали и решили самоуправствовать и самодурствовать до предела. Фонарь, который они подвесили над перегородкой взамен украденных-отгороженных коридорных окон, горел всё это время круглые сутки — иначе даже днём в созданном тупике была бы полная темь.
И вот как-то раз, уже глубокой осенью 2002-го, я позже обычного, в полночь, возвращался домой и, шагнув из тамбура в наш коридор, застыл: темнота тотальная — не видно ни зги. Пришлось по стеночке, на ощупь добираться до своей двери и долго нашаривать-искать ключом замочную скважину (жена была в отъезде). В следующие два вечера я специально выглядывал в глазок и обнаружил-зафиксировал: поганец Сыскунов, возвращаясь после вечерней прогулки со своей сукой (я имею в виду не жену, а — бульдожиху) часов в десять, закрывал за собой дверь и тут же вырубал свет в общем коридоре — выключатель находился у них за перегородкой.
Я, само собой, вскипел: ах ты козёл пархатый! Эконом хренов! Впрочем, при чём тут эконом, если фонарь этот был подключён к общей электролинии, и мы все шестеро квартирных хозяев оплачивали накручиваемые им киловатты. Короче, в дурь попёр Сыскунов: мол, что хочу, то и ворочу!
И опять покаюсь. Мне бы как умному, вот именно —
Увы, слаб человек! Мелок! Суетен!
Решил я как-то усовестить Ульяновых-Сыскуновых, вежливо объяснить им, что не правы они, плохо себя ведут, не по-соседски. Но ведь не разговаривать же с ними (от одной только мысли всего передёргивало!). Придумал-изобрёл вполне логично-детский выход из положения: взял лист плотной бумаги, красной тушью ярко написал-попросил «Свет в коридоре не гасить!» и вывесил сей плакатик на всеобщее сыскуновское обозрение, причём — на свою стену, рядом с нашей дверью.
И что же? Вечером свет опять был погашен-вырублен, а плакатик мой со стены исчез, одни кнопки остались.
Ах ты, думаю, троглодит спесивый! Ладно, упрямства мне не занимать. Следующий плакатик я сотворил на компьютере и вывел через принтер. Получился он не такой красочный, зато появилась теперь возможность печатать и вывешивать его дубликаты в неограниченном количестве. В последующие дни потратил я бумагу на четыре таких воззвания. И, чего уж скрывать, начал я текст редактировать-видоизменять, добавляя всё больше и больше сарказма, желчи и яду. К примеру, на третьем плакатике фраза-приказ «Свет не гасить!» была отпечатана на английском и немецком языках и внизу помельче значилось: «Для грамотных!». А на четвёртом воззвании, где опять по-русски, вверху красовалось пояснение: «К сведению для самых тупых!»…
Ничего не помогало: плакаты исчезали, свет вырубался. И тогда я пошёл ва-банк: очередной плакатик с изнанки жирно вымазал клеем «Момент» и пришпандорил его прямо на сияющий дерматин их незаконной двери-перегородки, залепив даже глазок.
Естественно, я предполагал-ожидал, что этот мой демарш станет, что называется, последней каплей в плакатной войне и приготовился к обороне. Причём — всерьёз. В хозяйстве у меня хранился на всякий случай газовый баллончик «Шок», который я приобрёл в «Охотнике» для спокойствия души и нервов сразу же после первого ночного
Часов в шесть вечера, когда мы с женой только-только сели ужинать, в дверь затрезвонили. Причём — нагло, требовательно, беспрерывно. «Ну вот и началось!» — с каким-то даже удовлетворением подумал я и пошёл открывать. Но, признаюсь, я всё же думал, что Сыскунов ограничится словесно-ругательным поносом, поэтому про «Шок» совершенно забыл и дверь сразу распахнул настежь. Надо было видеть багрянец гнева на мясистых щеках соседа и яркость молний, сверкающих в его свиных глазках! От него даже жаром полыхнуло. Но не успел я подивиться такому накалу ярости, как в лицо мне влепился ком смятого плакатика, следом хлынул на меня поток густой брани и угроз («Я тебя урою, гад! Я тебе башку щас оторву, урод!! Я тебя, сука, по стене размажу!!!»). Я даже растерялся на миг: Сыскунов вообще-то был молчуном, и я его голос даже толком никогда не слышал (на суде, практически, впервые), так что от нежданного его и такого энергичного красноречия я прямо-таки обалдел.
Но сцена продолжала развиваться и полниться экспрессией. Сыскунов не раздумывая тут же тотально нарушил статью 139 УК «Нарушение неприкосновенности жилища»:
Боров этот вломился в мою прихожую, на мою территорию и попытался натурально въехать мне своим волосатым кулаком в лицо. А у меня, надо сказать, есть очень скверное качество: я почему-то не люблю, когда меня бьют по лицу. Особенно — какие-то торгаши вонючие. Короче, я каким-то чудом отступил-отклонился и не доставил ему такого удовольствия. Тут из кухни выскочила моя супружница и с ходу включила сирену голоса:
— А ну во-о-он из нашей квартиры!!! Пошёл во-о-он, негодяй!!!
Сыскунов на миг было опешил-отступил, вышагнул обратно в общий коридор, но ярость в жирной душе его ещё клокотала на полную мощь, он опять напружинился-собрался и пошёл на нас уже на обоих в атаку. Здесь стоит упомянуть, что Сыскунов был почти на голову выше меня и в плечах гораздо пошире. В сей чреватый последствиями момент я вспомнил о «Шоке», схватил баллончик с полки, направил в сторону взбесившегося хама и нажал спусковой клапан. Плотная струя ударила его в грудь. Я хотел прицелиться получше и оросить ему освежающим газом багровую морду, но он уже отскочил от нашей двери. В этот миг послышался в коридоре голос-вскрик Ульяновой:
— Тимоша! Что там происходит?! Что они с тобой сделали?! Сволочи!! Бандиты!!!
Я захлопнул дверь и, тяжело дыша, уставился на свою Татьяну. Та тёрла кулаками глаза.
— Ты что, плачешь, что ли? — поразился я.
— Глаза щиплет!
Я и сам ощутил лёгкую резь в глазах — часть газового облачка осталась-застряла в нашей прихожей. Но — странное дело: судя по инструкции к баллончику, мы с женой должны были просто истекать слезами и корчиться от боли. Однако ж глаза только слегка пощипывало, и слёзы текли довольно скупо. Я повертел баллончик, почитал надписи: тьфу, срок годности его истёк уже два года назад… Ни хрена себе — самозащита!
— Может, милицию вызовем? — предложил я и тут же сам устыдился своего предложения.
Мы ещё минут пять-десять пообсуждали в прихожей с женой дурацкую сцену плакатной битвы, перспективу наших отношений с больными соседями-захватчиками и только отправились на кухню к остывающему ужину, как в дверь опять позвонили. Ну вот, подумалось, и вторая серия! Татьяна кинулась к входной двери, глянула в глазок, а я на всякий пожарный снова приготовил газовый баллончик. Но жена от двери сообщила растерянно:
— Милиция!
— Вот и хорошо! Открывай! — бодро приказал я, но баллончик с глаз убрал.
Вошли три служителя порядка — капитан и два сержанта. Представились. И тут же приступили к допросу, составлению протоколов. Вызвал их, оказывается, Сыскунов, сообщив, что-де на его супругу напали в коридоре взбесившиеся соседи и чуть не убили отравляющим газом…
Судя по скупым и каким-то укоризненным сведениям милиционеров, хозяйка 82-й лежала чуть ли не без сознания, лицо её было обожжено до красноты, глаза ослепли от слезотечения, дыхание затруднено и т. д., и т. п., и пр. Там, за стенкой, оказывается, уже суетится целая бригада «скорой помощи». Мы с Таней тихо обалдевали. Я вытащил и отдал по требованию ментов баллончик — они его реквизировали. Все наши сбивчивые объяснения-доводы выслушивались служителями порядка весьма снисходительно и с понимающей усмешкой…
Естественным следствием «плакатно-газово-коридорной» битвы стало то, что на следующий день я отправил в почтовом конверте в райсуд новое заявление:
А неестественным следствием той же битвы стала очередная моя промашка, которая позже вышла мне боком. Поэтому, забегая вперёд, спешу дать очень важный ДОБРЫЙ СОВЕТ:
Здесь промедление если уж если не смерти, то поражению точно подобно.
Я, увы, догадался составить заявление на имя начальника райотдела милиции только спустя десять драгоценных дней. Мне удалось попасть на приём к начальнику РОВД, он внимательно меня выслушал, заяву почитал, вызвал какого-то подчинённого, распорядился разобраться «по существу», и потом мы ещё довольно мило поговорили с полковником о литературе, кризисе детективного жанра и засилье на страницах современной прозы порнографии и секса.
Просвещённый полковник, видимо, и сам не знал, что к тому времени подробная «телега» Ульяновых-Сыскуно-вых, которую они доставили в милицию на следующее же утро после коридорной баталии, была уже с соответствующими сопроводиловками-комментариями препровождена в мировой суд. Делу был дан ход. Роль потерпевших уже была закреплена за нашими соседями, мне же осталась-досталась зловещая роль подсудимого-ответчика. Участковый старлей вызвал меня (через десять дней!), чтобы я в своей бумаге шапку «Заявление» почему-то заменил на «Жалобу» и обещал дослать её вдогонку к сыскуновским бумагам в суд — может, дескать, и сыграет какую-нибудь роль.
Между тем, меня вызвали в районный суд в связи с моим иском по перегородке. Каково же было моё, если можно так выразиться, обрадованное изумление, когда выяснилось, что дело попало к судье Чабрецовой, той самой, при участии которой и начиналась вся эта судебно-исковая эпопея в марте 1999-го. Людмила Васильевна была искренне удивлена, что решение её, вынесенное 3,5 года назад, так до сих пор и не исполнено. Она попросила принести ещё недостающие бумаги (документы на нашу квартиру зачем-то и второй экземпляр заявления, о котором я опять забыл), после чего назначила рассмотрение дела на 15 декабря.
В этот день Ульянова не явилась, а прислала вместо себя объяснительную, что мол мама у неё шибко болеет и времени на суды у примерной дочери вовсе нет.
Перенесли заседание на 23 декабря. И снова — облом: Сыскунов притащил справку почему-то из военного госпиталя, что его супружница Ульянова болеет якобы бронхитом.
А 12 февраля (уж срок так срок дали для выздоровления!) ответчица не соизволила придти уже без всяких пояснений: дескать, да пошли вы все с вашими исками и судами!
Заседание тем не менее наконец-то состоялось, было непродолжительным, а вердикт кратким и недвусмысленным, как эхо суда четырёхгодичной давности: убрать-снести все перегородки в общем коридоре и привести его в прежнее состояние.
Ульянова, естественно, подала кассационную жалобу в областной суд, в которой, в частности, плела:
Из районного суда я тут же получил копию этой цидули и предложение-совет подать в письменном виде возражения, что я, не мешкая, и сделал.
Областной суд рассмотрел кассацию Ульяновой 2-го апреля, отклонил её и оставил решение райсуда в силе. Сама Тамара Моисеевна на это последнее — «перегородочное» — судебное заседание явиться также не соизволила. Как потом выяснилось, силы свои она берегла теперь для другого суда.
Суда — мирового, «газового».
Напомню для начала тем, кто забыл, и сообщу тем, кто не знал, что Закон «О мировых судьях в Российской Федерации» был принят в ноябре 1998 года. Это событие как бы возвратило нас к правовым традициям России второй половины XIX века, когда в результате судебной реформы возникли мировые суды, каковые, по выражению тогдашнего министра юстиции Замятнина, должны были стать
В словаре Даля термина-понятия «мировой суд» я не нашёл, а у Ожегова пояснение дано такое — дореволюционный суд для разбора мелких гражданских и уголовных дел. И в нынешнем — XXI-м — веке мировому суду тоже спихнули всю «мелочь»: имущественные споры по искам до пятисот минимальных размеров оплаты труда, расторжение брака, назначение алиментов, административные нарушения, трудовые споры, дорожно-транспортные дела, прочее в том же духе и наконец уголовные дела со сроком наказания до 3-х лет лишения свободы — клевета, оскорбления, побои, мелкое хулиганство…
Понятно, что термин это произошёл от слов «мир», «мирить» и главная задача-функция мирового суда — постараться не довести дело до приговора, а как можно быстрее покончить его полюбовно, примирением истцов-ответчиков.
Аккурат 2-го апреля, когда областной суд окончательно порушил чаяния Ульяновых-Сыскуновых, пытавшихся узаконить беззаконное присвоение общего коридора, получил я повестку от мирового судьи Фоминой с предложением явиться к ней через день «на беседу».
Что ж, почему бы и не побеседовать с умной женщиной. Если она, конечно, умная. Тем более, что к приглашению была приложена копия совершенно несуразной бумажки, подписанной гражданкой Ульяновой, под названием —
Орфографию и пунктуацию в этом манускрипте я, поелику возможно, поправил, но всю бредовую суть оставил в истинной её красе. И поспешил в суд — надо же и ему разъяснить нелепость фантазий-обвинений моей «отравленной» соседки.
Кроме мирового судьи Фоминой (крепко сбитой коренастой женщины забальзаковского возраста с рыжим перманентом и с печатью неудачной личной жизни на крепко оштукатуренном лице) я застал в её кабинете и чудесным образом выздоровевшую гражданку Ульянову. «Беседа» наша уже вскоре начала принимать довольно странный характер. Тамара Моисеевна живописала Татьяне Карповне (судье) о том, какой я злой человек, какой я злобный писатель, как я всех не люблю, ненавижу, всем завидую и беспричинно злобствую…
Фомина сочувственно кивала головой и с сожалением на меня поглядывала.
Дали-предоставили слово и мне, но тут же выяснилось, что о злополучных перегородках речь вести нельзя, так как они, якобы, никакого отношения к столкновению-ссоре не имеют, с ними разбирался федеральный (то есть районный) суд, а у нас здесь главное — баллончик с газом и «пшик» из него в лицо несчастной Тамаре Моисеевне… Понятно, что я пытался спорить-протестовать, пробовал убедить женщину в перманенте, что «пшик» из баллончика (и совсем не в лицо, и совсем не на Тамару Моисеевну!) — это следствие изнурительной перегородочной битвы, давил-нажимал на логику и здравый смысл… Бес-по-лез-но!
После этого судья приступила к главной своей обязанности: она (обращаясь почему-то только ко мне) предложила враждующим сторонам примириться, а для этого я должен был ни много ни мало попросить прощения у своей милой соседки и пообещать клятвенно, что больше никогда с нею ссор затевать не буду…
Естественно, от примирительных объятий-поцелуев с Ульяновой я решительно отказался и, нарушая табу, заверил во всеуслышание, что если она, Тамара Моисеевна, надеется таким путём сохранить свои сволочные (это было про себя произнесено) перегородки, она шибко ошибается. На том и расстались. Пока. До заседания суда, которое было назначено на 11-е апреля.
Между прочим, о моём встречном иске-заявлении, которое в суд должна была переправить милиция, судья Фомина даже и не заикнулась. Не мешкая, я побежал искать его следы. Выяснилось, что цидуля моя дошла и находится у Фоминой, но, как мне подсказали в канцелярии, надо ещё составить две цидули: заявление о рассмотрении этого моего заявления и возражения на жалобу Ульяновой. Что я и сделал.
Второй документ получился-выглядел, на мой взгляд, ещё более убедительным:
Но 11-го апреля быстро выяснилось, что мои «петиции» нравятся далеко не всем. К примеру, той же судье Фоминой.
Она тут же безапелляционно и напрочь, причём без особых объяснений, отклонила просьбу о рассмотрении моего встречного заявления, а в моих «возражениях» ей жутко не понравилась просьба-предложение «о привлечении гр. Ульяновой к уголовной ответственности за клевету и оскорбления», и она (судья) пригрозила и эту бумагу завернуть, если я не дополню её доброй фразой: дескать, от судебного преследования гр. Ульяновой за клевету я отказываюсь…
Увы, я поддался на давление — написал-дополнил. И здесь сам собой вызрел ДОБРЫЙ СОВЕТ:
На этом, первом, заседании появился и молодой шустрый парнишка, оказавшийся новым адвокатом истицы. Скорее всего, для него (свидетели — моя жена, Сыскунов и капитан милиции Первушкин — ждали вызова в коридоре) были повторены все обстоятельства дела, а затем зачитаны протоколы, заявление и справка Ульяновой из станции скорой медицинской помощи. Она, эта справка, была весьма прикольной: выдана почему-то только 25 ноября (на третий день после инцидента) и значилось в ней, что прибывший по вызову врач обнаружил у гражданки Ульяновой покраснение кожи и слезотечение, что могло быть «реакцией на неизвестное аэрозольное вещество» и следом был вписан диагноз:
Что касается протоколов, то я с удовлетворением отметил, что в милицейском протоколе изъятия у меня газового баллончика чётко отмечено-зафиксировано: срок его годности давно истёк. И в бумаге из экспертно-криминалистического управления вполне справедливо утверждалось:
Да и заключение в акте судебно-медицинской экспертизы, которую Ульянова прошла почему-то только на 6-й день после злополучного «пшика», на взгляд любого здравомыслящего человека, свидетельствовало вполне в мою пользу.
Помимо этого имелась ещё и странная справка из какого-то опять госпиталя, будто Ульянова амбулаторно лечилась у них с 27 ноября по 3 декабря всё от того же «остеохондроза» (который, как известно, возникает от малоподвижного образа жизни, а совсем не от воздействия каких-либо газов).
Зачитав все эти бумажки-документы, Татьяна Карповна вызвала по очереди наших свидетелей, выслушала их, затем ещё раз предложила мне помириться с милейшей Тамарой Моисеевной (попросить прощения), выслушав мой категоричный отказ, она как бы тяжело вздохнула и назначила новое судилище на 23 апреля, при этом (я сначала ушам своим не поверил!) приказала мне принести-предъявить суду характеристики на меня от… Союза писателей и от соседей.
Мама миа! Вот оказывается до какого школьничества придётся дойти-опуститься…
Лёгким утешением этого судебно-фарсового дня стало то, что в почтовом ящике я обнаружил конверт со штампом подразделения судебных приставов и вполне замечательной бумагой.
Ну вот, преждевременно подумалось, есть, есть правда на земле!..
Однако ж, не будем торопиться и покончим с мировым судом.
Понятно, что характеристики на меня, как водится, пришлось писать-сочинять мне же самому. Соседи из 84-й и 156-й квартир, а также наш барановский литвождь подписи свои поставили с охотой: искренне соглашаясь, с одной стороны, со всем, что там было написано, а с другой, из благодарности ко мне, что не заставил, не упросил их писать эти бумаги самолично. А характеристики, надо признать, получились довольно симпатичные. Судья Фомина зачитала их вслух, узнав сама при этом и сообщив участникам процесса, что я «интеллигентный, образованный человек, известный писатель и журналист», что я «вежлив и предупредителен с соседями», что я «веду здоровый образ жизни», что у меня «хорошие семейные отношения с женой» и что у меня, наконец, есть «яркая положительная черта — стремление к справедливости»… Это — соседи.
А председатель писательской организации, в свою очередь, разъяснил суду, что член Союза писателей России Наседкин —
А далее Сан Саныч, наш писпредседатель, уже самолично добавил от себя, что
К характеристикам была и приложена вырезка из свежего номера местной газеты, где на всю полосу красовался обо мне ну очень «медовый» очерк к грядущему буквально через два дня моему 50-летию. И очерк юбилейный был с выражением зачитан Татьяной Карповной. Правда, порой она делала неправильные, совершенно немыслимые ударения в словах, но общего впечатления, думаю, это не испортило.
И действительно, надо признать, характеристики (и особенно очерк) произвели на суд и противную сторону сильное впечатление. Взгляд судьи Фоминой явно потеплел и даже наполнился, как мне показалось, каким-то оттенком-блеском уважения ко мне, а адвокат дьявола… (тьфу, я хотел сказать — Ульяновой) тут же с жаром запротестовал против приобщения их к материалам суда, по какой такой причине я, признаться, так и не уразумел. Однако ж Татьяна Карповна характеристики-очерки к делу приобщила и тут же добавила ложку то ли мёда, то ли дёгтя: зачитала вслух две справки — из наркологического и психдиспансера. Неприятно, конечно, что такие справки, да ещё за твоей спиной на тебя запрашивают, но хорошо хоть и даже славно узнать, что ты, оказывается, в этих мрачных заведениях на учёте не стоишь…
И на том спасибо!
На данной ноте судилище в тот день и закончилось, ибо адвокат истицы, видимо, опасаясь благоприятного воздействия на суд моих характеристик и справок, а также явно желая потянуть время, настойчиво попросил пригласить в суд ещё одного ну очень важного свидетеля — врачиху «скорой помощи», спасшей его пациентку в тот злополучный вечер от «газовой смерти».
Через две недели, 7 мая, свидетельница Захаркина (молодая женщина), почему-то страшно волнуясь аж до
Показаниям свидетельницы, отлично помнящей подробности вызова и состояние «лающей» пациентки целых пять с половиной месяцев, цены бы не было, но ведь вот в чём закавыка: на мои уточняющие вопросы — какого числа это произошло и какие вызовы (а их, по её словам, бывает не менее 15-20 за смену), каких пациентов того дня она ещё запомнила? — ужасно нервничающая молодая женщина ответить не смогла…
Что-то с памятью её стало!
Я сидел, почти не слушая адвоката, что-то вещавшего следом, и размышлял о том, во сколько же обошлась Ульяновой избирательность памяти этой симпатичной и, судя по пылающему лицу, ещё не совсем потерявшей совесть женщины…
Когда мне было предоставлено последнее слово, я, по моему разумению, очень убедительно, логично и победоносно объяснил, что дело яснее ясного: все свидетельские показания можно трактовать 50 на 50 — и в пользу истицы, и в пользу ответчика, но следует учесть, что у Ульяновой в наличии есть только всякие сомнительные справки, а у меня — факты, факты, одни только факты.
Оглашение вердикта было назначено на 12 мая. Дело это — составление приговора — как оказалось, серьёзное, требует подготовки, размышлений, вероятно, консультаций, ну и, не исключено, уточнений о размерах всяких премиальных и прочих тонких материй…
Само собой, это всего лишь мои догадки-предположения. Признаюсь (хотя мне стыдно в этом признаваться!), на оглашение приговора я шёл в бодром настроении, уверенный почти на все сто в своей победе. Поэтому хочу для таких же наивных людей дать очередной ДОБРЫЙ СОВЕТ:
У меня тонус при выслушивании «моего» приговора начал понижаться очень скоро и к финалу-заключению достиг минусовой отметки. Думаю, в первую очередь для тех счастливчиков, кто никогда не бывал в роли обвиняемого, стоит процитировать-представить здесь хотя бы шапку и заключительную часть этого довольно специфического и в чём-то очень и очень гнетущего документа из судебно-криминального мира.
(Далее пересказываются довольно подробно показания-версии всех участников процесса и следует вывод)
Своего лица в сей момент я, естественно, не видел, а физии «потерпевшей» и её адвоката описывать не хочу.
И так понятно.
Возвращаясь из здания суда домой, я, чуть переварив-преодолев гадостное настроение, вспомнил наконец добрый совет, который уже давно давали мне знающие в судебных тяжбах толк люди, и спешу дать-подарить его вам. ДОБРЫЙ СОВЕТ:
Господи, да ведь у меня есть приятель-поэт, жена которого не просто адвокат, а занимает должность заведующей юридической консультацией. Созвонились-встретились. Увы, дружба дружбой, а дело делом: за ознакомление с материалами дела требовалось заплатить пятьсот рублей, да за участие в процессе минимум тысячу. Денег в наличии у меня не имелось. А моё вполне резонное предложение об уплате адвокатского гонорара после победы в процессе — отклика-сочувствия не вызвало: плата только вперёд. Впрочем, супруга приятеля-поэта всё же бесплатно посмотрела мою апелляционную жалобу и бесплатно же внесла в неё кой-какие коррективы. Я и за это был бесконечно благодарен.
Апелляция моя вообще, опять же на мой взгляд (да и приятелевой жены-адвоката), получилась доказательной и убедительной. Перечитывая её, я опять начал слышать победные литавры и фанфары. Ну посудите сами!
Упомянутые здесь статьи УПК и УК стоит для наглядности процитировать или хотя бы привести их заглавия.
Итак, сию апелляцию отнёс я в тот же мировой суд (именно таков порядок) 20-го мая, а разбор её в районном суде был назначен аж на 7 июля — 48 дней спустя. И как тут не привести, не процитировать ещё одну статеечку УПК РФ — 362:
Рассмотрение уголовного дела в апелляционном порядке должно быть начато не позднее 14 суток со дня поступления апелляционных жалобы или представления.
Но прежде чем сообщить, какое впечатление моя убойная апелляция произвела на столь флегматичного федерального судью, поведаю о том, какой очень даже пикантный «сюрпрайз» случился в нашем соседско-коридорном мирке.
В начале июня, 6-го, утром, когда я был дома один, в дверь позвонили. Открыл. И, образно говоря, чуть медленно не сполз по стене — Тимофей Сыскунов! Причём, даже не Тимофей, а — Тимоша: тихий, скромный и даже потупившийся от смущения. Одним словом, как я вскоре понял-разобрался — это был Тимофей, уже заплативший 500 рублей так называемого исполнительного сбора и получивший два извещения о штрафе за неисполнение решения суда о сносе перегородок (об этом речь у нас впереди), к тому же это был Тимофей, ознакомившийся с текстом моей апелляции по «уголовно-газовому» делу и получивший от супружницы соответствующие инструкции-указания.
Итак, выяснилось, что Ульяновы-Сыскуновы не прочь заключить мировое соглашение. Полюбовно и взаимовыгодно. С их точки зрения. Суть их предложения, озвученная тихим Тимошей, заключалась в следующем: я пишу заяву судебным приставам-исполнителям, мол, насчёт перегородок больше претензий у меня нет и пусть они от хозяев 82-й квартиры отстанут напрочь…
Ну и, конечно, заберу назад мою апелляцию, и мы похерим наше с ним «побойно-газовое» дело тоже раз и навсегда.
— А как же быть со штрафом в 25 МРОТ? — решил уточнить я.
— Да никак! — всхохотнул Сыскунов. — Мы же вот не исполняем решение суда о сносе перегородок, так и ты не исполняй решение о штрафе… Делов-то!
— Нет, Тимофей Борисович, — твёрдо заявил я, — я так не умею делать и не хочу. Давайте поступим следующим образом: вы напишете ходатайство в районный суд, чтобы отменили приговор насчёт штрафа в связи с примирением сторон, а я тут же отзываю исполнительный лист насчёт перегородок. Идёт?
Тимофей Борисыч напряг все свои полторы (или сколько их там у него) извилины, начал думать. Надумал:
— Но как же так, а? Я вон и на адвоката потратился, уже пятьсот рублей приставше заплатил, два штрафа она уже нам выписала… А ты, выходит, вообще затраты не понесёшь?!
Видя, что процесс затягивается, я предложил:
— Тимофей, я тут могу срочно в Москву по делам уехать, так что на всякий случай я прямо сейчас официальную бумагу составлю, чтобы в случае чего без меня вопрос решился, вы с Тамарой Моисеевной ещё раз всё обмозгуйте и — примите окончательное решение.
Я быстренько запустил комп, вызвал Word и набрал-распечатал следующее:
Тимоша, озадаченный, взял бумагу и ушёл…
Ладно, не буду затягивать моё скорбное повествование. Увы, гражданка Ульянова своей ненависти и озлобленности на меня преодолеть-побороть так и не смогла — очень уж ей возжелалось наказать меня рублём (по её понятиям — страшнее наказания и нет!). Видать, убедила она своего Сыскуна, что опять они сумеют закон обойти, приставов умаслить и останутся при своём интересе, то бишь — при своих перегородках.
Итак, 7 июля райсуд оставил кособокое решение мирового суда в силе, а 29 июля и областной суд (ведь хватило же у меня сил и на него!) подтвердил неуклонное желание демократического государства совершенно предвзято ограбить бедного российского писателя на две с половиной тыщи рублей в свою пользу.
Бог им судья!
Судебный пристав-исполнитель Веретёнкина возбудила (словцо-то какое!) исполнительное производство 10 апреля о сносе перегородок и дала гражданке Ульяновой 5 (пять) дней на исполнение решения суда.
Другой бы на моём месте тут же заказал большой торт и закупил шампанское, готовясь числа 15-16 в светлый апрельский день спрыснуть торжество виктории, однако ж опыта горького мне было не занимать — так что с тортом и праздничным вином я торопиться не стал.
Тем более, что 14 числа лично познакомился с Веретёнкиной Оксаной Анатольевной, специально приехав для этого в приставскую контору. Посмотрел я на неё (Веретёнкину) и вздохнул невольно: м-да-а-а — тинэйджер какой-то, а не грозный пристав-исполнитель! Щупленькая девочка лет 20-ти пыталась делать мордашку солидной и решительной, но получалось это у неё весьма комично. Впрочем, как говорится, дарёному коню… Вернее — жеребёнку…
Оксана Анатольевна сообщила мне, что уже побывал у неё Сыскунов, тужился разжалобить хворями-болезнями супруги, но она, Оксана Анатольевна, давлению не поддалась, выправила на его супружницу бумагу о выплате исполнительного сбора в размере 5 МРОТ и строго-настрого приказала перегородки снести…
Я взбодрился и уточнил:
— Значит, завтра последний для них срок?
— Нет, — огорошила меня Оксаночка, — я продлила срок до 5 мая…
Что? Как? Почему? В связи с чем? Для чего? Дайте ответ!.. Не дала ответа.
Прямо гоголевщина какая-то!
Ульяновы-Сыскуновы тянули время, сопротивлялись и месяц, и второй, и третий…
Как уже упоминалось, Веретёнкина исправно приходила в наш коридор, составляла акты о неисполнении решения суда, выносила постановления о наложении штрафа сначала на два МРОТ (200 руб.), потом на четыре (400), пригрозила выписать и на восемь… Правда, как впоследствии выяснилось, Сыскунов, в соответствии со своими убеждениями, и не думал эти штрафы платить! Казалось бы, девочка-пристав поступала решительно и карательно, но тут самое время и место привести-процитировать ещё ряд статей из замечательного «Федерального закона об исполнительном производстве», принятого 21 июля 1997 г.:
Как видим, судебный пристав-исполнитель Веретёнкина действовала не так уж жёстко и оперативно, как это регламентировал замечательный закон.
Я даже пробовал уговорить её привлечь упорных перегородочных хозяев, согласно статье 85 (ч. 3), «к административной или уголовной ответственности» или хотя бы заработать себе побольше премиальных, налагая не смехотворные штрафы, увы, просьбы-предложения мои пропали втуне. Более того, когда Ульяновы-Сыскуновы всё же поддались-дрогнули, Оксана Анатольевна и вовсе повела себя, мягко говоря, неадекватно.
А дело было так. Перед очередным визитом приставши в наш коридор хозяева 82-й внутреннюю кирпичную перегородку разобрали, но на её место поставили деревянную из ДСП (как потом объясняли — для сохранения складированного имущества), металлическую перегородку наконец-таки сняли и прислонили тут же к стене. Веретёнкина тут же составила акт, будто решение суда исполнено. Я, естественно, в графе акта «Заявления и замечания» выразил своё несогласие. А когда через несколько дней вдруг узнал из присланной по почте бумаге, что дело закрыто, написал-составил заявление на имя старшего судебного пристава, из которого ста нут ясны все подробности:
Увы, все мои жалобы и «категорические просьбы» пропали втуне.
Мало того, ровно через две недели после того, как дело о сносе перегородок было окончательно областным судом похерено-закрыто (мол, решение райсуда благополучно исполнено), и металлическая перегородка Ульяновых-Сыскуновых стояла незыблемо и вековечно на прежнем месте, я получил «Постановление о возбуждении исполнительного производства» по поводу сдирания с меня штрафа в 25 МРОТ за пресловутые «побои». Так как я твёрдо решил (памятуя советы моего наставника Сыскунова!) штраф из принципа не платить, а в крайнем случае, в соответствии с пунктом 5-м статьи 46-й УК, подвергнуться аресту или исправительным работам, то и намеревался смачно плюнуть на бумажку с гербовой печатью, пока не взглянул на подпись-фамилию судебного пристава-исполнителя…
Никогда не догадаетесь, кто это оказался. ВЕРЕТЁНКИНА ОКСАНА АНАТОЛЬЕВНА — вот кто!
Я действительно смачно плюнул, но не на гербовую печать, а просто на пол. Затем собрал по сусекам и добрым знакомым две с половиной тыщи рублей, пошёл, уплатил злополучный штраф, после чего позвонил по телефону в газету бесплатных объявлений и продиктовал:
— Меняю однокомнатную квартиру улучшенной планировки в центре города…
Признаюсь, когда я это диктовал-произносил, мне с трудом удавалось сдерживать слёзы: с этой уютной квартирой, которую получил я как молодой специалист 20 лет назад, была связана значительная и самая лучшая часть моей жизни…
Через месяц мы жили в старом доме, в квартире, требующей капитального ремонта, но зато — вдали от Ульяновых-Сыскуновых!
Это ли не счастье, а?
Уже на новой старой (вот таков оксюморон!) квартире сформулировал я окончательно главный свой (подсказанный В. И. Далем) ДОБРЫЙ СОВЕТ:
Я, конечно же, прошу прощения за такой упаднический пессимизм. Но, думаю, меня понять можно.
Оставалось за наших честных, неподкупных и высокопрофессиональных служителей Фемиды, всех этих чугуновых-милосердовых-фоминых только порадоваться.
Флаг им в руки!
В конце этой грустной истории, думаю, целесообразно ещё раз привести-напомнить все ДОБРЫЕ СОВЕТЫ, которые могут помочь людям, впервые попавшим в судебные коридоры.
Итак:
- Пишите-составляйте заявления (исковые, по инстанциям) строго, деловито, лаконично: с первых же строк только суть, ссылка на закон и — никакой лирики.
- Каждое заявление по инстанциям необходимо представлять в двух экземплярах и обязательно требовать, чтобы на втором экземпляре чиновник или секретарша, принимающие заявление, указали дату, номер регистрации, телефон канцелярии и расписались. С этого второго экземпляра, который остаётся у заявителя, желательно сделать и две-три ксерокопии — пригодится.
- Не надо индифферентно ждать вестей-ответов от инстанций, в которые вы обратились за помощью, следует настойчиво, хотя бы по телефону, требовать оперативного ответа.
- На соседей, ущемивших ваши права, иск в суд подавайте только сами: никакая администрация, никакая чиновничья шалупонь не способна отстаивать ваши попранные, ущемлённые права лучше, убеждённее и настойчивее вас самих.
- Иск в суд лучше подавать лично: судья сразу же укажет на недостатки-просчёты (если они есть) вашего заявления, да к тому же всегда можно, предварительно собрав сведения, дождаться дежурства судьи, пользующегося достойной репутацией, что повышает вероятность справедливого решения.
- Исковое заявление, а также все прилагаемые документы следует подавать не менее чем в двух и более (по числу участников процесса) экземплярах.
- Если хитроумный ответчик упорно не является в суд: по крайней мере, уже на втором сорванном по этой причине заседании напомните мягкотелому или забывчивому судье о существовании главы 22-й ГПК вообще и статьи 233-й в частности и настойчиво подчеркните, что-де вы согласны на «рассмотрение дела в порядке заочного производства» и «в отсутствии ответчика».
- Никогда не ждите, что судебный пристав-исполнитель сам и добровольно кинется немедленно исполнять в соответствии со статьёй 9-й «Закона об исполнительном производстве» свои прямые обязанности: подтолкните его, потормошите, заставьте это сделать.
- Если решение суда по сносу незаконно возведённой перегородки (забора, гаража, сарая и т. п.) не исполняется в должный срок, истец вправе самолично его исполнить, если у него хватит на это характера и сил.
- Начиная обход контор, учреждений и организаций в поисках защиты и справедливости, составьте список-схему и строго соблюдайте иерархический порядок (снизу вверх, не стараясь перемахивать ступеньки), а иначе — только время и нервы зря потратите.
- Не задумываясь, подавайте в случае необходимости и при уверенности в своей правоте заявления, пишите жалобы, не бойтесь прослыть кляузниками. Ярлыки кляузников и сутяг навешивают на нас те самые чиновники всех мастей, специализаций и рангов, которых раньше называли бюрократами, а теперь, в духе времени и без всяких эвфемизмов вполне можно назвать — «чиновничьей шалупонью». Это именно чиновничья шалупонь, оберегая своё безделье, свои высокие оклады и побочные доходы, обзывают кляузниками тех людей, которые пытаются заставить их работать и не брать взяток… Плюйте на их мнение, вот и всё!
- В конфликтной ситуации с участием милиции, которую вызвали ваши «оппоненты», немедленно, в свою очередь, спешите в милицию с заявлением.
- Ни в коем случае нельзя поддаваться прессингу судьи, отказывающего принять к рассмотрению ваши законные заявления и/или заставляющего менять-искажать их суть; тут же потребуйте письменного обоснования в отказе и немедленно обращайтесь в вышестоящие судейские инстанции, а ещё лучше — в прокуратуру. С первых же шагов судебного действа поддавшись необоснованному давлению суда или противной стороны, вы тут незамедлительно начнёте проигрывать процесс морально, а затем, можно не сомневаться, проиграете и фактически.
- До самого момента оглашения вердикта ни в коем случае нельзя быть уверенным в победе: тогда, если решение суда будет в вашу пользу, вы испытаете радость вдвойне, а если услышите из уст судьи, что проиграли — горечь и обида уже не будут такими острыми.
- Угодив в судебный процесс — и особенно в уголовный, и особенно в качестве обвиняемого! — не поскупитесь на опытного адвоката. Во-первых, защитник-профессионал вот именно профессионально будет защищать вас, проследит за соблюдением законности всех этапов процесса и проверит достоверность документов и свидетельств; а во-вторых, судья будет совершенно по-другому, можно сказать, уважительнее и ответственнее и не так предвзято относиться к вам.
- Никогда и ни при каких обстоятельствах не судитесь с нуворишами-новорашами — себе дороже станет!
Чеховская «Скучная история», когда прочёл впервые 45 лет назад, конечно, не произвела на меня и сотой доли того впечатления, каковое производит сейчас, когда я сравнялся возрастом с главным героем.
А тогда, в 17 лет, меня лишь поразило, что он, главный герой, — мой полный тёзка, тоже Николай Степанович. Фамилия его в повести не упоминается, вернее, зашифровывается словцом-определением «такой-то», так что и я в этих вот своих записках тоже буду так себя именовать.
Не знаю, может, я подсознательно к этому стремился, хотя вряд ли, но судьба моя сложилась-сформировалась так, что текст чеховской повести по прошествии бездны лет начал перекликаться с моей жизненной повестью, так сказать, цитировать её. Или, наоборот, моя цитирует чеховскую. Так что ничего удивительного, что я теперь то и дело перечитываю её как собственный дневник.
Практически это и обо мне! Разве что официальный устаревший чин тайный советник надо поменять на нынешний неофициальный титул «литературный генерал», учёного на писателя, а Пирогова, Кавелина и Некрасова на Леонова, Астафьева и Рождественского…
Правда, в отличие от того Николая Степановича, я не профессор-медик, а профессор-литератор — преподаю в Литературном институте, автор нескольких романов (два-три из которых неизменно входят в списки «классических» произведений XX века, переведены на многие языки), главный редактор «толстого» журнала, секретарь правления Союза писателей России…
И ещё я разнюсь с замшелым моим тёзкой из XIX века, который сам себя называет стариком, портретами. У меня, слава Богу, в мои 62 года нет ни лысины (так, еле заметная проплешина и даже седины чуть-чуть), ни хронического
А впрочем, может быть, я уже излишне хорохорюсь и бодрюсь? Надо признать, в последние года два я очень сильно сдал, — с тех пор, как формально стал пенсионером. Я почувствовал вдруг безмерную внутреннюю усталость (тому были другие причины — но о них потом), стал безобразно много пить, перестал поддерживать форму, утратил наслаждение движением. А ведь ещё года два-три тому я на даче то и дело наматывал по 15-20 километров в день на своём скоростном велосипеде «Stels», зимой регулярно катался на лыжах, по утрам делал зарядку и принимал контрастный душ…
Куда всё делось?!
Но всё равно и сейчас ещё в свои лучшие трезвые дни я держу себя молодцом, быть стариком не соглашаюсь. Я хорошо знаком с вечно молодым «пастухом» Зельдиным и когда при встречах пожимаю его крепкую руку или, тем более, когда вижу, как он поёт и танцует в ж и в у ю, всегда думаю: «Господи, а я ведь моложе его на тридцать с лишним лет!»
Действительно, ну разве можно в шестьдесят два записываться в старики?! Меня вот это сейчас более всего и поражает в «Скучной истории»: Чехову было в момент её создания менее 30, основному прототипу героя, профессору Бабухину, — немногим за 50… Чего уж было так специально старить Николая Степановича, вернее, подчёркивать его именно старческую дряхлость?! Конечно, профессор чем-то сильно болен и предполагает через полгода вовсе уйти в мир иной, но смертельная болезнь и старческая возрастная дряхлость — вещи-понятия всё же разные. И ведь как достоверно и убедительно молодой Чехов передал мысли, ощущения, состояние старого, уставшего от жизни человека! Это подтверждали и читатели-ровесники главного героя вроде Плещеева и Льва Толстого…
Но если поразмыслить и сопоставить кой-какие обстоятельства и факты, то удивляться здесь особо нечему. Первое: Чехов, как и положено Писателю (без претенциозной большой буквы здесь не обойтись!), в момент создания произведения, тем более в форме исповедальных з а п и с о к, полностью перевоплотился в своего героя, начал жить его жизнью, чувствовать его чувствами, болеть его болями и болезнями. Иными словами, «Скучную историю» написал не Антон Павлович Чехов, а именно и непреложно сам Николай Степанович
Пытался вспомнить-привести пример из нынешней нашей словесности — на ум приходит разве что «Портрет и вокруг» Маканина да мой роман «Фармацевт». Жанр-приём чрезвычайно трудный и редкий!
(Замечу в скобках, что бывают случаи, когда писатель не создаёт в произведении другого автора, а как бы дублирует самого себя, как, например, Горький в автобиографической трилогии, Гарин-Михайловский в своей тетралогии или нынешний Лимонов почти во всех своих произведениях, и здесь, конечно, не вызывает сомнения тождественность почти полная между автором и автором-героем в главных чертах характера и поступках. Это совсем другой литературный приём, и он сразу понятен-виден любому искушённому читателю.)
Но, возвращаюсь к «Скучной истории», перевоплощение автора в героя — только одна сторона дела. Вторая: Чехов явно принадлежал к тому типу людей, биологический возраст которых намного опережает их возраст календарный. На последних своих портретах (да и по свидетельствам современников) он выглядит намного старше своих сорока с небольшим лет, и, доживи он до 62-х, можно не сомневаться, выглядел бы и ощущал себя глубоким стариком, — в точности, как Николай Степанович. К слову, в самой ранней юности у Чехова в домашнем кругу среди прочих было прозвище Старец и один из многочисленных его псевдонимов в юмористике соответствующий — Юный старец.
И кто ж теперь, кроме Господа Бога, может знать, где здесь следствия, а где причины: то ли Антон Павлович сумел так проникнуться жизнью героя-старика потому, что сам взрослел-старился стремительно (год за два!); то ли он так рано состарился и умер потому, что постоянно внутренней жизнью, сознанием обгонял свой возраст и время? Чехов проживал, вот именно, год за два и в 44 года оставил после себя наследие по значению, да и по объёму не меньше Достоевского (59 лет), Тургенева (64), не говоря уж о Куприне (68) и Бунине (83).
Я же, наоборот, всегда выглядел значительно моложе своих лет. И, к стыду своему, признаюсь, что чрезвычайно этим гордился. Точно в этом есть моя заслуга. Она, заслуга, разве в том, что я сам себя не считал (и не считаю!) стариком, бодрюсь и пыжусь изо всех сил, подтягиваю живот, делаю по утрам зарядку; да ещё и в том, вероятно, что с юности и до недавнего ещё времени был довольно умерен (не по-писательски!) в вине и табаком баловался только в подростковом возрасте.
Но всё же гордиться-чваниться моложавостью мне, писателю, после рассуждений о наследии классиков довольно смешно. Последняя моя книга вышла семь лет назад, к моему 55-летию, и — как отрезало. С тех пор я практически ничего не создал. Мои студенты, самые язвительные, злорадно констатируют: мол, исписался старик! Они меня, несмотря на мою моложавость, конечно же, держат за старика…
А вот бессонница — да-а-а… В этом я
Голова начинает от напряжения болеть, я чертыхаюсь и, закрыв-спрятав текст, с облегчением выхожу погулять по свалкам Всемирной Сети или запускаю «Паука» — раскладываю виртуальный пасьянс. Порой я выключаю компьютер и что-нибудь
Но часа в четыре утра я всё же отрываюсь с красными глазами от монитора или книги, принуждаю себя лечь в постель и худо-бедно засыпаю.
Это — в лучшие ночи. В худшие, я, помаявшись в ночном бессонном одиночестве, достаю из заначки бутылку своего любимого белого мартини, решаю выпить лишь один бокал, но, как правило, увлекаюсь, допиваю бутыль до конца, конечно же, после этого погружаюсь в мучительные сновидения и с тоскливым осознанием, что наутро мне будет скверно…
Кстати уж выскажу здесь крамольную мысль: людям стоило бы спать по 12 часов в сутки. Когда я слышу или читаю, как какой-нибудь недоумок утверждает-пропагандирует, что-де спать надо как можно меньше, мол, на сон уходит часть жизни, и сам он спит по пять-шесть часов, не больше, — я раздражаюсь. Подумаешь, Чехов какой выискался или Менделеев! Да подавляющее большинство людей всё время, свободное от сна, занимаются тем, что губят собственное здоровье и, вот именно, как раз сокращают свою жизнь, а попутно портят-уничтожают окружающую среду-природу. Нет, я твёрдо убеждён: когда человек спит, он, по крайней мере, не мучается сам и не мучает других людей. Сам я, когда изредка, в болезни или от большой усталости, умудряюсь спать подряд часов девять, а то и десять — я счастлив. Какие ясные, какие светлые грёзы снятся в таких долгих дрёмах!..
Часов в шесть закрытую дверь моей комнаты начинает терзать когтями и утробно мявкать наш кот Фарисей. Я лишь переворачиваюсь с боку на бок, осаду выдерживаю. Но вскоре на кухне, которая от меня через стенку, начинают звякать посудой и бубнить жена с дочерью. Я всё же, зарывшись с головой в одеяло, ещё раз умудряюсь задремать и обыкновенно не слышу, как Лера убегает, по привычке опаздывая, на работу.
Около девяти дверь моя тихонько приоткрывается, жена вполголоса спрашивает:
— Ты ещё спишь?
Если я не откликаюсь, она дверь затворяет, при этом ворча:
— Сам же говорил, чтобы в девять будить…
Я на всякий случай ещё раз мысленно пролистываю план дня: в институт сегодня к одиннадцати, в редакцию можно к трём… Спешить некуда. Я позволяю себе ещё полчасика покемарить.
Потом мы сидим с моей Лидией Петровной на кухне, с неохотой пьём чай. Она — потому что уже пила его с Лерой; я — понятно почему. Жена говорит без остановки, хотя я бы с удовольствием посидел в тишине, подумал свои куцые думы.
— Нет, ну ты представляешь, Фарисей опять изодрал диван в гостиной! Нет, надо всё же обрезать ему когти…
Нашему рыжему коту-патриарху уже почти 17 лет. (В книгу Гиннесса пора!) Для нас он давно уже не то что третий ребёнок, он самое родное и близкое существо, так что все эти разговоры про отрезание когтей — пустое сотрясение воздуха.
— Надо его вообще усыпить, — говорю я.
— Ты опять не в духе? — тревожится жена. — Что-нибудь болит?
— Душа болит, — кривлюсь я и решительно отталкиваю чай. — Знаешь, я всё же выпью лучше пива?
Звучит это как вопрос, но мы оба знаем, что это утверждение. Лида морщится, но я достаю из холодильника литровый баллончик «Очаковского», наливаю в кружку, жадно пью. Жена смотрит. Вся её грузная фигура, расплывшееся лицо выражают осуждение. Плевать! Это раньше, когда Лида была
Желая всё же сдуть мой поднимающийся тонус, она сообщает:
— Представляешь, Лера себе ещё и верхнюю губу проткнула, вставила туда кольцо…
— Как же она теперь со своими сусликами целоваться станет? — усмехаюсь я.
Усмешка моя горька. Дочь вроде не дура, пошла по стопам матери в журналистки, устроилась с недавнего времени в «Московский комсомолец», но никак не повзрослеет. Ей уже 28, но по виду она тоже очень даже отстаёт от своего возраста, ссылаясь теперь на то, что в газете ведёт тему тинейджеров. Именно поэтому-де она вся в пирсинге, тату, красит волосы в ярко красный цвет, пьёт пиво прямо из бутылки, курит и исповедует свободную любовь. Как-то в Интернете я наткнулся случайно на её фотографии в стиле «ню»: смотрит спокойно в объектив, позирует… Зачем? А недавно я слышал, как она разговаривала с кем-то по мобильнику: «Ну ты, блин, ваще!.. Твою мать!.. Зашибись!.. Пошёл на хер!..» Я поплотнее прикрыл дверь своей комнаты и включил приёмник погромче. Говорить с ней, особенно в последнее время, невозможно — на любое замечание один ответ: мол, ты, папочка, своих молодых подружек учи…
Слава Богу, Валерия подписывает свои материалы фамилией матери и вообще не афиширует, что она моя дочь. Хоть на это у неё ума хватает.
— Ты в выходные не поедешь со мной на дачу? — спрашивает безнадёжным тоном жена. — Поговорил бы с Димой… Ему нельзя там одному жить — неужели ты не понимаешь?..
Понимать-то я понимаю, да что толку. Дмитрий, сын, ему 25, погибает окончательно. Я это знаю. И от бессилия порой, закрывшись в комнате, тихонько плачу. Он бросил университет на втором курсе (тоже пытался стать журналистом), буквально добровольцем отправился служить, попал на Кавказ…
Прошло уже три года, Дима сейчас почти не хромает, но вот именно часто болен tic’ом — порою правое веко у него начинает странно дёргаться, словно он подмигивает. В такие минуты лучше с ним не разговаривать и вообще лучше отойти подальше… Впрочем, я и так его в эти три года видел редко, а теперь и вовсе почти не пересекаемся. На что он живёт, я не знаю. Знаю только по рассказам-стонам жены, что он шляется по ночным клубам да ресторанам. Я всё надеялся, что Дмитрий перебесится, упьётся вдоволь и остановится, а он начал нюхать всякую дрянь, курить, а потом и колоться. Жена пробовала уговорить его лечь в клинику — бесполезно…
— Нет, радость моя, — говорю я устало, — никуда я с тобой не поеду. Гене я скажу — он тебя отвезёт. А мне поработать в выходные надо — ты же знаешь, роман к Новому году хочу дописать…
Лида скептически поджимает губы: знаем, мол, как ты роман пишешь.
— Кстати, деньги в доме совсем кончились. Вам, что же, зарплату вчера не дали?
— В институте сегодня дадут, а в журнале — к концу недели…
Я быстро допиваю пиво, встаю из-за стола и спешу в свою комнату-берлогу. Как же мне всё это надоело! Меня, кстати, более всего бесит вот это постоянное и непрерывное повторение одних и тех же слов, предложений, фраз, мыслей, мнений, суждений. Все вокруг говорят и повторяют одно и то же изо дня в день.
Вот ведь на что жизнь уходит-сжигается — на повторение и на выслушивание одного и того же…
Не-вы-но-си-мо!
В половине одиннадцатого я выхожу из дома и пешком отправляюсь в институт. Живу я на Малой Дмитровке, так что ходу неспешным шагом всего с четверть часа.
Середина декабря, а первый снежок только-только выпал. И от этого дышится даже и в самом центре Москвы как-то легко. Прохожу мимо памятника Пушкину в белой шапочке, смотрю на него, киваю головой: «Привет, Александр Сергеич!» На лавочке рядом с ним мы когда-то, бездну лет назад, любили сидеть с Лидой. Целоваться прилюдно тогда не было принято, но мы не меньшее счастье-потрясение испытывали от соприкосновения наших рук… И ведь были мы не так уж и молоды — ей 30, мне 32, а вели себя как подростки. Господи, ну неужели и это всё было?!
Раньше я, выбравшись из толчеи подземного перехода, продолжал путь по Большой Бронной, но с тех пор, как в правом углу площади вместо привычного кафе открыли «Макдональдс», предпочитаю идти к институту по Тверскому. Когда я был добродушнее, эта американская забегаловка с её дебильными гамбургерами, чизбургерами и картошкой фри, переполненная снобствующей публикой (приобщились к западной цивилизации!), напоминала мне муравейник, теперь же эта картина вызывает у меня совсем отвратные ассоциации — громадный труп койота в месиве червей-посетителей. Бр-р-р!
Настроение у меня ни к чёрту, так что я вполне, кажется, готов вслед за чеховским профессором начать брюзжать по поводу мрачного неухоженного вида институтских ворот, построек, сада…
Да, и здание Литинститута, и старое здание университета на Моховой, где преподавал мой тёзка и где мне доводилось бывать не раз, — за минувшие сто с лишним лет новее и, может быть, ухоженнее не стали, но теперь аура истории всё скрашивает-смягчает.
Скоро в углу институтского двора на месте хозпостроек выстроят двухэтажную современную коробку учебного корпуса, и новым поколениям студентов не дано будет ощущать вдохновляющую ауру исторических стен.
Но вот насчёт сада или скорее скверика институтского я с Николаем Степановичем в принципе согласен: лучше бы вместо
Первый, с кем сталкивает меня судьба при входе в институт, поэт Рейдер. Вот уж не задался день, так не задался! В нашей творческой альма-матер среди моих коллег вообще на удивление много неприятных особей, но вот именно с Рейдером общаться у меня совершенно нет охоты. Понятно, все мы, пишущие-творящие, мним себя гениями, но не до такой же степени! Во времена оны Рейдер сподобился пообщаться с Бродским и, судя по всему, даже подсказать тому парочку рифм. На этом основании ему придумали (или он сам себе придумал) титло учителя нобелевского лауреата. Сам Рейдер пишет-выдаёт километрами рифмованную чушь, не найдёшь в его «поэзии» ни единой запоминающейся строки, но его печатают, издают, включают во всяческие антологии, награждают премиями, пригласили вот в Литинститут новых Бродских пестовать. Он и держит себя соответственно — мэтр из мэтров.
Да и ладно бы, чёрт с ним, но меня уже окончательно достала его чисто еврейская бесцеремонность. Ну неужели не видно, что человек не хочет с ним общаться, разговор поддерживать — нет, руки расставил, лицо расморщил в улыбке, с объятьями лезет:
— Николай Степаныч, голуба, здрасте! Вы видели в «Литературке»? Что творят, а? Я им цикл из тридцати стихов дал, самое свежее, а они только десять опубликовали… Нет, пора Полякова гнать в шею!..
Минут десять я стою на лестнице, переминаюсь с ноги на ногу и выслушиваю эту галиматью, то и дело гмыкая или протягивая неопределённо: «Мда-а-а…»
Наконец у Рейдера звонит мобильник, он отвлекается, и я, воспользовавшись моментом, спасаюсь бегством. Между прочим, этот Рейдер публикует в той же «Литгазете» фрагменты своих «мемуаров» именно о том, как он уже в юности бесцеремонно доставал известных людей: например, однажды без приглашения и вообще предупреждения припёрся домой к Николаю Глазкову знакомиться, и тому только через полчаса чуть ли не силой удалось выставить непрошенного гостя за дверь; в другой раз юный Рейдер, столкнувшись случайно с Зощенко, тут же напросился к нему гости, хотя и сам сразу понял-разглядел, что больному уставшему писателю совсем не до гостей. И ведь припёрся таки к Зощенко домой, сидел и мучил автора «Аристократки» до упора…
Уже поднявшись по лестнице, я вдруг вспоминаю, что ведь сегодня у меня семинар на ВЛК (вот память стала буксовать!), чертыхаюсь, возвращаюсь на улицу, перехожу двор к флигелю, где располагаются Высшие литкурсы и заочное отделение. Слушатели уже ждут меня. Правильнее было бы именовать их курсантами, но так сложилось, что официально они — слушатели Высших литературных курсов; в обиходе — вээлкашники. Десяток мужиков (многие уже с сединами, чуть ли не мои ровесники) и две дамы неопределённого возраста и, как это бывает зачастую у литературных дам, с проблемной внешностью. Уже давно стало общим местом утверждение, что Литературный институт писать-творить не научит. Даже по окончании диплом выдаётся с неопределённо-размытым обозначением статуса-профессии: «литературный работник». А чего бы, казалось, не вписать — «прозаик», «поэт», «драматург»? Или, того чище, — «талантливый прозаик», «гениальный поэт», «профессиональный драматург»? Чего стесняться-то?!
Понятно, что из ста выпускников Литинститута благо если два-три через десяток лет будут что-то значить в текущей литературе, печататься и издаваться, что называется, активно участвовать в литпроцессе, формировать этот процесс. Для чего учились остальные? Где они и что делают? Вот я, выпускник середины 1970-х, порой в тоскливую минуту оглядываюсь на литературном пустынном поле текущего XXI века, прикладываю ладонь к глазам, до боли всматриваюсь: ау, соратники-сокурсники, где вы? Есть ли в поле жив человек? Вместе со мной диплом «литературного работника» получили 85 человек, 35 лет минуло (вся творческая жизнь Чехова уместилась в 25 лет, Лермонтова — в 15!) — ни единый, кроме меня, не поставил хотя бы одну заметную книгу на полку российской словесности.
С ВЛК, казалось бы, картина совсем другая. Сюда принимают людей, уже чего-то добившихся в литературе, имеющих корочки Союза писателей, можно сказать, профессионалов. У них лишь один пробел: нет высшего филологического образования — крестьяне и пролетарии. Им и выдаётся через два года учёбы свидетельство, что они прослушали курс наук, подтянулись по грамотности до выпускников гуманитарных вузов. Но и здесь, на ВЛК, общая картина-ситуация и прежде радовала мало, а ныне, когда курсы стали платными, дело вообще швах. Ну нет слушателей уровня Айтматова, Астафьева, Белова — прежних славных выпускников.
Итак, сидят мои подопечные, ждут. Лица у многих вээлкашников помятые. В комнате явно ощущается запах перегара. У меня опять начинает болеть голова, настроение ещё более понижается. Сегодня мы обсуждаем творчество (а если говорить обыденным слогом — литпотуги) Олегова — сорокалетнего сноба из Баранова. Впрочем, почти все вээлкашники и уж тем более студиозусы — они все снобы. Так что для разминки я пытаюсь хотя бы чуть сбить с них эту авансом выпестованную спесь.
— Друзья мои, коллеги, — говорю я деловито, — сейчас я зачитаю-назову вам ряд имён прозаиков: определитесь сами для себя, кого из них вы считаете настоящими состоявшимися писателями. Итак: Юрий Доброскокин, Людмила Репина, Валерий Болтышев, Сергей Марков, Николай Дорошенко, Алексей Кирилин, Георгий Караваев, Юрий Вяземский, Николай Скромный… Ну и так далее.
По мере чтения я то и дело взглядывал на слушателей и видел-замечал, как недоумение всё явственнее проступает на их лицах. Они молчат, потом тот же Олегов неуверенно говорит:
— Марков — это который «Сибирь» написал, что ли?
Одна дама полувопрошает:
— Николай Дорошенко — редактор «Российского писателя»? А он разве прозаик? Я думала поэт…
— Нет, друзья мои, — с непонятным мне самому торжеством говорю я, — Марков, не который «Сибирь», и Дорошенко вовсе не поэт. Это всё имена из статьи «Первые шаги» с подзаголовком «О прозе дебютантов 80-х годов» критика Владимира Куницына, опубликованной в сборнике «Молодые о молодых» почти четверть века назад.
Я демонстрирую аудитории пухлую книжицу в розовой обложке.
— Первые книжки всех этих прозаиков вышли тогда в крупнейших столичных издательствах, и Куницын, на полном серьёзе разбирая их, делал вывод, что-де лет этак через 10-15 именно вот эти «писатели» и будут делать погоду в русской литературе… Почти двадцать пять прошло!
Помолчали.
— Ну-с, — нарочито бодро прерываю я философский момент, — приступаем к разбору новой повести Олегова…
Да-а-а, бедолаге не повезло. Вээлкашники и прежде бывали не особо доброжелательны при разборе-критике опусов друг друга (Иероним Ясинский отдыхает!), а уж сегодня и вовсе стараются размазать повестушку Олегова «Раздольные поля» и её автора…
Откровенно говоря, мне дела нет до чернозёмных полей и неинтересно, чего там о них, повторяя зады почившей в бозе деревенской прозы, в очередной раз наврал бездарный Олегов. Я почти не вмешиваюсь, сижу, думаю о своём. Сейчас приду в редакцию журнала, там Саша…
Но после семинара сразу уйти не удаётся: на выходе из аудитории я сталкиваюсь нос к носу с Иваном Владимировичем Павлиновым, завкафедрой теории литературы. Он бывает-находится в двух состояниях — трезвым или не очень. Если трезв, с ним общаться трудно, да он и сам в такие часы не охотник до разговоров, мизантроп. Ну а если Иван Владимирович подшофе, вот как в данный момент, — это очень даже милейший и остроумный, впрочем не без желчи, человек. И вообще он достоин если не восхищения, то удивления. В свои семьдесят с довеском Павлинов даст мне сто очков форы в, я бы сказал, жадности до жизни и бодрости. Вот уже более двух десятков лет он, помимо кафедры в Литинституте, председательствует-княжит в одном из писательских союзов, возглавляет журнал «Столичный вестник» и газету «Литератор», плюс к этому совмещает ещё пять-шесть должностей в различных секретариатах, редакциях, президиумах, продолжая при этом печатать статьи и выдавать книгу за книгой. Признаться, лично я эти его печатные труды одолеть не в силах, как ни пытался, но уже одна неиссякаемая жажда трудолюбия Ивана Владимировича, повторяю, достойна удивления. Я уж не говорю о том, что в свои семьдесят с лишком Павлинов имеет бойкую любовницу на сорок лет его моложе, пишет-сочиняет ей страстные стихи, которые и публикует, несмотря на смешки, в своём журнале и в своей газете.
Впрочем, о молодой любовнице не мне бы заикаться…
Я охотно откликаюсь на приглашение Павлинова заглянуть к нему на кафедру «по делу». Дело выглядит так: початая бутылка «Гжелки», бутерброды с колбасой, сыром и солёные огурцы. Между прочим, может быть, вот именно в этом и начал проявляться возраст Ивана Владимировича: раньше он неуклонно придерживался железного правила: до 18:00 не пить и не опохмеляться. Теперь вот начал позволять себе и среди дня. Может, виной этому, если верить слухам, капитальная размолвка-развод с юной подружкой-музой. Ну а вообще Павлинов принадлежит к тому типу людей, в крови которых алкоголь является необходимым ингредиентом, выполняет функцию горючего, и если такой человек вдруг резко и совсем бросит-прекратит пить, организм, да и вся жизнь его сдуется, словно проколотый воздушный шарик.
Я с удовольствием опрокидываю в себя большую стопку холодной водки, захрустываю огурчиком. Павлинов, тоже глотнув, довольно потирает руки:
— Ну вот и славненько! А то я уже один начал, как алкаш, прости Господи…
— Слышал, — осторожно спрашиваю я, — что ты, Иван Владимирович, опять скоро будешь баллотироваться на председателя правления в своей писательской?
— А как же! Кому ж я место-то уступлю? Двадцать лет строил, строил, а теперь отдам кому-то? Хрен им! Только когда ногами вперёд вынесут! Ты видел, как меня в «ЛитРоссии» пытаются размазать?
Он ещё плескает в рюмки.
— Да ну их на хер всех! Давай-ка, Николай Степаныч, репетатур, да я тебе свежий анекдотец про нас с тобой расскажу…
Выпиваем, закусываем.
— Слушай. Значит, сидит мужик у психотерапевта и жалуется: «Боюсь, что я теряю свою жену». Тот спрашивает: «Она, что, избегает вас?» «Нет, — отвечает мужик, — совсем нет. Она встречает меня с работы у порога. Всегда готов вкусный ужин. Рубашки все наглажены, носки постираны. Она даже разрешает мне смотреть по телеку футбол и в постели выполняет самые мои извращённые секс-потребности…» Врач поражён: «Так в чём проблема-то?!» «Понимаете, — говорит мужик, — может быть, я слишком чувствителен, но вечером, когда я ложусь спать и жена уверена, что я заснул, она часто шепчет мне в ухо: “Боже, когда ты наконец сдохнешь!!!”»
Я искренне всхохатываю, а потом, после третьей и последней рюмки, зачем-то спрашиваю-уточняю:
— А почему это про нас с тобой?
— Да ладно, Николай Степаныч, — машет рукой Павлинов, — наслышан я и про твои семейные дела…
Пока я спускаюсь по лестнице, выхожу, иду к редакционному «Вольво», здороваюсь с водителем Геной, и мы едем на Арбат в журнал, я всё думаю-размышляю о реплике Ивана Владимировича. Мне неприятно осознание, что и мои внутрисемейные дела вот так же обсуждают-обсасывают, как и бурливую личную жизнь Павлинова.
Члены редколлегии уже собрались, ждут меня.
Вернее, это даже не заседание редколлегии, а обычная редакционная летучка. Из маститых свадебных литгенералов теперь редко кто удостаивает своим посещением. Даже я в последнее время ощущаю себя здесь свадебным генералом. Давно бы уже ушёл, да на моё место особо никто и не рвётся: тираж неуклонно тает, финансовые проблемы-болячки, напротив, упорно растут. Фактически всеми делами заправляет мой зам Иванов. Он, может быть, и мечтает занять моё кресло, но понимает, что журнал тогда рухнет-умрёт окончательно: моё имя ещё помогает хоть как-то решать наваливающиеся проблемы и поддерживать имидж «толстяка». Хотя, с другой стороны, в нынешней «толстой» журналистике только и остались два мастодонта с именами, я да Стас Куняев в «Нашем современнике» — «Октябрь», «Знамя», «Новый мир» и прочие столичные «толстяки» как-то без этого барахтаются-выживают…
Когда-то тираж нашего журнала достигал почти миллиона. Благословенные, казалось бы, времена. Но я лично вспоминаю о них с содроганием. Именно тогда, в конце 80-х, началась вот эта вакханалия с печатанием-изданием возвращённой литературы, именно тогда мы, словно недоумки, взялись обжираться до икоты всеми этими откопанными в анналах истории или в эмигрантской литературе «шедеврами». Наелись, как говаривал Шукшин, что дальше?
А дальше выяснилось, что современная словесность загнана на задворки и захирела, молодые да начинающие и вовсе засохли, не успев расцвесть, потерялись в необъятных болотах Инета. И самое обидное, что из всей выплеснутой на страницы журналов и книг массы старых имён и текстов, испытание даже небольшим, в десятилетие, сроком-временем выдержали единицы, один процент — несколько вещей Солженицына, Булгакова, может быть, Платонова. А остальное…
Ну кто сейчас из нас, а уж тем более из новых поколений будет читать-перечитывать «Белые одежды», «Детей Арбата», романы Максимова или повести Пильняка? А уж сколько шуму было вокруг их якобы возвращения. Да даже такие вполне серьёзные литераторы, как Замятин и Шмелёв, увы, всё равно остались в своём далёком времени, несмотря на все попытки реанимировать их наследие. Нет, всё же не от конкретного желания конкретных людей зависит пресловутый литературный процесс и формирование-создание иерархии писательских имён. Уж как ни пытались, к примеру, Есенина с Достоевским задвинуть-забыть при Советской власти, они не задвинулись, не канули в небытие — их и возвращать не пришлось. Как ни возвеличивали, ни обвешивали премиями при жизни Шагинян, Панфёрова или того же Георгия Маркова — классиками они не стали…
Итак, надо лепить из чего-то очередной номер. Лица у моих сотоварищей-подчинённых кислые, огонька — ни в едином глазу. Предстоит скучное обсуждение скучных произведений в очередную скучную книжку журнала. Иванов бубнит-докладывает, что уже есть-скопилось в редакционном портфеле. А там есть: стишков вагон и маленькая тележка, рассказцев и повестушек целый воз, ворох нудной псевдопублицистики. Зато нет: добротного читабельного романа, крепкой профессиональной критики, удивляющих творений молодых…
Общую тональность заседания, как я и предполагал, начинает нарушать Саша, не выдерживает. Вообще-то она не должна присутствовать на редколлегии, но завотделом поэзии лежит в больнице (отравился каким-то пойлом), так что она не преминула заявиться на это сборище. Я старался не смотреть в её сторону, но приходится: речь заходит о поэзии, и Саша деловито предлагает:
— А чего тут думать! Давайте поставим в номер первую пятёрку лучших поэтов современности… — держит театральную паузу. — Вы что, не в курсе? Журнал «Поэзия» опубликовал список из пятидесяти имён под заглавием «Рейтинг современных поэтов».
— И кто же у них в первой пятёрке? — недоверчиво спрашивает Иванов.
— Пожалуйста, — достаёт из сумки журнал. — Станислав Куняев, Юрий Воротнин, Владимир Исайчев, Максим Замшев, Сергей Соколовский.
— Да Куняев давно уже стихов не пишет!..
— А остальные — это кто?..
— Они что, всё это серьёзно?..
— Маразм крепчает!..
— Просто анекдот!..
— Дебилизм!...
Возгласы-реплики сливаются в общий шум, однако журнал переходит из рук в руки, Иванов и другие пииты жадно шарят по списку, отыскивая себя.
Судя по всему, не находят.
— Кто же этот рейтинг составил? — встреваю я. — И отчего это в первых рядах нет самого Котюкова?
— Ранжир составлен по заказу редакции Институтом независимых экспертиз при участии Центра Интернет-мониторинга, — глядя мне прямо в глаза, зачем-то зло чеканит эту абракадабру Саша. — А главный редактор «Поэзии» Лев Котюков попросил не включать его в данный список…
— Что ж, — бормочу я, — хоть на это ума хватило…
Агрессивность Саши мне не совсем понятна, и она, эта агрессивность, неприятна мне, давит, вгоняет в ещё большую хандру. Мы с ней до сегодняшнего дня долго, недели три, вообще на общались…
Оказывается, это ещё не всё. Когда дело доходит до прозы, Саша встревает опять:
— Я хочу вниманию уважаемых членов редколлегии предложить суперсовременную вещь молодого автора. Называется «Животная любовь», по жанру — «email-роман»…
— Какой, какой роман? — останавливает Иванов.
— Емэйл… — поясняет Саша. — Эпистолярный, по старинке говоря. Б
Иванов не врубается, хотя по углам уже раздаются явственные смешки:
— Да кто автор-то?
— Я.
Минута молчания.
Продолжать заседание нет ни смысла, ни желания. Я прошу Иванова в рабочем порядке завершить работу над составлением номера и остаюсь один. Достаю из сейфа мартини, наливаю почти полный стакан, залпом выпиваю. Руки дрожат, вермут пресен и слишком тёпл. Можно держать бутылку и в холодильнике в приёмной, но мне не хочется, чтобы Людмила Ивановна, моя секретарша и верная помощница, фиксировала каждый выпитый мною глоток — ворчунья почище Лидии Петровны. В организме ещё не до конца перебродила павлиновская водка, так что тёплый мартини душа встретила с удивлением. Я уж не говорю о животе. Назло и душе и животу налил ещё полстакана и впихнул в себя. Ничего, сейчас полегчает…
Саша — это моя Катя. Только ей не 25, а уже 28, и воспитанницей моей в прямом смысле слова она никогда не была. Хотя… Да, три года назад, когда у нас всё началось, она была как раз ровесницей чеховской героини и в какой-то мере моей воспитанницей. Точнее сказать — студенткой-дипломницей. Училась она все годы на отделении поэзии, была на курсе не последней. Её стихи публиковались во многих центральных изданиях, вышло два сборника. На мой взгляд, когда я начал постигать её поэзию, Саша чересчур увлекалась формой, внешними эффектами, словесной эквилибристикой. Впрочем, эта болезнь многих молодых и небесталанных. Материала жизненного, опыта, накопленных радостей и страданий не хватает, вот и приходится уравновешивать это блеском оформления, загадочностью слов. Основное содержание двух поэтических книжек Саши исчерпывалось её первой взрослой любовью, каковую пережила она в промежутке между школой и институтом. Судя по стихам, всё, как и мириады раз до этого, началось с внезапно вспыхнувшей страсти на школьном выпускном вечере между Сашей и её одноклассником, с которым до этого они просто приятельствовали, потом — попытки жить вместе, быт, нехватка денег, вырождение страсти в утомительный секс, разрастание мелких ссор до диких скандалов и взаимных измен…
Я лично стихи Саши воспринимал с трудом, хотя и видел-замечал в них мерцание огонька. Я обычно просил её растолковать мне ту или иную строку, тот или иной образ, она обижалась, начинала сердиться, подозревать меня в попытке иронии и даже издёвки. Но я и правда не мог, например, сразу осознать-представить, что такое «окна кляпами впились» или «стебли острее звёзд».
Но она сама в конце концов поняла-решила, что рамки поэзии ей тесны, что уже началось хождение по кругу. Как-то подошла ко мне в коридоре института, представилась, попросила: мол, я из семинара Рейдера, но очень хочу послушать, как обсуждают друг друга прозаики — нельзя ли поприсутствовать? Да отчего же, пожалуйста! Хоть девушка и не отвечала моим параметрам женской красоты, но вполне симпатичная худенькая брюнетка с мальчишеской причёской, тёмными блестящими глазами, и, самое главное, какие-то волнительные биотоки-флюиды, исходящие от её юного тела, видимо, проникли в мой организм, в мою уставшую от одиночества душу…
(Вот сейчас поймал себя на том, что задним числом подвожу какую-то платформу под начало наших отношений. Боже мой, да, конечно же, я при первой встрече и не думал смотреть на неё «мужским» взглядом — студенточка, девчушка, ровесница моей дочери!)
Александра начала посещать мои семинары, а затем и решила защищать у меня диплом. С прозой её тоже не всё было гладко. И здесь Саша увлекалась внешними эффектами, ей хотелось поразить потенциального читателя изысканностью фразы, непонятным словцом, вычурностью сюжета. Я, конечно, пытался её урезонивать, но всякую критику Саша встречала в штыки, реагировала на замечания болезненно, редко соглашалась что-либо править-улучшать. На её взгляд, правка только ухудшала бы её творения.
— У вас, Николай Степанович, уж простите, устаревшие взгляды и подходы, — выговаривала она мне ещё в начальный период наших отношений, когда мы были ещё в связке преподаватель-студентка. — Вы зациклились на Чехове. И затормозились на нём же. Чехов по стилю несовременен. Сейчас вот так просто, как он, писать нельзя — лажа получится…
— Это «Скучная история» написана просто?! Или «Дама с собачкой»?!! «Студент»??!!!
Смешно, но я начинал спорить как мальчишка, в запальчивости говорил порой глупости, на полном серьёзе дулся-обижался, но, вероятно, вот эти мои провалы-падения в мальчишеское состояние как бы уравняли нас в возрасте, сблизили…
Мой организм действительно чувствует себя бойчее. Я выпиваю-добавляю ещё добрый глоток, зажёвываю «Орбитом» и отправляю Саше эсэмэску: «Можешь зайти?». Через несколько минут заходит. Садится в кресло у окна, демонстративно закидывает ногу на ногу. Я удерживаюсь, чтобы по привычке не сделать замечание (ну ведь вредно это, особенно для женских ног!), переставляю-перекладываю на столе бумаги, ручки, мобильник. Прокашливаюсь. Кислым голосом спрашиваю:
— Саша, ты что, и в самом деле написала-составила роман из мэйлов?
— В самом деле. Причём н а п и с а л а – с о с т а в и л а его, Николай Степанович, из н а ш и х мэйлов. Вы это слово почему-то пропустили.
Ясно, если она подчёркнуто на «вы» и по имени-отчеству — разговор вряд ли получится.
— Зачем?
— Облом! Я думала, моему наставнику и учителю интересно будет в первую очередь к а к я это сделала.
— Мне интересно и как, и зачем, и почему! И вообще, ты можешь мне объяснить, что происходит?
— Где? С кем?
— Саша, — я стараюсь говорить спокойно, — ведь это ты меня оставила… Ты! И теперь почему-то на меня же и злишься… Я-то в чём виноват? Ты бы знала, что я пережил в эти два последних года…
В голосе моём проступает-слышится постыдная слёзная дрожь. Я закрываю глаза, до боли сжимаю голову руками.
— Знаю, всё я знаю… — слышится сквозь шум в висках её усталый голос.
Проходит в молчании минута, другая. Слышен лёгкий стук двери. Я остаюсь один.
На следующий день я проснулся больным.
Сначала я решил-подумал, что это всего лишь пошлое похмелье, но вскоре понял, что это не так. Опять, уже не в первый раз за последние два года скрутила меня какая-то неведомая хворь: странная блуждающая боль то ли в правом боку, то ли в пояснице, то ли в паху, лёгкая температура, слабость… Ни рентген, ни УЗИ, ни анализы внятно врачам ничего не подсказывали — вроде бы камни в почках и желчном пузыре. Жена, коллеги и даже дочь Валерия советовали лечь в платную клинику, пройти полное обследование, томографию. Я отшучивался, я отнекивался, я оттягивал с этим как мог. И на этот раз я решил-понадеялся отсидеться дома, отлежаться недельки две.
Тем более, что пора было действительно продвигаться с новым романом, который я мусолил уже третий год.
Через неделю, в ясное морозное утро, почувствовав себя значительно бодрее, я после завтрака сажусь за компьютер. Но
— Прости, но к тебе профессор Павлинов.
В моих коллегах-соратниках по институту, журналу, секретариату СП жена моя почему-то ценит не их писательский статус, а должностные звания: для неё они в первую очередь профессора, замредакторы, секретари или председатели.
Я вздыхаю, выкликиваю на монитор заставку-аквариум, леплю улыбку на лицо, встаю навстречу гостю. Иван Владимирович пытливо всматривается в меня сквозь затемневшие очки, ставит пухлый портфель на стул, раскрывает объятья, но, вспомнив, что я болен и мять меня нельзя, просто протягивает руку, сочно цокает румяными губами:
— Да ты, Николай Степаныч, вполне! Огурчик! А говорили — чуть не при смерти…
Он оглядывается на закрывшуюся за Лидией Петровной дверь, заговорщицки кивает на портфель:
— А?
Я пробую сопротивляться, заранее зная, что это бесполезно. Напору Павлинова противостоять невозможно. Тем более, такой повод — Ивана Владимировича накануне переизбрали председателем правления городской писательской организации на новый, уже пятый, срок. Несмотря на то, что вечер накануне, а то и всю ночь Павлинов провёл за праздничными столами, выглядит он как всегда на все сто даже в наших гостевых тапках — чисто выбрит, в белой рубашке, галстуке: я в своих домашних джинсах и растянутом джемпере чувствую себя рядом с ним неловко. Чего уж скрывать: я завидую неиссякаемой энергии-бодрости своего коллеги — уж я-то в его годы таким, как выражается моя дочь, «перцем» точно не буду.
Если вообще ещё буду жив…
Выпиваем мы всего по стопочке «Гжелки». Мне и правда нельзя, да и не хочется, а Иван Владимирович и без того опьянён своей победой. Он в подробностях живописует, как ему удалось нейтрализовать главных врагов-оппонентов ещё до начала собрания, не пустить их в зал, как умело он выстроил отчётный доклад… Я слушаю, киваю головой, но чувствую себя не совсем ловко. Я отлично помню статьи в «Литературной России», в «Деловом вторнике», в других газетах, где оппоненты Павлинова очень доказательно с цифрами, фактами и документами рассказывали о махинациях Ивана Владимировича с писательской недвижимостью, о приёме в этот союз людей не за книги и талант, а буквально с улицы за вступительный взнос в несколько тысяч рублей…
Впрочем, и в большом писсоюзе, где я секретарствую, дела творятся ещё те, так что слишком уж морщиться, слушая рассказ Павлинова, мне не пристало. У меня одно оправдание: я не рабочий секретарь, а так, опять же — свадебный. Но бывает, уж признаюсь, до того муторно на душе, когда сижу я в президиуме очередного съезда или пленума нашего писсоюза, слушаю словоблудие с трибуны нашего председателя и рабочих секретарей. Господи, думаю я, да что же я здесь делаю, зачем позорю себя на старости лет? А что здесь делает (он сидит рядом со мной) тот же Валентин Григорьевич Распутин? Он разве не понимает, что и он, и я, и ещё два-три писателя с именем — только лишь авторитетная дымовая завеса для наших пронырливых писвождей?..
Иван Владимирович наконец иссякает, прячет «Гжелку» в портфель и встаёт.
— Вы меня простите, Николай Степанович, что решился побеспокоить вас дома и без звонка, — вальяжно говорит Ерофеев, устраиваясь в кресле, — но ведь ситуация безвыходная: если вы не поставите мне зачёт до конца сессии, мне кирдык…
— Смотрите, как интересно: вот вы только что нашли какую-никакую синонимическую замену матерному слову. Почему бы вам в этом направлении ещё не поработать и над текстом? Поработайте, доведите до «печатного» уровня, и я тут же поставлю вам зачёт…
Дело в том, что этот Валерий Ерофеев в качестве курсовой работы сдал текст под названием «Вагинальная рапсодия» в виде дневника 16-летней героини, подробно описывающей свой первый сексуальный опыт. Само собой, язык раскован до предела, мат на мате и матом погоняет. На семинаре, когда обсуждали это творение, я спросил автора:
— Скажите, Валерий, а вы читали, к примеру, «Здравствуй, грусть» Франсуазы Саган?
Ни сном, ни духом. Нынешние студенты-литераторы, надо сказать, вообще мало начитаны. И это поразительно: испокон веку писатели рождались-вырастали, как правило, из запойных читателей.
— Хорошо, — сказал я, — хотя ничего хорошего в этом нет. Тогда скажите, для чего вы взяли такой сюжет и, главное, зачем, с какой целью так обильно используете в тексте обсценную лексику?
— Какую-какую?
— Обсценную, сиречь — похабную, непристойную, скабрёзную, матерную, ненормативную, непечатную.
— Какая же она непечатная? Её сейчас совершенно свободно печатают. И не только печатают, вон и на ТиВи, и в театре, и в кино…
Что правда, то правда, мат становится обыденной частью сегодняшней речи. Казалось бы, к этому можно уже привыкнуть, но лично у меня, увы, никак не получается. Как испытал я уже лет двадцать тому первый шок на спектакле «Вальпургиева ночь» по Веничке Ерофееву, так до сих пор невольно вздрагиваю и морщусь от каждого услышанного со сцены-экрана или увиденного в книге мата. Публичное демонстративное хамство тогда, в 1990-м, особенно поразило ещё и потому, что творилось-свершалось на сцене театра МГУ, который располагался в здании факультета журналистики в стенах университетской церкви Святой мученицы Татьяны — Лида-дурёха потащила меня с целью похвалиться: вот, мол, какие мы, эмгэушники, лидеры-новаторы…
Меня особенно, помню, потрясло как подчёркнуто лихо и смачно матюгались на сцене девушки-актёрки — это было так отвратно, словно они прилюдно совершали акт дефекации. Мы ушли, не дождавшись перерыва.
Я не ханжа, вполне могу ввернуть непечатное словцо в смешном анекдоте в мужской компании, но слушать маты из женских или детских уст, со сцены и экрана, видеть-встречать в книгах — увольте. Хотя я вполне понимаю, что выросло уже целое поколение читателей, которым мы, писатели, пишущие н о р м а л ь н- ы м русским языком, кажемся пресными, устаревшими, отжившими. И ещё мне порой в голову приходит совсем уж странная мысль: а заговори я со своей родной дочерью матерками, глядишь, мы бы с ней лучше и легче друг друга поняли?..
На семинаре обсуждение «Вагинальной рапсодии» нашего Валерия Ерофеева закончилось, в общем-то, его конфузом. Я в конце концов предложил ему прочесть свой текст вслух. Он в пылу полемики согласился, начал с выражением читать, но на первом же мате споткнулся, как-то скомкал его, проглотил, второй и вовсе застрял у него в горле. Ерофеев отложил распечатку, поёрзал на стуле, попытался сбалансироваться:
— Ну это провокация! Во-первых, такие тексты, конечно, лучше читать про себя, наедине — они на это и рассчитаны. А во-вторых, это же написано от имени девчонки, как-то неловко мне, мужику, читать — не ложится на голос…
— Что провокация — это точно: подобные скатологические тексты (прошу не путать со скотологическими!) всегда провокация. Что касается «во-первых», то на прозе вы ведь не остановитесь, сочините потом и какую-нибудь свою «Вальпургиеву ночь», а её придётся на сцене исполнять-ставить, вслух, публично. Ну а насчёт «во-вторых», попросите вон Машу вместо вас прочесть.
Машенька, белокурая студенточка, уже и без того сидела красная как вишенка, а уж от одного только предложения-предположения читать гнусный ерофеевский текст зарделась до пунцовости и чуть не брызнула слезами. Встречаются ещё реликтовые девушки!
И вот теперь Ерофеев пришёл-заявился мучить меня ко мне домой.
Я знаю, что зачёт Ерофееву я всё равно поставлю. Помучаю и поставлю. И он это знает. Но ему непонятно, зачем я его мучаю. Он продолжает сидеть и уныло-просительно смотреть мне в глаза.
— Скажите, — зачем-то длю-продолжаю я никчёмный разговор, — вы что же, хотите в литературе быть всего лишь третьим Ерофеевым? Будете поначалу, как вы и делаете, подписываться «В. Ерофеев», чтобы вас путали хотя бы с Виктором? Для этого и маты подпускаете? Ну а потом что? Нет, я понимаю, есть в истории нашей словесности пример: третий Толстой не потерялся на фоне первых двух, занял своё достойное место, но это всё же исключение из правил. Вам, я думаю, лучше наоборот с самого начала выступать под псевдонимом и пойти своим путём. Что вам эти Ерофеевы и их скандальная слава?..
Я говорю, но по взгляду студента понимаю, что ему глубоко всё это, как они выражаются, фиолетово: мол, да пошёл ты, старый козёл, со своими нотациями!
Мне становится даже обидно и хочется хоть чуть сбить с нахала эту вальяжную спесь:
— И вообще, друг мой, если уж начистоту: по части таланта вам далековато до Венедикта, а по части энергии и пробивной силы — до Виктора. Вам лучше совсем оставить литературу.
Он таки вспыхивает, от смущения или возмущения, вскакивает. Я тоже встаю, развожу руками:
— Что ж, не смею задерживать.
Миллион лет назад я защитил сначала кандидатскую, потом докторскую по творчеству Чехова, но преотлично помню, что не ходил и не выпрашивал ни у кого тему — она сама в голове родилась и настоятельно требовала изучения, воплощения, развития.
Визитёр
Ещё звонок. Новый гость, в отличие от предыдущих, хотя бы предупредил о визите по телефону. Да и вообще, можно сказать, я даже рад его визиту. Это один из рабочих секретарей правления СП Коромыслов, и мне приятно, что сотоварищи обо мне, болящем, вспомнили. В руках у Коромыслова помимо сумки-портфеля зачем-то букет красных гвоздик и пакет с апельсинами.
— Надеюсь, гвоздик не чётное число? — пытаюсь шутить я.
— Это от женщин, от наших женщин, — частит Коромыслов, — приказали купить и вручить. Говорят: больным положено цветы для настроения.
Мы с Коромысловым до этого как-то особо и не общались. Он из молодых да ранних, ему лет 35, в секретари попал совсем недавно, на последнем съезде и сразу развернул кипучую деятельность: уже опубликовал свою прозу, драматургию, стихи (он, что называется, многостаночник) в «Столичном вестнике», «Подъёме», «Севере», ещё двух-трёх центральных и губернских изданиях. Можно было бы по этому поводу поиронизировать, но, кто его знает, может, действительно, просто две волны — творческая и карьерная — совпали по амплитуде и времени. На меня, впрочем, то, что я видел-читал из творений Коромыслова, впечатления не произвело…
Итак, цветы поставлены в вазу, Лидия Петровна, которая вместе с апельсиновым пакетом получает просьбу приготовить нам кофе, удаляется на кухню, начинается беседа. Коромыслов, оглаживая чёрную окладистую бородку, степенно рассказывает о секретарских делах-заботах. Дела-заботы эти, признаться, скучны: проблемы с арендой, делёж постов в Литфонде, происки оппозиции в Союзе. Но как-то вдруг разговор перескакивает на очень даже интересную для меня тему — на мой журнал. Оказывается, узнаю я, редактируемый мною журнал самый лучший в России, самый престижный, только в нём ещё сохранился и сохраняется островок настоящей русской литературы, не опоганенной низкопоклонством перед Западом и доморощенным авангардом…
Жена приносит кофе. Я укоризненно (мол, что ж ты, голубушка, сама-то не догадалась?!) прошу её добавить к кофе коньячок и чего-нибудь лёгонького на закуску. Лидия Петровна смотрит на меня с недоумением, вздыхает, но послушно приносит на подносе коньяк, порезанный лимончик, коромысловские апельсины и сыр. Мы чокаемся, опрокидываем по рюмашке. «Эх, — думаю-сожалею я, — день сегодня для работы потерян!» Ещё с полчасика мы сидим с милым Коромысловым за обсуждением насущных проблем больной российской словесности, удивительно как совпадая по взглядам-оценкам, при этом чокаясь и пригубливая. Наконец, когда я, окончательно разомлев, собираюсь проводить дорогого гостя в прихожую, он спохватывается и достаёт из сумки объёмистую папку:
— Николай Степанович, вот тут у меня роман исторический «Святополк Росский», очень бы хотелось…
Я меняюсь в лице, я скучнею, я начинаю мямлить, что-де у меня завотделом прозы рукописи первым смотрит, что времени нет совсем… Напрасные потуги. Коромыслов растворяется-исчезает, выцарапав из меня обещание прочесть его «Святополка Росского» лично. Представляю себе! В последнее время творится настоящий бум беллетристики, окучивающей поле российской истории. Романисты то ли не решаются осмысливать бурливую современность, то ли ищут аналогии в глубине веков. Миссию Достоевского в текущей русской литературе мало кто пытается нести-исполнять, большинство плетутся по стопам Толстых: пишут-сочиняют в меру способностей свои вариации «Войны и мира» о Великой Отечественной, выдают на гора кто своего «Князя Серебряного», кто «Петра Первого»…
Слава Господу, я исторических романов не пишу, я, как определял это Достоевский,
Итак, категорически прошу жену больше ко мне никого и ни под каким видом не пускать. Между тем день-то скатывается к обеду. Махнув окончательно на свои желания-поползновения работать, я заглушаю эту свою
Насчёт вкусненького вопрос, конечно, спорный. Раньше, когда жена работала и когда дети были маленькими, у нас кухней заведовала домработница, теперь Лидия Петровна стряпает сама. Обычно это овощной салат, суп-лапша или рисовый на курином бульоне, котлетки и биточки из полуфабрикатов. Впрочем, я, в отличие от Фарисея, непривередлив. Правда, примерно раз в месяц на меня накатывает волна кулинарного вдохновения, я сам делаю закупки на рынке, оккупирую на полдня кухню и выдаю праздничный обед или ужин с домашними пельменями или украинским борщом, с голубцами или даже каким-нибудь кроликом в белом соусе…
В часы, когда я возюкаюсь на кухне, сочиняя-стряпая свой очередной аппетитный шедевр, мне порой приходит мысль, что, может быть, мой талант как раз и есть талант кулинарный, а вовсе не писательский. Может быть, открой я свой ресторан, как это делают многие бездарные певцы и артисты, я бы давно уже процветал и был миллионером…
Итак, сидим с Лидией Петровной вдвоём за большим столом, дымятся две тарелки с супом. Фарисей сидит на третьем стуле, степенно ждёт свой кусочек тощей, но зато натуральной курицы. Я вдруг экспромтом вопрошаю в пространство:
— А почему бы нам не скрасить обед глоточком чего-нибудь взбодрительного?
Вопрос повисает в воздухе.
— Чего ж добру пропадать, — убедительно продолжаю я, — там ведь коньячок раскупоренный ещё, кажется, остался?
— Остался, остался, — вынуждена согласиться Лидия Петровна и ставит на стол заветную бутылочку, не преминув добавить: — Больно много ты пить стал, Николай Степаныч…
Что верно, то верно, спорить нечего. Да и смысла нет. Я медленно наливаю себе большую рюмку до краёв, с наслаждением выпиваю. Вот и славненько, теперь можно и жалобы-рассуждения супружницы слушать…
Но наш привычный тет-а-тет нарушается: слышится шум открываемой входной двери и появляется наша дщерь Валерия. Она, ещё одетой, заглядывает на кухню:
— О, вы едите? Как раз! Я с вами перехвачу…
Радость-то какая. Лидия Петровна подхватывается, начинает хлопотать. Я выпиваю остатки коньяка, принимаюсь за суп. Лера, звеня цепями, бусами и браслетами, устраивается за столом.
— Хорошо бы, — говорю я, — поздороваться с отцом и помыть перед едой руки.
— Ну, папик, опять ты не в настроении! — кривится дочь, но всё же встаёт из-за стола, отправляется в ванную, и потом, вновь возникнув на пороге кухни, демонстративно кланяется: — Здравствуйте, Николай Степанович!
— Добрый день, Валерия Николаевна! — в тон отвечаю я и продолжаю есть.
Затем, когда суп заканчивается, я в ожидании, пока жена положит мне котлетку с гречкой, смотрю, как дочь моя ест. Ест она быстро, жадно, хлебает полными ложками — сразу видно, целый день горячего не ела. Кольцо в верхней губе стучит об ложку.
— Скажи, Валерия, — спрашиваю я. — Вот ты сейчас при морозе в минус пятнадцать ходишь без головного убора и с голой поясницей. Ты что, не слышала про менингит, радикулит? Ты не знаешь, что такое почки? Ну почему бы не надеть дублёнку с капюшоном или шубку с шапкой?
— Ну, па-а-а! — надувает губки Лера. — Опять ты со своими нотациями… Я вот сейчас иду брать интервью у Гай Германики: представляешь, я к ней в шубке с шапкой заявлюсь?
— Между прочим, я вчера читал интервью в «Семи днях» с твоей Германикой: она как раз обожает хороший парфюм, так что пахнет от неё, в отличие от тебя, не сигаретным дымом и пивом, а французскими духами. И на снимке она как раз в элегантной норковой шубке…
Честно говоря, я не помню, во что была одета девица-режиссёр, авторша скандального сериала «Школа», но дщерь моя задумалась, наморщила лобик:
— Ты ещё скажи, что Лера без пирсинга была…
— Нет, почему же, с этим всё в порядке: уши в кольчугах, из носа железяка торчит…
Я решаю после обеда, несмотря на хвори, выглянуть на улицу. Для Лидии Петровны легенда — пойду подышу свежим воздухом, а то голова болит; на самом деле — надо прикупить на вечер мартини или фляжку коньяка: сегодня уж грех останавливаться.
Выходим мы вместе с Валерией. Она в дублёнке и пахнет от неё «Шанелью». Мне приходит на ум, что если б приложить чуть-чуть усилий и упорства, дочь мою ещё можно было бы, что называется, перевоспитать, вернее, довоспитать, спасти, может быть, её судьбу. Мне хочется сказать ей что-нибудь славное, но лифт уже останавливается, Лера спешит, выскакивает из подъезда, на ходу машет мне рукой, устремляется к джипу, громоздящемуся на тротуаре, вскакивает в него. Стёкла у этого танка на колёсах, разумеется, тонированные, так что я не могу разглядеть владельца-хозяина «Ниссана», да мне это и не особо-то интересно. Судя по тому, что почти час терпеливо ждал Леру у подъезда, он у неё на привязи; а судя по тому, что она не удосужилась пригласить его в дом и даже сейчас не захотела со мной знакомить — женихом его, даже потенциальным, считать пока преждевременно.
Оно и слава Богу, а то вдруг опять окажется аферистом. Однажды дочь под видом жениха привела в дом одного такого хлыща. Впечатление поначалу он произвёл благоприятное: Лидии Петровне розы вручил, мне бутылку виски. После праздничного ужина, не откладывая, попросил у меня аудиенции для делового разговора. В моём кабинете, по-родственному развалившись в кресле, изложил суть дела-предложения: у него готовы рукописи трёх романов в жанре экшен, мы их выпускаем-печатаем под моим именем, а гонорары-дивиденды делим пополам. «Представляете, ваше имя плюс мои забойные тексты? — закатывал глаза в экстазе мальчик. — Мы весь мир порвём!..»
Я смотрю на японскую машину, проглотившую мою дочь, и вспоминаю старую поговорку, переделанную на современный лад: «Не в свои “ниссаны” не садись!». Стою жду у двери подъезда, пока джип съедет с тротуара. Вот это меня раздражает. Раньше я к машинам был равнодушен. Теперь я их порой ненавижу. Я убеждённый пешеход и велосипедист. Если бы не моё положение и врождённая робость перед условностями, я бы и по Москве раскатывал на велосипеде. В этом вопросе не только Европа, но и Китай с Вьетнамом намного демократичнее и цивилизованнее нас. Никогда я не стремился заиметь-купить личное авто, за что, к слову, Лидия Петровна в молодости мне проедала плешь. Потом, когда я возглавил журнал и у меня появилась служебная машина с водителем, жена чуть успокоилась, но со временем, когда хлынул на российские дороги бурный поток блестящих иномарок, принялась давить на меня и, соединив усилия с моим замом Ивановым, додавили они меня таки — «Волгу» пришлось сменить на «Вольво». Но пользуюсь я служебной машиной редко, в основном Геннадий возит мою жену и моего зама — с ними делит всю прелесть московских пробок. Лидия Петровна сама не решалась сесть за руль, хотя спорадически мечтала о том, как приобретёт себе «жука» немецкого, обязательно красного цвета, и станет раскатывать на нём по столице и на дачу. Дочь, насколько я знаю, даже и не мечтала заделаться автовладелицей. Но если мне вождение мешало бы думать-размышлять, то у Валерии причины отказа от водительских прав, вероятно, были более весомые: во-первых, зачем утруждаться, исполнять довольно утомительную и по сути плебейскую роль извозчика-водилы, когда для этого есть ухажёры с машинами; а во-вторых, это что же, не пить, когда захочешь, пиво и вино?!
В семье нашей автотелега имелась одно время только у сына. Когда у него завелись собственные большие деньги, он тут же приобрёл себе «Тойоту». Первая авария случилась уже на следующий день: Дмитрий въехал-впечатался в столб. Отделался лёгким испугом и ремонтом машины. Через месяц уже в него врезался «мерс», причём признали виновным Диму, к тому же у него обнаружили алкоголь в крови. Сотрясение мозга, сломанные рёбра, ремонт двух машин, крупный штраф. Но и это его не остановило. И только после того, как он сбил на переходе десятилетнюю девочку (слава Богу, та отделалась синяками!), мне удалось убедить сына продать машину. Я ему внятно объяснил-внушил: даже если при следующей аварии (а она обязательно, она непреложно будет!) он сломает себе позвоночник и останется на всю жизнь инвалидом, прикованным к постели, это ещё терпимо — мы с матерью за ним будем ухаживать и кормить с ложечки; но вот если он, не дай Бог, собьёт следующую девочку насмерть (а он непременно, он стопроцентно собьёт!) — ему светят тюремные нары на несколько лет. В тюрьму Дмитрий не хотел.
Ну так вот. Теперь я не просто к машинам равнодушен, теперь они меня раздражают, а порою и выводят из себя. Они мешают мне, вторгаются в мою жизнь. Мало того, что они сжигают кислород, отравляя меня выхлопными газами, они ещё и заполонили тротуары, и я вынужден, протискиваясь мимо них, пачкать одежду или сходить на проезжую часть и подвергать свою жизнь опасности; они стоят нагло на пешеходных «зебрах», и мы, униженные пешеходы, вынуждены лавировать между ними, сталкиваться в узких проходах-лазейках, портить себе и другим настроение.
Меня больше раздражают в таких ситуациях даже не наглые хамы-водители, а наши доблестные гаишники-гибэдэдэшники. Казалось бы, не надо гнаться за нарушителем ПДД, рисковать жизнью — вот он, стоит на тротуаре или «зебре», явно и в открытую нарушая все и всяческие правила: просто подойди и накажи-оштрафуй. Даже и водителя искать не надо. Помню, ещё в 70-х годах прошлого века на наших экранах широко демонстрировались французские фильмы, где бравый жандарм в исполнении Луи де Фюнеса подходил к неправильно припаркованному автомобилю, выписывал-заполнял на капоте штрафную квитанцию, прижимал её дворником к ветровому стеклу и — всё. Насколько я знаю, бывая в Европах, тем более так работает дорожная полиция в наши компьютерные времена. Почему у нас до сих пор подобная практика не приживается — ума не приложу.
Года два назад я совершил поступок, за который мне до сих пор стыдно. Какой-то недоумок из нашего подъезда взялся ставить свой «Лексус» на тротуар прямо у двери, загораживая проход. И вот однажды, поздно вечером возвращаясь домой и будучи не в духе да ещё и подшофе, я впал в такую ярость при виде беспардонной машины, что не поленился: поднялся домой, набрал и распечатал крупным шрифтом плакатик «Проход не загораживать!!!», обильно смазал обратную сторону листа «Моментом», выскочил на улицу и намертво приклеил-прилепил бумагу к ветровому стеклу. Представляю, что бы было, застукай меня хозяин «Лексуса» на месте преступления. Однако ж, подействовало — машина эта дурацкая вплотную к подъезду больше не ставилась.
Зато тут же её место занял громадный «Форд»…
За ужином мы благополучно ссоримся с Лидией Петровной, и она уходит пить чай в свою комнату.
Я тоже отправляюсь в свой кабинет — пить-смаковать мартини. С собой прихватываю оставленную женой на кухне книгу, сборник Виктории Токаревой с чеховским названием — «О любви». Вообще-то я не поклонник женской прозы, но хочется просто отдохнуть, полистать что-нибудь особо не напрягаясь, да и Токарева всё ж таки из всего легиона наших раскрученных дам-писательниц, может быть, как я помнил, наиболее адекватна.
Устроившись поуютнее на диване под торшером и глотнув божественного женского напитка, я берусь за книгу. По привычке, как и положено профессионалу, осматриваю для начала обложки, титульный лист, выходные данные — издательство, аннотацию, объём, тираж. Все примочки нынешнего издательского процесса налицо: издательства целых три, год издания на титуле не указан, тираж якобы дополнительный… Ну да Бог с ними! Читаю аннотацию: «Любовь нашего времени. Странная и непростая. Счастливая и неразделённая…» Уже смешно. В прежние времена, выходит, любовь была иная. На задней обложке рядом с фото автора явно двадцатилетней давности ещё одно яркое утверждение: «Виктория Токарева не просто “золотой классик”, но — СОЗДАТЕЛЬ современной отечественной женской прозы…» И «золотой классик» в кавычках и «СОЗДАТЕЛЬ» заглавными буквами смотрелись-воспринимались не так бы пародийно, если бы в явно автобиографическом рассказе «Из жизни миллионеров» я через какое-то время не прочёл утверждение самой Виктории Самойловны: «Первый вопрос — о женской литературе, как будто бывает ещё мужская литература… Но я знаю, что в литературе имеет значение не пол, а степень искренности и таланта…» Что же, издатели не могли договориться с автором, согласовать — женскую она прозу пишет или не женскую?
Понятно, что мой читательский настрой от благодушного начинает поворачивать к раздражённому. И странные порой откровения авторши меня уже не веселят, а злят. К примеру: «Кто я без своего дела? Стареющая тётка. Но вот я опускаю голову над чистым листом, и нет мне равных…» Насчёт стареющей, может быть, и в точку искренность, но вот насчёт «нет равных»… Повестушка «Стрелец» и вовсе разочаровывает: типичная кинематографическая скоропись с торчащими белыми нитками из каждого сюжетного шва. Вообще, Токарева могла бы быть неплохой писательницей, если бы не стремилась усидеть на двух стульях — сценариста и прозаика. Впрочем, я ещё продолжаю перелистывать начинающую утомлять меня книжку, и окончательно добивает меня пассаж про героиню-эфиопку. О ней сначала сказано-подчёркнуто, что она семитка, и это, в общем-то, не противоречит истине, но затем о ней же ничтоже сумняшеся говорится: «Красивая женщина не имеет национальности. И всё же еврейская женщина точно знает, что она хочет…» Приехали! С какого это перепугу эфиопка превратилась вдруг в еврейку? А почему, например, не в арабку? Ведь и арабы тоже семиты, и эфиопы, и евреи, и… Да мало ли кто!
Помню, не так давно взялся я наконец прочесть что-нибудь из прославленной Нины Садур. И что же? На первой же странице: «У него был красивый еврейский нос…» Через пару страниц: «У неё были невыразительные славянские глаза…» Ну, как после этого читать дальше? И подобное сплошь и рядом, в том или ином виде, что у Петрушевской, что у Толстой, что у Улицкой, что у Рубиной… Как только они касаются хотя бы вскользь еврейской темы, тут же и чудеса начинаются — шнобели вдруг превращаются в греческие носы, каждая красивая женщина объявляется еврейкой…
Нет, думаю я, отбрасывая Токареву на диван и наливая себе добрую порцию мартини, если уж когда вновь потянет чего-нибудь из женской прозы полистать, уж лучше взять Маринину или Дашкову — там, по крайней мере, без претензий.
В этот момент хмыкает мобильник — пришла эсэмэска. От Саши. На дисплее одно слово: «Мэйл». Я запускаю комп, получаю почту и понимаю: судьба подбросила мне образчик женской прозы, который априори мне жутко интересен. В тексте письма одна фраза: «Это мой роман». Я сохраняю пристёгнутый файл, запускаю Word, открываю текст под названием «Животная любовь». Шрифт, как всегда у Саши, какой-то экзотическо-готический. Выделяю весь текст, меняю шрифт на привычный Times New Roman, заодно увеличиваю кегль до 14 — сформировалось чуть более двухсот страниц. Распечатываю на принтере, начинаю читать…
Когда возвращаюсь в настоящее — на часах уже четыре утра. Бутылка из-под мартини давно пуста, кофе, пробираясь на кухню, варил раза три. В голове лёгкий гул, на сердце тяжесть, в душе тоскливая боль. Бедная Саша! Из её нервного, порой эпатажного, предельно исповедального текста я понял две непреложные вещи: она глубоко несчастна, и она всё ещё д у м а е т обо мне. Одного я, к сожалению, так и не понял, не прочёл в её романе — того, что до сих пор не даёт мне спать, хотя минуло тому уже два года: почему она тогда так резко, вдруг, внезапно, в самый разгар страстей откачнулась от меня?
В своё время Суворин, прочитав «Скучную историю», высказал мнение, что-де Катя любит Николая Степановича в полном смысле слова — как женщина мужчину. Плещеев написал об этом Чехову. Тот даже возмутился:
А вот я на стороне опытного 55-летнего читателя Суворина, а не 29-летнего автора. Любила Катя моего архаического тёзку, любила в полном смысле этого слова. Как и он её. Это в повести хорошо видно. Просто характеры имели довольно робкие и вялые. Ну и, конечно, сдерживало-тормозило выплески чувств осознание, что Николай Степанович фактически играл роль отца Кати, растил-воспитывал её.
У нас с Сашей таких искусственных препон не имелось, да и характеры, особенно у Саши, явно покруче. Она, например, уже после первой встречи-разговора со мной в коридоре Литинститута вдруг сама себе сказала: «Я с этим мужчиной хотя бы раз пересплю!». Это я из её романа узнал. Порыв безотчётный, каприз. Правда, она тогда как раз переживала период депрессии после первой неудачной любви, пыталась всячески встряхнуться, самоутвердиться, выскочить из затягивающей самоубийственной воронки. Но потом она сама, и в романе это фиксируется-подтверждается, бросилась-погрузилась в наши отношения как в омут, безотчётно и с головой, влюбилась если не в меня, то в свою любовь ко мне без памяти. И я, который, надо признать, не хуже Чехова тогда ещё считал
Повторяю, я и тогда не понял, и потом, и вот сейчас, уже прочитав текст Саши, почему ЭТО вдруг всё рухнуло, почему казавшаяся безмерной и нерушимой любовь (Саша каждый день клялась-утверждала, что без меня не проживёт и дня) вдруг надломилась, дала трещину, стала доставлять вместо блаженства и счастья страдания и боль?! «В «Животной любви» только фиксировалось: да, так произошло-случилось.
Я тогда уехал всего на пять дней в Париж, на книжный салон, где Россия в кои веки была почётным гостем. Ну никак нельзя было отказаться! И Сашу взять с собой не удалось — у неё ещё не был готов загранпаспорт. А когда, измучившись за эти пять дней донельзя, примчался, уж по-другому не скажешь, на крыльях любви, тут-то вот и ударился-расшибся со всего лёту о прозрачную стену, которая вдруг возникла между нами. И имя автора стены вскоре мне стало известно — Стефан. Совершенно ничтожный, но смазливый студентик из Болгарии. Когда Саша во время одной из сцен (а сцены были!) крикнула в запальчивости, что не надо было уезжать в этот грёбаный Париж, а теперь я опоздал, — я вдруг понял-осознал, что возникшая ситуация уже совсем не из мира Чехова, а очень даже зло напоминает-пародирует сцену из биографии мученика Достоевского. Он собрался в Париж с молодой возлюбленной Аполлинарией Сусловой, но, отправив её, сам задержался по неотложным делам на несколько дней в Петербурге, а когда до Парижа домчался, любимая встретила его фразой: «Ты немножко опоздал приехать!». Оказывается, за эти считанные дни в её жизни появился студент-испанец Сальвадор, и вся её страстная любовь к Достоевскому не остановила, не спасла её от адюльтера. Причём, Сальвадор этот насытился быстро и взялся мучить-отталкивать Полину, та посвящает Фёдора Михайловича во все подробности своих взаимоотношений с испанцем, спрашивает советов, жаждет понимания, при этом продолжая поддерживать в бедном Достоевском пламя неистовой любви, и в итоге чуть не довела и себя и Достоевского до самоубийства…
По злой иронии судьбы Достоевский «немножко опоздал приехать»в Париж, а я — из Парижа. Но в остальном всё один к одному было и у нас. Саша в злые минуты даже самые интимнейшие мучительные для меня подробности отношений со своим Стефаном выплёскивала в разговорах или мэйлах. При этом, стоило мне набраться сил-решимости и заявить о полном разрыве, о моём уходе из больной ситуации, она прилагала максимум усилий и ласки, чтобы успокоить меня, вернуть, посадить-привязать обратно на поводок своей мучительной любви. В те дни, отчаявшись, я написал ей довольно жестокосердное письмо-предсказание:
«…Я недавно, перечитывая биографию Достоевского, понял-догадался, что ты — Суслова в моей судьбе. И характеристика этой женщины (из письма Ф. М. к её сестре) — точный твой портрет:
К слову, насчёт “вечно будет несчастна” писатель-провидец как в воду глядел: Суслова профукала свою жизнь, мучилась в отношениях сама и мучила других...
Боюсь, что и ты свою жизнь-судьбу пустишь коту под хвост — умрёшь, как Аполлинария, в одиночестве, без любви, озлобленная на весь белый свет…»
Саша в ответ, пытаясь перечеркнуть-опровергнуть мрачный прогноз, выплеснула убийственную новость: она ждёт ребёнка от Стефана…
По сути после этого наши б л и з к и е отношения, казалось, умерли окончательно: мы стали видеться-встречаться только в редакции, обращаться друг к другу на «вы». Почему Саша, с её-то характером, не уходила из журнала, ума не приложу. Впрочем, как раз из-за своего характера и не уходила. И сама мучилась, и меня мучила. Да и, вероятно, деньги были очень уж нужны. Глухо и обрывисто, как я ни отгораживался, доходили до меня слухи о её жизни: красавчик болгарин, узнав о беременности, тут же окончательно Сашу бросил, вскоре у неё случился выкидыш (уж сам по себе или искусственный — Бог весть), она была в жуткой депрессии, естественно, на работу не ходила, закрылась в свое норе, пробовала пить, был даже какой-то скандал, связанный с милицией — соседи вызывали; мне пришлось звонить милицейскому начальству, улаживать конфликт…
Радости всё это слышать-узнавать было мало. Губила её, конечно, свобода. Ещё в начальной юности, увлёкшись в первый раз, она без раздумий ушла из дома вместе с возлюбленным на съёмную квартиру. Родителей её, кстати, я ни разу в жизни не видал. Знал, что живут неподалёку от Литинститута, на Малой Бронной. Отец, довольно крупный чиновник-функционер, служит в команде мэра; мать — домохозяйка. Саша — единственная дочь-наследница в семье. Расставшись со своим первым бойфрендом, она так и не вернулась к родителям, продолжала жить в съёмной однушке у метро «Войковская». Когда однажды я завёл на эту тему разговор, она пояснила-отрезала: мол, она хочет жить сама себе хозяйкой и приводить в свою квартиру того, кого хочет, ни перед кем не отчитываясь…
На часах уже пять. В квартире, что называется, мёртвая тишина. Только чуть слышно всхрапывает во сне Фарисей в углу дивана. Я иду в туалет, потом долго и тщательно чищу зубы в ванной, ещё и сам не зная, — вечерний это ритуал или утренний. Ложится вроде бы уже бессмысленно. Я всё же, потревожив кота, постилаю постель, и, странное дело, едва голова моя касается подушки, я мгновенно проваливаюсь в глубокий тёмный сон. И мне даже ничего не снится.
Будит меня Лидия Петровна — нельзя же столь долго спать: время уже одиннадцать. Я сразу вспоминаю «Животную любовь», мною овладевает какое-то нетерпение, я быстро завтракаю, уединяюсь в кабинете и отправляю sms:
«Привет! Ты уже на работе?».
Тут же получаю ответное:
«Привет! Я тоже на больничном, дома».
«Приехать можно?»
«Приезжай.»
«Адрес тот же?»
«Тот же. ;-)»
Жене говорю, что еду в поликлинику. Она, конечно, сразу заикается о Гене, но я вполне естественно отмахиваюсь: в это время дня пробки жуткие. Да мне на метро и привычнее. Одеваюсь, выхожу из дома.
Настроение у меня странное: какие-то лёгкие туманные надежды-мечтания кружатся в голове…
— День добрый, Александр Сергеич! — говорю поэту. — Давненько не видались…
Перекрёсток Тверской и бульвара — словно громадный крест из вставших намертво машин. В метро к кассам тоже огромные очереди. Слава Богу, моя карта ещё действительна на три поездки. Загружаюсь с толпой на эскалатор, еду в преисподнюю. Запах-смог шибает густо. Реклама со стен предлагает-навязывает прокладки, колготки, шампуни от перхоти, выгодные до безобразия кредиты…
Надо признать, во времена пятачкового проезда столичное метро выглядело пристойнее и праздничнее. Впрочем, в те времена лично мне и по особой причине славно ездилось в подземке: первые мои книги имели без преувеличения шумный успех, так что я часто видел-встречал среди пассажиров своих читателей, склонивших головы над страницами моих романов, меня порой даже узнавали, просили автограф. Никогда бы я не согласился на судьбу, допустим, Майкла Джексона, спасающегося от неистовых толп поклонников за спинами охранников, но вот та моя тихая вполне интеллигентная слава очень даже приятно грела мне душу. Теперь в метро книг моих не читают и меня не узнают. Да, может, и к лучшему. Признаться, в последнее время я всё более склоняюсь к мизантропии — общение с людьми доставляет мне всё меньше и меньше удовольствия. Если вообще доставляет.
Что-то отвлекает или, наоборот, привлекает моё внимание. Женщина, новая пассажирка, вошедшая на станции «Белорусская». Очень знакомое лицо. Замечаю, что не я один смотрю на неё. Когда до меня доходит смысл ситуации, я еле сдерживаю позывы смеха: ну ведь нарочно не придумаешь! Это — Дарья Донцова. Конечно, она знаменита не только своими ироническими детективами, которые выпекает по штуке в месяц, завалив ими прилавки книжных магазинов, и которые, вот именно, читают в основном в нынешнем метро, но и тем, что постоянно мелькает на телеэкране. Без этого, без телемельтешения, сегодня славы-популярности не завоюешь.
Надо отдать должное госпоже Донцовой, видимо, загнанной в подземный мир своих читателей обстоятельствами, — она не звездится: скромно стоит, держась за поручень, прижимает к боку довольно увесистую сумку, мило улыбается окружающим и с явным состраданием взглядывает на спящего в углу вагона бомжа. И уж совсем неожиданность для меня, когда она, пробираясь на станции «Аэропорт» мимо меня к выходу, вдруг почтительно здоровается, причём взглядом явно давая понять, что меня узнала, хотя мы с ней никогда по литературным делам не пересекались и лично не знакомы. Я спешу ответить на приветствие и тоже стараюсь изобразить всем своим видом: мол, мы с вами, Дарья Донцова, одной крови…
Вообще-то, мне она чисто по-человечески симпатична: преодолела страшную болезнь, не сломилась, не упала духом и не ожесточилась характером. Но вот её «творчество»… Попробовал я как-то прочесть хотя бы одну её книжку, взял у Лидии Петровны — тихий ужас. Я верю, что первые свои «иронические романы», подражая пани Хмелевской, Дарья лепила-выдавала сама, но уже тогда прохвосты-издатели, раскручивая новый бренд, сделали ставку не на качество, а на количество и даже сэкономили на толковом редакторе. Донцова стала заложницей созданного и раздутого имиджа самой плодовитой романистки современности, понятно, что теперь уже пашет на бренд «Дарья Донцова» помимо неё (если она ещё пашет) бригада литературных негров и литнегритянок: о каком-либо авторском стиле и речь не идёт, язык чудовищен, сюжеты, судя по рекламным аннотациям, убоги и нелепы…
Дарья Донцова — дай Бог, конечно, ей долгих лет жизни и здоровья! — как литераторша проживёт-протянет ещё недолго. Канет в Лету так же, как канули до неё уже десятки, если не сотни раскрученных в лихие девяностые авторов вроде Колычева, Абдуллаева, Доценко, Бушкова и прочих; как утонули безвозвратно в той же Лете плодовитые ремесленники пера вроде Ежова, Лейкина, Потапенко, Василия Немировича-Данченко и иже с ними, которых при жизни Чехова ставили в один ряд с ним и даже выше его. Между прочим, и брат Василия, Владимир Немирович-Данченко, оставшийся в истории как один из основателей Художественного театра, тоже баловался писательством и хотя до братца (автора 250 книг!) и не дотянул, но всё же накропал-выдал пять романов, несколько повестей, сборник рассказов, книгу мемуаров и целых одиннадцать пьес… Всё это было издано, поставлено, в большинстве своём расхвалено (даже и Чеховым!). Ау, где всё это?! Где эти талантливые романы «Старый дом», «Мгла» и прочие? В каких театрах идут яркие пьесы «Шиповник» и «Цена жизни», сочинённые в одно время с «Ивановым» и «Чайкой»? Кто читает сейчас остросоциальную повесть «Банкоброшница. Из жизни на фабрике»?
К слову, о фабриках. Конечно, судьбы писательские неисповедимы, и не всё зависит от самого автора. Далеко не всё! Но ведь что-то зависит и от автора. О том же Василии Немировиче-Данченко другой писатель Григорович проницательно заметил: мол, каким замечательным романистом мог бы он стать, если б вместо 250 книг написал только 5. На моих глазах как наглядный пример начинались, развивались и, можно сказать, окончательно сформировались-определились две писательские судьбы двух моих литературных товарищей. Оба на десять лет старше меня, рождения предвоенного, вместе, работая в одной газете, начинали путь в литературу, рано начали печататься и издаваться. К сорока годам у первого было издано уже 17 книг, у второго всего 5-6. Казалось бы, первому предначертано идти вперёд по пути славы, а второму плестись в хвосте, в тени его успеха. Но, увы, первый из них умер, не дожив до шестидесяти, и сегодня благополучно забыт; второй, слава Богу, жив-здравствует и хотя уже давно ничего нового в прозе не пишет, однако ж место живого классика прочно и по праву закреплено за ним, проза его переиздаётся, читается и перечитывается. Думается, теперь, со временем и стало наглядным то, что судьбы свои писательские оба друга-литератора определили-заложили именно в то время, до сорока лет. Один, Вячеслав Шугаев, на потребу дня стряпал одну за другой книжечки типа «Прокатчик Иван Никонов», «Деревня Добролёт», «Кое-что о сибиряках», «БАМ — стройка века» по заказу тогдашних издательств для серий «Письма из деревни», «Письма с заводов и фабрик», «Черты сегодняшней Сибири». А второй, Валентин Распутин, в это время корпел над повестями и выдавал их штучно — «Деньги для Марии», «Последний срок», «Живи и помни», «Прощание с Матёрой». Всего четыре и — стал классиком! Я студентам не устаю повторять: если вы до сорока лет ничего в литературе не сделаете — ставьте на себе, как писателе, крест…
Распутин, к слову, ещё один важный критерий писательской судьбы своим примером подтвердил: после несомненного успеха первых вещей не стал выдавать-штамповать новые повести ежегодно, не разменялся на количество. Жаль, что на чужом успехе мало кто учится. Вон, к примеру, наш раскрученный «немец» Пелевин тужится-выдаёт каждый год хоть по жиденькой, но книжке, размазывая свои первые и несомненные успехи. Или же поляк Януш Вишневский — вполне заслуженно прославился после дебютного романа «Одиночество в сети» и теперь, бедолага, стряпает каждый год по книжке, явно уступающие первой по всем параметрам…
Но, по-моему, особенно наглядно беда эта проявляется в кино. Снял Бортко удивительно конгениальный телефильм «Идиот», потряс-порадовал образованного зрителя, и тут же, без передышки вздумал-захотел повторить ошеломительный успех — выдал «Мастера и Маргариту». Увы. А Бортко ещё и «Тараса Бульбу» сварганил-успел — и опять увы. А тут уже, как в плохом анекдоте, опьянённые его прежним успехом доморощенные режиссёры взялись стряпать сериалы по Достоевскому — «Преступление и наказание» с носатым Раскольниковым, совершенно убогие «Братья Карамазовы», сейчас, поди, кто-нибудь и сериал по «Бесам» снимает, стремясь окончательно убить-погасить вспыхнувший было после фильма Бортко всплеск интереса у широкой публики к Достоевскому…
Вообще, вероятно, художнику-творцу надо находить в себе силы и волю останавливаться после несомненного успеха, делать большой перерыв лет в 10-15, как, к примеру, американский режиссёр Джеймс Камерон, дабы накопить силы и материал на новый шедевр. Думаю, если б в своё время такой перерыв сделал Никита Михалков после «Неоконченной пьесы для механического пианино», Георгий Данелия после «Осеннего марафона» и даже Эльдар Рязанов после «Иронии судьбы» — их творческие судьбы от этого только бы выиграли…
Два длиннющих перегона пролетели, чуть свою станцию не проскочил.
Саша от метро живёт неподалёку. Заглянув в магазин на первом этаже её дома, я загружаюсь бутылкой мартини, ананасом и, на всякий случай, пельменями. Хотел было и цветы в киоске прихватить, но подумал, что буду выглядеть-смотреться нелепо и смешно.
У Саши не был я больше года. Ничего не изменилось. Лёгкий поэтический беспорядок: колготки на спинке кресла, раскрытая книга на диване, бокал с недопитым зелёным чаем на столике рядом с ноутбуком. Правда, сама хозяйка не в халатике, а в джинсах и красном свитерке. То и дело встряхивает головой, откидывая чёрный чубчик. По глазам вижу — гостю рада. Чуть расслабляюсь. Мне особенно по сердцу, что мужским духом в квартире не пахнет. Впрочем, может, ещё в ванной наткнусь на электробритву или мужские носки…
— Что с тобой? Ты правда на больничном?
— Ну да, сама себе выписала, — улыбается Саша.
Понятно. Как всегда.
— Ты хоть Иванова-то предупредила?
— Да, уж Иванов-то в курсе.
Тон странный, ну да ладно. Вскоре мы сидим за сервированным журнальным столиком. Вино, бокалы, расхристанный ананас. В кухне булькают в кастрюльке пельмени — очень кстати оказались: в холодильнике у Саши хоть шаром покати.
Выпили мартини, смотрим друг на дружку. Какая-то неловкость, сформированная последним годом, никак не растает до конца. Я не могу уравновеситься. Вероятно, мне не стоило приезжать…
— Ну, как впечатления?
Саша спрашивает вроде бы небрежно, покусывая ломтик ананаса, с размытой улыбкой.
— Знаешь, впечатляет, конечно… Но местами наивно, да и, мне кажется, ты чересчур уж откровенна. Ведь это в полном смысле слова интимные письма… Ведь каждый, кто нас с тобой знает, догадается, что переписка подлинная…
— Ну и пускай! Ты же сам говорил: среди женщин нет великих писателей потому, что они не способны быть в своём творчестве смелыми, откровенными и искренними до конца. Ну вот!
— Ты, что же, и правда хочешь это опубликовать?
— А почему бы и нет. Иванову, кстати, понравилось.
— Ты давала читать ЭТО Иванову?!
— Да, он был первым читателем.
Я жалею, что приехал. Сердце придавливает, дышать тяжело. Господи, как мне хорошо жилось весь этот последний год! Моё чувство к Саше тёплым пушистым клубочком хранилось в сердце, мне было так славно ощущать его там, мысленно поглаживать, вызывая воспоминания…
Но, залпом выпив бокал мартини, я вдруг уравновешиваюсь. Действительно, взрослый ведь человек, давно уже всё решил-определил: хватит этих глупых ревностей и обид.
— Саша, — говорю я твёрдо. — Ты не обижайся, но в нашем журнале я это публиковать не разрешу.
— Да кто бы сомневался! — дерзит Саша. — И пожалуйста! Мне Иванов обещал помочь издать отдельной книгой.
Не успеваю я обдумать странную информацию, как настойчиво трещит дверной звонок. Саша с загадочным выражением на лице идёт к двери, открывает, и на пороге я вижу Иванова. В одной его руке распухший пакет с торчащим винным горлышком, в другой — букет цветов.
Немая сцена.
Если кто подумает-решит, что я сразу же ушёл — ткнёт пальцем в небо. Нет, я веду себя вполне цивилизованно. Мы сидим втроём, пьём вино, едим ивановский сервелат и мои пельмени, культурно беседуем. Иванов, чувствуется, поначалу испытал шок не слабже меня. До этого вечера, признаться, мы с ним никогда, помимо работы, особо не общались. Я взял его замом по рекомендации уважаемых мною людей, зная как хорошего добросовестного работника, и он вполне со своими обязанностями справляется. Может быть, впервые в этот вечер я к нему присматриваюсь. Это довольно
К примеру, в этот вечер заходит разговор у нас о молодом поколении.
— Да, молодёжь нынче измельчала, — вздыхает Иванов. — Ни талантов, ни работать не умеют.
— Ты, Саша, — отвечаю я.
Звонит мой мобильный. Разыскивает-беспокоится жена. Я начинаю прощаться, всячески намекая, что нам с Ивановым в сущности по пути.
Он весь вечер к ней подчёркнуто на «вы», но пару раз, обмолвившись, тыкал и конфузливо торопился сразу же замять-замазать.
—
— Спасибо за комплимент, — кривлюсь я. — Теперь уж, видно, только после Нового года появлюсь…
Мне не нравится выражение глаз Иванова, когда он смотрит на Сашу —
Не в силах совладать с собой, я уже из дома, поздно вечером звоню Саше на мобильный:
— Он ещё у тебя?
— Кто? — ненатуральным голосом удивляется Саша.
— Эх, Саша, Саша, — говорю я, стараясь придать голосу насмешливость. — Ведь он даже не Ив
— Зато ему всего пятьдесят и он не женатый, — чеканит Саша и уж совсем лишне добавляет. — В отличие от вас, Николай Степаныч!
Проболел я до конца января. То мне становилось лучше, то непонятные приступы усиливались, и я порой даже не мог встать с постели, отлёживался.
В болезни есть один несомненный плюс — можно начитаться вволю. Пробовал я и работать над романом своим, но, увы, вдохновение моё тоже, видимо, приболело — дремлет. Читаю-перечитываю я, как всегда, Чехова и Достоевского, а из нынешней литературы предпочитаю, если не для работы, а для удовольствия, — переводную: Харуки Мураками, Джона Фаулза, Чака Паланика…
Литераторы, особенно из молодых, совершенно не берут во внимание, что писать скучно — это привилегия уже ставших знаменитыми писателей. Да, зачастую в нынешних книгах можно встретить много нового и интересного, но… новое в них, к сожалению, не интересно, а интересное не ново. Особенно жуткое впечатление оставляют романы и повести, награждённые нынешними странными премиями, всякими «букерами», «триумфами», «национальными бестселлерами» и прочими. Нелепы уже сами названия этих премий. Смотришь, на обложке рекламу: «Роман удостоен премии “Национальный бестселлер”»; в выходные данные заглянешь — тираж 5 тысяч экземпляров. Ни хрена себе «бестселлер»! Господа издатели даже значения слова не знают.
Современная литература, словно кривое зеркало, переполнена искажениями понятий, несуразностями. Как-то на одном из семинаров на ВЛК перед моей болезнью Олегов попросил слова и, сделав ехидным выражение лица, сказал:
— Помните, Николай Степанович, вы нам зачитывали ряд имён из статьи Куницына двадцатилетней давности?
Я неопределённо пожал плечами.
— Ну вы ещё убеждали нас, что никто из перечисленных тогда прозаиков известным не стал. Простите, конечно, но я нашёл ту статью и прочитал… Вы почему-то не все имена назвали — например, Вячеслава Пьецуха, Леонида Бежина… А вообще в том сборнике больше всех на щит Татьяна Толстая поднималась… — Олегов сделал эффектную чеховскую паузу. — Разве эти писатели не делают сейчас, как вы выразились, погоду в российской литературе?
— Ну, во-первых, я не сказал в «российской», я отлично помню, что сказал — в русской литературе. А во-вторых, вы можете назвать произведения, героев этих писателей, которые обогатили бы русскую словесность?
— Ну «Кысь», например…
— Да это не «Кысь», а просто «Гнусь» какая-то! — встряла соседка Олегова по столу, Маруся. — Правильно о ней в критике писали: узорчатая, равнодушная, брезгливая к русскому человеку и его истории вещь. А Пьецух твой говённый! Вон на его новую книжку тоже правильная рецензия в «Литературке» недавно была: как писал хрень ни о чём, так и продолжает писать. Над всем ёрничает, всё оплёвывает, себя только любит — самолюбование в каждой строке…
Я молчу.
— А что, — всерьёз насупился Олегов, — всякие там марковы, стаднюки, ананьевы, чаковские, — они лучше писали? Они и в самом деле классики, как их провозглашали?
Да уж, классиками сами себя эти товарищи точно числили-считали — с этим не поспоришь. Общаться с ними было трудновато. А с Чаковским, к слову, мне даже довелось работать в «Литгазете», и как раз в тот период, когда он трудился над своей «Блокадой». Бог мой, что нам, членам редколлегии, довелось вытерпеть: сначала выслушивали-обсуждали замысел, сюжетные ходы этой «бессмертной эпопеи», помогали собирать материал. Когда очередной ворох материалов был собран, Чаковский отправлялся в Дом творчества Дубулты и, слава Богу, там вдали от нас каждый год по два месяца корпел над рукописью, покрывал очередные 100-120 страниц буквами-словами. Причём, опять же, не столько сам писал, сколько диктовал машинистке (классик же!). Ну а когда шеф возвращался, мучения наши возобновлялись: надо было от и до прочесть состряпанное, тратить время на обсуждения, высказывать замечания-советы, пытаться дотягивать рукопись до приемлемого уровня. Александр Борисович, выставив из-под манжета рубашки свой дорогущий «Ролекс», которым совершенно как мальчик-сноб гордился, кивал головой, соглашаясь с подсказками…
Человек за свою жизнь способен прочесть всего 4-5 тысяч книг. Всего! И как же обидно тратить время и жизнь на всякую графоманию и халтуру. С возрастом и опытом уже научаешься по первым страницам и даже абзацам понимать-определять, стоит ли читать книгу дальше. Разумеется, дальше двух-трёх страниц я не продвинулся ни в «Сибири», ни в «Войне», ни в «Танках», которые «идут ромбом», но вот их родную сестру «Блокаду» довелось прочесть от и до и даже не один раз. Судьба. (Привет Петру Лукичу Проскурину!)
А тогдашний спор на ВЛК закончился моей примиренческой речью. Я сказал примерно следующее: есть ли смысл сравнивать-сопоставлять между собой заплесневевший от старости сыр и какой-нибудь расхваленный рокфор с искусственной плесенью: на вкус нормального человека и тот и этот аппетита не вызывают. Сошли уже с литературной сцены старики-графоманы, провозглашённые при советской власти классиками, их скучнейшие рыхлые эпопеи уже никому не нужны; совершенно искусственно удерживаются на плаву писатели-постмодернисты, стареющие клоуны от литературы, но они ещё интересны (если интересны!) только своей ближайшей тусовке, да и то прежними заслугами — все эти пьецухи-толстые тоже вскоре сгинут без следа. Уже набирает силу молодая литературная поросль России во главе с Захаром Прилепиным. Да ведь Захар — это же Максим Горький сегодня; а его роман «Санькя» — это же «Мать» нашего времени! Ну или, по крайней мере, «Андрей Кожухов», если кто помнит Степняка-Кравчинского…
— И у вас, коллеги, — сказал я тогда седовласым вээлкашникам в утешение, — есть ещё шанс заявить о себе в литературе. Пишите смело, пишите искренне, пишите откровенно. И ещё помните-чтите завет Евгения Абрамовича Баратынского:
В свет впервые после болезни выхожу я в знаменательный день — 29 января.
Понятно, 150-летие Антона Павловича отмечается не так масштабно, как, к примеру, недавнее 200-летие Николая Васильевича (уж в пику Украине постарались), но всё-таки юбилейная программа получилась насыщенной: пришлось побывать и в Литинституте, и в ЦДЛ, а вечером Лидия Петровна потащила меня в соседний Ленком на премьеру «Вишнёвого сада». Вернулся из театра с головной болью. Уж лучше бы по «Культуре» старый добротный фильм «Три года» с Любшиным посмотрел или на Первом в «Закрытом показе» новую «Палату № 6» с Ильиным…
Впрочем, нет, про «Палату» я погорячился: судя по рекламным отрывкам, кои довелось увидеть, — это агрессивная самодеятельность ещё почище, чем у Захарова: от Чехова только имя-бренд и основные конструкции сюжета остались…
— Ничего, ничего, старичок… Мы ещё поживём!.. Не дрейфь!..
Фарисей, взбрыкнув, вырывается, вспарывая мне руку до крови, забивается под диван. Я опрыскиваю рану одеколоном, зажимаю ладонью, продолжаю ходить-мотаться по комнате. Наконец, не выдержав, иду в спальню, бужу-пугаю сладко всхрапывающую Лидию Петровну, прошу накапать мне корвалола в стакан. Конечно, я мог бы и сам найти в аптечке пузырёк, но одиночество в такие гнетущие минуты порой просто невыносимо. Жена поднимается, накидывает халат, начинает суетиться, охать и причитать, потчует меня корвалолом, валидолом, нитроглицерином, ставит градусник, измеряет давление, перевязывает руку. Мне становится чуть легче.
Под утро я задрёмываю.
Разбуженная энергия жены по спасению-опеканию родных и близких выливается у неё в решение немедленно съездить в Переделкино к сыну. Проснувшись перед обедом, я обнаруживаю в доме полную тишину и записку в кухне на столе: «Я поехала к Диме. Буду к ужину. Обед в холодильнике: суп в кастрюльке, котлеты с гречкой в прозрачной чашке для микроволновки. Обязательно разогрей!».
Есть не хочется. Даже кофе варить лень. Завариваю растворимый, выпиваю чашку. Подкладываю Фарисею «Вискаса». Возвращаюсь в кабинет. Сажусь на постель. Делать ничего не хочется. Вяло думаю-размышляю: ещё половина субботы, целая ночь, потом бесконечное воскресенье и опять ночь… Скорей бы уж понедельник: Литинститут, редакция, ЦДЛ — в привычной круговерти время помчится быстрее. Включаю компьютер, смотрю почту: среди груды спама и ненужных писем только один мэйл стоит открытия — от Саши. За месяц это уже третье послание от неё, и раза три мы с ней говорили-контачили по телефону. Тон общения установился какой-то странный: шутливо-наигранный, натужный. Вот и на этот раз:
«Счастлива приветствовать Вас, Николай Степаныч! Как Ваше драгоценнейшее здоровье? Вы точно появитесь в редакции в понедельник? А то у меня к Вам есть дело на три миллиона, так что не манкируйте… Очень надеюсь, что Ваши дражайшие и пламенно Вами любимые родные и близкие пребывают в добром здравии и Вас ответно пылко любят. Остаюсь наипочтительнейшим Вашим другом и почитателем Вашего таланта. Пысатэлныца N.»
Я отвечаю лаконично и сухо: «Здравствуй, Саша! Да, в понедельник в редакции буду. До встречи».
Голова моя опять наливается тяжестью. Я встаю и начинаю бесцельно бродить по квартире. Гулкая тишина, только изредка скрипнет под ногою пол. Вдруг из комнаты дочери доносятся странные звуки, похожие на рыдания. Я замираю. Что такое? Лера в выходной средь бела дня дома?! Стучу в дверь и, не дожидаясь отклика, вхожу. Дочь
— Лера, дочка
Я укладываю её в постель, укутываю, приношу в чашке холодной воды. Чем ещё помочь-успокоить, не знаю.
До самого вечера, до приезда жены я не решаюсь больше зайти в комнату к дочери. Она то ли спала, то ли просто затихла. Я тоже почти не выходил из своего кабинета. Но и с Лидией Петровной поделиться заботой о состоянии-настроении Леры не удаётся — жена сразу нагружает новостью: застала она Дмитрия с какой-то девкой, оба в дым пьяные или обкуренные-обколотые, на даче ужасный кавардак, печь полыхает вовсю, того и гляди угорят или пожар сделают. По сообщениям соседей, дамочка эта обитает у Димы уже недели две. Понятно, что Лидия Петровна скандал устроила ужасный, наговорила ультиматумов, но вряд ли это кардинально поможет. Короче, выхода нет, мне придётся ехать в Переделкино…
Еле выторговал себе хотя бы ночь.
Утром, хотя и выехали в десять, всё равно дважды попадаем в плотные пробки. В машине гнетущая тишина. Геннадий, против обыкновения, молчит и из вредности не включает приёмник. Я его понимаю: ни субботы, ни воскресенья. Впрочем, на совесть мою молчанием давит он зря: отлично знает, что получит он свои отгулы и с лихвой. А мне даже и комфортно, что Гена не в настроении. Я вообще, если откровенно, терпеть не могу болтать-общаться по необходимости. Люди, по моему глубокому убеждению, на 99 процентов говорят дурь и глупость. И я в том числе, когда вынужден поддерживать ненужный разговор. Поэтому я терпеть не могу ездить в машинах, находиться с кем-либо в одной комнате наедине или ходить с попутчиками. Самая величайшая тягость на свете — это тягость человеческого общения. Я, конечно, человек вполне адекватный и разговор-беседу поддержать могу, но мне это тяжело, мне это тягостно. Иногда, наплевав на приличия, я могу и взбунтоваться. Однажды, к примеру, на выходе со двора Литинститута меня догнал Олегов. Случился дежурный разговор, что-то по семинару, и я уже хотел раскланяться, как он спросил:
— Вы пешком, Николай Степанович?
— Да, я хожу домой пешком, — вынужден был сознаться я.
— Вот и хорошо, — обрадовался вээлкашник. — Нам же по дороге…
Настроения коммуникабельничать у меня в ту минуту не имелось вовсе, но я, вместо того, чтобы воспротивиться-объясниться, повернулся и, сжав зубы, пошёл. Бедный Олегов не сразу понял-просёк ситуацию, пытался, догнав меня, на первых шагах что-то говорить и спрашивать, но, получая в ответ лишь мычание, тоже замолчал, почему-то упорно продолжая семенить рядом. Так мы с ним в напряжённом безмолвии, сопя, прошагали весь путь от Большой Бронной до угла моего дома на Малой Дмитровке, где я напоследок всё же выдавил из себя с плохо скрытым сарказмом:
— Ну-с, прощайте! Спасибо за приятную прогулку!
Можно представить, что подумал обо мне Олегов.
Геннадий в первые дни реагировал на моё отмалчивание, тоже замолкал, а потом у нас как-то так сложилось с ним, что он, не обращая внимания на мою задумчивость, болтал, если у него было настроение, выдавал информацию в пространство, не заботясь, слушаю я его или нет. Иногда, конечно, он выбалтывал и что-то лишнее, ужасно похожее на сплетни, но ведь проще делать вид, что не слышишь, чем пытаться заткнуть рот говорливому человеку. Гена служил в редакции ещё до меня, будет служить, вероятно, и после. У него есть один несомненный плюс, который перекрывает все его недостатки — он водитель от Бога: водит осторожно, ни разу в жизни не попадал в серьёзные аварии, и машина у него всегда в идеальном порядке.
Уже на подъезде к Переделкино Геннадий начинает подавать голос: костерит соседних водителей за нерасторопность, дорогу — за колдобины и наледи. Затем взглядывает на меня в зеркало заднего вида пару раз — значит, жди информации. И точно.
— Николай Степаныч, оно, конечно, всяко бывает, но ведь не каждый же раз. Я, что, отдыхать совсем не должен?
Только я, несколько фраппированный, собираюсь начать оправдываться, как Гена-хитрец проясняет ситуацию, переводит стрелку:
— Я про Иванова говорю.
— А что случилось? — вынужден поинтересоваться я.
— Ну как же! Он уже несколько раз… Да раза четыре точно! Так вот, приказывает после работы везти его и эту, из поэзии, Александру, что ли, к её дому аж на «Войковскую»… А потом ещё и забирать его оттуда часов в десять, а то и в двенадцать и везти домой… Куда это годится? Я что, личный водила ему? Мне же тоже отдыхать надо…
Геннадий ещё долго ворчит, а я не знаю, что отвечать. И вообще, как реагировать. Иногда я Геннадия не понимаю: притворяется он или действительно таков, каков есть? Издевается он или серьёзен? Я, правда, старался не обременять его, но ведь несколько раз в своё время он и меня возил на «Войковскую»…
Наконец, чуть прихожу в себя и бормочу: мол, завтра же с Ивановым побеседую…
Подъезжаем к даче. Она у нас довольно старая и скромная, но зато своя. Эти несколько деревянных домов тогда ещё на краю посёлка после войны построили пленные немцы — для высокопоставленных советских офицеров. Один достался и моему тестю, в то время генерал-майору. Он вскоре после нашей свадьбы с Лидой умер, дача перешла к нам в собственность по наследству. За что Лидия Петровна не устаёт благодарить Бога. Да и я порой, наблюдая за неутихающими битвами своих сотоварищей по литцеху вокруг литфондовских дач, испытываю чувство благодарности к покойнику тестю. А битвы-сражения кипят нешуточные — с компроматами, обвинениями, кляузами, судами и даже кровопролитиями. Недавно вон напали на дачу редактора «Литературки» Полякова, избили его жену — общественное мнение прочно связывает это с «дачным вопросом», с дискуссиями по этому поводу на страницах «ЛГ». Непонятно, правда, почему пострадал не сам редактор, а его супруга. Переделкино я, грешным делом, не люблю. Особенно вот в это время, на исходе зимы — слякоть, гниль, хмурость. Разговоры про ауру меня раздражают. Ну ходили по этим грязным тропам Пастернак и Чуковский, ну дышали этим тяжёлым воздухом — мне-то какая от этого радость? Особенно смешно, когда писатели-провинциалы, заселившись в переделкинский Дом творчества, ходят по посёлку с блаженными улыбками, вертят-крутят во все стороны головой: приобщились! А уж сам Дом творчества, особенно старое здание с «намолеными стенами», — это вообще убогость. Когда мне доводится там бывать по делам, я всегда ужасаюсь: как могут писатели, люди всё ж таки по определению интеллигентные, жить-обитать в такой заскорузлой убогости да ещё и радоваться этому? В прежние времена я бывал раза три-четыре в писательских Домах творчества в Юрмале, Ялте, Коктебеле — там намного приличнее и цивилизованнее сервис, но и то было мне некомфортно. Не понимаю, какое удовольствие может быть от житья и работы в казённых чужих стенах, пусть и на халяву? Так что, в отличие от сотоварищей, я не плакал, не горевал по украденным у Союза писателей домам творчества. Впрочем, Лидия Петровна моя плакала и горевала: вот она-то как раз обожала ездить и в Ялту, и в Дубулты с детьми…
А вот на нашей даче в Переделкино я, бывало, обитал неделями, особенно летом, в те времена, когда жив был мой сосед Роберт Рождественский — с ним мне нравилось общаться-дружить: человек открытый, без всякой задней складки. Да и поэт не из последних. Он приобрёл-купил свою дачу у какого-то адмирала ещё в шестидесятые годы, так что его вдова и дочери до сих пор спокойно живут в ней. Одного я только не мог понять-уразуметь ни тогда, ни теперь: что связывало Роберта Ивановича с такими людьми, как Евтушенко, Вознесенский или Аксёнов? Ведь совершенно противоположные миры —
Дача наша пуста, нетоплена. Беспорядок ужасный: на столе засохшие объедки, пустые бутылки, постель скомкана, в печи гора золы… Не сразу я обнаруживаю на подоконнике записку с прыгающими буквами: «Мама, отец, меня не ищите. Я уехал и больше не вернусь. Начинаю новую жизнь. Прощайте! Дима».
Тупо читаю-перечитываю раз, второй, третий. Осматриваюсь вокруг и зачем-то думаю, что надо продать эту чёртову дачу и как можно скорее…
В среду вечером я несколько неожиданно для самого себя сажусь в скорый поезд и отправляюсь в чернозёмный город Баранов.
В прежние времена в нескольких театрах страны шли инсценировки по двум-трём моим повестям и романам. В последние годы только в одном Московском театре «Отражение» остался-игрался мой спектакль по роману «Пьяненькие». И вот ещё осенью мне дозвонились из Барановского областного театра драмы: мол, вы не возражаете, если мы на нашей сцене поставим «Пьяненьких»? Я не возразил. И вот, пожалуйста, когда я уже и забыть успел и в момент не очень подходящий — приглашение на сдачу-премьеру спектакля.
Хотя, с другой стороны, я даже, поразмыслив, обрадовался и откликнулся на приглашение с охотой — дома установилась в эти дни такая гнетущая обстановка, что хоть святых выноси. Лидия Петровна плакала и упрашивала заявить в милицию о пропаже сына, я всячески отбояривался и уверял её, что Дмитрий у нас вполне и даже чересчур взрослый, сам принимает решения, и вообще — покуролесит и вернётся…
Меня, честно сказать, больше угнетала Лера: с ней творилось что-то странное, она ни с кем не хотела общаться-разговаривать, взяла больничный, на работу не ходила, дома почти не появлялась — уверяла, что ночует у подруги…
В вагоне я наконец-то чуть расслабляюсь. Хотя терпеть не могу ездить: нахождение в запертом пространстве купе с незнакомыми людьми доставляет мне буквально страдания. Но этот поезд отправился уже в одиннадцатом часу ночи и прибывал в Баранов в семь утра. Так что я, не мешкая, даже толком не разглядев двоих попутчиков, укладываюсь на свою нижнюю полку, отворачиваюсь к подрагивающей стенке и погружаюсь в свой мир. Надо признать, состояние у меня довольно покачивающееся. И дело не только в выпитом перед дорогой мартини и покачивании вагона, но и в совершенно странном происшествии.
Час назад, когда Геннадий мне позвонил-доложил, что подъехал и ждёт внизу, я простился с Лидией Петровной и Фарисеем, ритуально присел на обувную полку перед дорогой, спустился вниз, открыл дверцу машины и остолбенел: на заднем сидении — улыбающаяся Саша.
— Не ожидали, Николай Степаныч? Вот так! Мне поручено проводить вас на вокзал.
— Кем поручено? — глуповато спросил я.
— Кем, кем… Коллективом!
На Павелецком Саша настояла, чтобы Геннадий её не ждал, и мы на какое-то время остались одни. Стояли на перроне, глаза в глаза. Я вдруг стал ужасно разговорчив и велеречив. Взялся рассказывать-хвастать, в какой чудесный город еду (Олегов снабдил меня обширной информацией), как вообще люблю старинные русские города, где сохранились русский дух и патриархальность…
Саша молчала, смотрела на меня странно и уже у самой подножки вагона, в последнюю минуту сказала:
— Мог бы и взять меня в Баранов на премьеру, — и тут же сменила выражение лица, слегка оттолкнула меня, засмеялась. — Да шучу, конечно. Езжай в гордом одиночестве…
Утром на перроне в Баранове меня встречает целая делегация из трёх человек: директор театра, импозантный крупный господин, представительница областного управления культуры, женщина с удивительно светлой улыбкой на круглом лице, и теряющийся на их фоне (и не импозантный, и не улыбающийся) человек средних лет, лицо которого показалось мне смутно знакомым. Держится он позади и, когда здороваемся за руку, представляется как-то странно: мол, я местный вождь краснокожих. И суёт в руку визитку. Только в гостинице я вижу-читаю: «Клушин Александр Александрович. Прозаик, литературовед. Председатель правления Барановской писательской организации. Секретарь правления Союза писателей России». Я начинаю припоминать. Надо было, конечно, перед отъездом справиться о барановских писателях, ведь по программе визита мне предстояла встреча с ними, но вот закрутился, да и, признаться, презрительный, через губу отзыв Олегова о своих сотоварищах-земляках (сплошь бездари и графоманы!) сыграл свою роль.
Звоню Иванову. Бог мой, ну конечно: в нашем журнале года три назад печаталась очень любопытная повесть Клушина «Прототипы» (её даже в обзоре снобистского «Нового мира» отметили), а позже — замечательная статья «Чехов и еврейский вопрос», та вообще вызвала фурор. Мы даже хотели за эту статью годовую премию журнала Клушину дать-вручить, но как раз Иванов настоял, чтобы премию по критическому отделу в том году мы отдали не малоизвестному провинциалу, а маститому Павлинову за его очередную статью о Тургеневе. Иванов напоминает-сообщает и о том, что этот Клушин недавно выпустил в крупнейшем московском издательстве «Эксмо» энциклопедию «Чехов». Да как же я мог забыть? Я сразу её купил и, помню, поразился: как смог один человек составить такую полноценную энциклопедию о необъятном Чехове да ещё и где-то в тьмутараканской глуши! А ещё, подсказывает Иванов, в Баранове живут истинные поэты Александр Телятников и совершенно молодая Мария Петрищева — их стихи наш журнал тоже публиковал…
Меня кормят чересчур обильным завтраком в кафешке при гостинице, позволяют отдохнуть с дороги и везут на встречу с губернатором. Это не моя инициатива — избави Боже: губернатор, узнав, что в его вотчину приезжает «литературный генерал», «классик» и редактор всё ещё престижного журнала, сам загорелся желанием на меня взглянуть. У входа в местный Белый дом (назвать его патриотично Кремлём было бы нелепо, ибо здание и в самом деле белое) к нам присоединяется Клушин. Я быстро понимаю-догадываюсь, что мы с ним в какой-то мере близнецы-братья: он тоже избытком общительности и болтливости явно не страдает. И, что тоже бросается в глаза, особого пиетета ни перед столичным литгенералом, ни перед своим генерал-губернатором не испытывает.
Встреча проходит, как пишут в протоколах, в дружеской обстановке. Губернатор убеждает меня, что литературу в области любят, местным писателям загнуться в наши кризисные времена не дают, поддерживают как могут.
— Вон, Александр Александрыч соврать не даст…
— Не дам, — скупо улыбается Клушин. — Поддержка есть, особенно на издание книг, — спасибо! Но ведь, Олег Иванович, вы нам друг, но истина дороже: творческих стипендий писателей в этом году лишили? Лишили…
— Ну, а как ты хотел? Кризис! Стипендии у писателей даже вон в Белгороде и Орле отобрали…
— Зато там по-прежнему не только книги местных писателей издают, но и гонорар им выплачивают…
— Ладно, ладно, — всё ещё с улыбкой, но с ноткой недовольства в голосе отмахивается губернатор. — В рабочем порядке решим…
Дальше встреча катится без сучка-задоринки, в конце мы обмениваемся подарками: губернатор вручает мне шикарный альбом «Храмы Барановской епархии», я ему — свой последний переизданный роман и свежий номер журнала. Клушин, пользуясь случаем, тоже одаривает губернатора презентом — очередным только что вышедшим выпуском «Барановского альманаха».
— А вам, Николай Степанович, — поясняет, — мы в Доме печати наши подарки вручим.
От губернатора отправляемся в Дом печати. По дороге в машине мы сидим с Клушиным на заднем сидении. Молчим. Наконец я спрашиваю:
— Александр, а вы что, прозу перестали писать?
— Почему вы так решили? — удивляется он. — У меня в прошлом году в московском «Голосе» вышел роман «Джулия». Кстати, в этом он уже и в Польше издан, на польском…
— Ну а нам почему ничего не предлагаете?
— Как же… Уже года полтора, как повесть моя «Иск» у вас лежит. Жду. Впрочем, у вас же завотделом прозы сменился…
— Я обязательно выясню-разберусь, — горячо обещаю я. — Непременно повесть вашу опубликуем!
— Ну, Николай Степанович, вы сначала почитайте… Может, и не понравится, — усмехается Клушин.
Барановская писательская община мне и в целом кажется симпатичной. Правда, в сборе из тридцати всего человек восемь, самых, вероятно, адекватных. К сожалению, Александр Телятников, оказывается, живёт в глубинке, в ста с лишним верстах от города, так что с ним пообщаться не получается, но зато вижу двадцатилетнюю Машу Петрищеву. С ней я уже встречался в Москве и чрезвычайно рад снова увидеть её милое русское лицо, осенённое светом таланта.
Я планировал минут через пятнадцать откланяться, но сидим часа два. Пьём кофе, чай в пакетиках, закусываем конфетами. К слову, я ожидал, что меня станут угощать по обычаю водочкой и заранее хотел отказываться. Потом, в ходе разговора, по шуткам, я догадываюсь-понимаю, что здесь действительно чай-кофе предпочитают водке-пиву. И это поразительно: приходилось в других городах бывать-бражничать, да и в Москве, куда ни сунься на писательские посиделки, пить начинают с первой минуты и до упора…
Но меня ещё больше трезвости барановских пиитов и прозаиков поражают их оптимизм и энергия: создали своё издательство, выпускают книги, дважды в год альманах, проводят вечера, презентации, литературные праздники… На голом энтузиазме: ни зарплат, ни гонораров, ни теперь вот и стипендий! Когда наконец Москва примет Закон о творческих союзах? Когда?! Вот о чём они меня пытают. Что я им могу ответить? Полтора десятка лет проект этого закона гуляет по высоким кабинетам и не принимается: нет, мол, финансовой базы под этот закон, надо искать примерно миллиард рублей. За последний кризисный год, между прочим, миллиардов пятьдесят не то что рублей — баксов нашлось-отыскалось, чтобы количество долларовых миллиардеров в России увеличилось вдвое…
А пока закон не принят, жизнь-существование писателей (художников, композиторов etc.) зависит от благосостояния региона и воли местных вождей. В соседнем Белгороде, к примеру, на писательскую организацию в год официально выделяется около пяти миллионов рублей. Да ведь на самом деле не на писательскую организацию, а на сохранение и развитие-поддержку местной литературы, на культуру, на имидж области! А барановские писатели получили в прошлом году около пятисот тысяч. В десять раз меньше. Хотя и те и другие живут в одной России и входят в один Союз писателей России. Возникает вопрос: почему? Ответ прост как мычание: да ведь Белгородчина богаче Барановской области раз в десять. Что ж, спорить с этим трудно. Но ведь тогда другой интересный вопрос встаёт-назревает: а почему бы тогда барановским чиновникам и депутатам не получать раз в десять меньше их белгородских коллег?..
Были, конечно, вопросы и о Литинституте (Клушин, оказывается, учился на ВЛК в семинаре Павлинова), и о моём творчестве, и о журнале. И здесь я, дабы поддержать симпатичных людей, обещаю, что в одном из летних номеров журнала мы представим своим читателям Барановскую писательскую организацию. А чтобы не было обид, я сам отберу рассказы и стихи из двухтомника «Барановский писатель-2010» и трёх последних номеров «Барановского альманаха», что вручил-подарил мне Клушин.
Уже раскланиваемся и прощаемся, когда в писательскую врывается встрёпанная дама неопределённого возраста с горящими безумьем гениальности глазами:
— Хосподи, чуть не опоздала! Чё же мне нихто не сказал? По радио, слава Боху, услыхала о встрече! Николай Степаныч, я давно хочу с вами познакомиться…
Через минуту я становлюсь счастливым обладателем пяти сборников с автографами и объёмистой рукописи-распечатки новых стихов темпераментной поэтессы, а в качестве бонуса получаю головную боль…
Обедать меня везут в ресторан «Корсар» на Набережной. Клушин с нами не поехал, хотя его и приглашали, и я уже в машине, не зная куда девать пакет с дарёными книгами, вспоминаю, что ни я Александру свой роман не подписал, ни он о своей последней книге не вспомнил. Впрочем, будет ещё время: я обязательно хочу до отъезда познакомиться-пообщаться с Клушиным поближе.
После чересчур обильного обеда с коньяком у меня в добавление к головной просыпается и в боку знакомая томительная боль. В театр я попадаю уже в плохом настроении. Директор, не обращая внимания на мой кислый вид, тащит меня в свой кабинет, где сверкает бутербродами с икрой, фруктами и новыми бутылками коньяка фуршетный стол. Еле отбояриваюсь. Неугомонный директор увлекает меня на экскурсию по театру, начинает хвалиться интерьером и репертуаром. Интерьер и правда впечатляет — в этом роскошном здании размещалось при царях Дворянское собрание. В афише и правда помимо обязательных западных водевильчиков и непременного Островского значатся-красуются имена и современных русских авторов — Лобозёрова, Полякова, Сигарева, моё…
— Скажите, — для поддержки разговора спрашиваю я, — а почему у вас совсем нет Чехова, тем более в юбилейный год, и местных авторов?
Директор широко разводит руками:
— Да, согласен, упущение. Если честно, на Чехова боимся замахнуться… А вот с местными… Лежит у нас уже три года пьеса Александра Клушина «Город Баранов», очень сильная, но, увы, не можем найти деньги на постановку…
Я благоразумно не решаюсь выяснять-спрашивать, где театр нашёл финансы на постановку Полякова, Сигарева, моей пьесы.
Спектакль, который давали в этот вечер специально для моего знакомства с труппой, — из классики: инсценировка «Села Степанчикова». Зал заполнен едва на треть. Я, конечно, хорошо знаю-помню мхатовский шедевр с Грибовым в главной роли. Когда барановский Опискин с первых сцен начинает вопить-орать во весь голос, топать ногами и лупить мальчика Фалалея (которого изображает почему-то упитанный артист лет сорока!) кулаком и даже пинать, директор наклоняется к моему уху и с придыханием шепчет:
— Это наш НАРОДНЫЙ! А?! Завтра в вашем спектакле будет играть Михеича…
Мне становится совсем грустно. Признаться, к театру в последнее время у меня отношение сложное.
Лично я, если и хожу в театр, то именно не за катарсисом. Любопытно увидеть в новых ролях знакомых и знаменитых актёров. Ещё лет десять назад я с удовольствием, к примеру, посещал все премьеры в соседнем Ленкоме, дабы взглянуть на Леонова, Янковского, Абдулова, Караченцова в новых ролях. Не стало актёров, не стало и театра. Экзерсисы режиссёра Захарова мне мало интересны. К слову уж расскажу случай, похожий на анекдот. Лет двадцать с лишком тому Захаров поставил в своём театре спектакль «Школа для эмигрантов» по пьесе совсем тогда молодого автора по фамилии Липскеров. Оно бы и ладно, но Марк Анатольевич заявил во всеуслышанье: мол, он думал, что Россия перестала рождать Чеховых, но ошибся… Самое смешное, что сегодня 45-летний Липскеров (уже на год Антона Павловича пережил!) повторяет эту чушь, опровергнутую временем, без смущения и даже с гордостью.
Ну а зачем я сам решил связаться с театром — этого я вообще не понимаю. Тем более теперь, когда театр в упадке, окончательно деградировал. Одно дело, когда созданный одним тобой мир воспринимается читателем тоже наедине с самим собой, интимно, и совершенно другое, когда над твоим детищем поработал-поиздевался ещё и целый коллектив доморощенных гениев во главе с режиссёром, нашпиговал отсебятиной, самовыразился за твой счёт и результат выставил на потребу целой толпы зрителей, настроение которой зачастую зависит от погоды, состояния луны и реплик двух-трёх недоумков, как это было на ужасном провале премьеры «Чайки» в Александринском театре…
Из театра я, категорически отказавшись от банкета-ужина и явно обидев тем директора, отправляюсь в гостиницу в совершенно развинченном состоянии.
Предчувствие предстоящей катастрофы давит грудь.
Бессонная ночь изматывает меня.
Тишина давит. В Москве хотя бы шум машин за окном не прекращается круглые сутки. На лице, я чувствую, дрожание жилки — нечто вроде
Наконец уже утром за стеной начинает бормотать телевизор. Я встаю, беру обмотанный скотчем пульт с допотопного телеящика в своём номере, включаю. Внимательно смотрю-слушаю мировые новости (…землетрясение на Гаити — двести пятьдесят тысяч погибших… выборы на Украине — напряжение растёт… провальная Олимпиада… курс евро упал…), затем местные. Среди прочих:
Сижу на неубранной постели, давлю на кнопки пульта, тупо смотрю в экран. В голову лезут нелепые мысли. Почему, думаю я, на всех каналах, в том числе и центральных, реклама крутится местная? Выходит, бедных барановцев местные телевизионщики лишают свободы выбора. Какая же это демократия? Вот я, допустим, житель Баранова, хочу смотреть не местный убогий канал (а их в Баранове штуки четыре) и его примитивную рекламу, а выбрал центральный 1-й или «Россию» — значит, я и рекламу хочу столичную смотреть…
Выключаю телевизор и просто смотрю в стену. Размышляю.
Чтобы совсем не закиснуть с тоски, я прополаскиваю себя под душем, завтракаю в гостиничном буфете кофе с булочкой и, поглаживая ноющий бок, отправляюсь в город. Накануне я выторговал себе полдня личного времени, решив посвятить его знакомству с Барановом. Меня уже покатали по его центру на машине, впечатление предварительное он произвёл. Даже хмурость утра и гололёд под ногами, надеялся я, не помешают мне получше разглядеть-узнать и полюбить этот русский губернский центр, в котором я впервые оказался волею случая. Лица встречных барановцев хмуры под стать погоде. Каждый третий болтает на ходу по мобильнику. Ну да это и в Москве так. Впрочем, я не любитель разглядывать людей, мне интересней в новом месте пейзажи и здания. Уже вскоре я выхожу на Набережную, где открывается дивная перспектива: заснеженная река с фигурками рыбаков и лыжников, за рекой темнеет бесконечный лес, вдоль излучины на городском берегу то там, то здесь среди многоэтажек золотятся купола церквей.
Вот где надо жить человеку и дышать полной грудью!
Я редко захожу в церкви. Да и молиться не умею. Однако ж помню-знаю, что атмосфера внутри храма способна успокоить душу, утишить сердечную тоску. При условии, конечно, если не смотреть на лоснящиеся лица попов и не вслушиваться в их равнодушное бормотание. Я уже совсем было собираюсь зайти в скромную одноглавую церквушку, как вдруг, не доходя до неё, вижу-читаю вывеску на соседнем здании: «Медицинский центр». Рядом на щите — зазыв-реклама: «Томография. Полная диагностика за один час…»
Видно, сам Господь навёл…
Через полтора часа я сижу в своём номере никакой. Я так оглушён, что не в силах даже по-настоящему устрашиться. В голове пульсируют бессвязные обрывки мыслей-дум: «Ну вот и всё… Значит, с тёзкой у нас одна судьба… Кому-то сообщить надо …»
Вспоминаю, что ни разу за сегодняшний день не звонил мобильник. Нахожу его в кармане и обнаруживаю: утром забыл включить звук. На дисплее сообщение о пяти пропущенных звонках от жены и получении двух sms. Одно сообщение от Иванова, второе от жены.
—
И правда, думаю я, надо сегодня же ехать…
Потом долго
Всю жизнь я ставил себе в заслугу, что не интересуюсь политикой, не вступал никогда ни в какие партии. (Позволял лишь порой шуточки в узком кругу: дескать, нами в последние два десятка лет правит президент Горелпут, страна наша стала Горелпутией, а мы все превратились в горелпутов.) Ну а разве Союз писателей — это не та же партия? Тем более сейчас, когда он разделён на несколько СП явно по политическим мотивам…
Я стою посреди комнаты, зажав голову руками. В мозгу утомительно пульсирует фраза-афоризм из «Скучной истории»:
Мне вдруг вспоминается наш Фарисей. Если б он в сей момент очутился в этой гостиничной норе! Взобрался ко мне на руки, заурчал-запел свою песню, которая действует на меня всегда так умиротворяюще… Поразительно, почему Антон Павлович терпеть не мог котов?
В сумочке у неё звонит телефон. Саша судорожно достаёт его, заодно и носовой платок, утирает слёзы, прижимает трубку к уху. Я слышу-узнаю голос Иванова:
— Алло! Ты куда исчезла?!
Саша захлопывает телефон, кидает в сумку. Она хватает мою руку, сжимает, впиваясь ногтями, до боли:
— Скажи!
Всхлипы мешают ей говорить.
— Пойдём, Саша, пообедаем, —
Она не слушает или не слышит.
— Давай, Саша, пообедаем, — повторяю я.
— Мне нравится Баранов, — говорю я. — Светлый город.
Я знаю — Саша на такое способна.
— Это ты зря! — говорю я. — Тебе надо жить только в столице и — писать, писать и писать…
— Вы, Николай Степаныч, прямо как Ленин, — язвит Саша и вдруг лицо её кривится, искажается гримасой. —
Я не знаю, что отвечать. Грустно.
Проходит несколько томительных минут. Саша
— Поеду домой…
Она идёт к двери, отворяет. Я жду, что она обернётся, перед тем как уйти, но Саша не оборачивается.
Я сижу на кровати и слушаю, как в коридоре удаляются-затихают её шаги.
Наседкин Николай Николаевич — прозаик, литературовед. Член Союза писателей России.
Родился 13 апреля 1953 года в Читинской области.
Окончил факультет журналистики Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова (1982), Высшие литературные курсы при Литературном институте имени А.М. Горького (1991).
Публиковался в журналах «Наш современник», «Москва», «Нева», «Урал», «Подъём», «Южная звезда», «Российский колокол», «Литературное обозрение» и др.
Автор книг «Осада» (М.: Голос, 1993, 1997), «Криминал-шоу» (М.: Голос, 1997), «Алкаш» (М.: АСТ, Астрель, 2000), «Самоубийство Достоевского» (М.: Алгоритм, 2002), «Достоевский: Энциклопедия» (М.: Алгоритм, 2003; Эксмо, 2008), «Меня любит Джулия Робертс» (М.: СовА, 2005), «Люпофь» (М.: Голос-Пресс, 2006), «Гуд бай, май…» (М.: Голос-Пресс, 2010) и др.
Изданы книги в Польше, Черногории.
Подробности в Интернете на персональном сайте — www.niknas.hop.ru или www.niknas.narod.ru
Отзывы о книге можно присылать автору на электронную почту — niknas2000@mail.ru
idée fixe
«Ich sterbe…»
Например, некоторые примечания к тому с романом «Бомж» выглядели так:
С. 9.
С. 24.
Ну и т. д.
Гроссман
Шикса
Бэтриб
In vino veritas!
нах хаус