Гораль Владимир

Приключения

моряка Паганеля.

Часть 1

“Боцман и

Паганель

или

тайна полярного

Об авторе: Горелов Владимир Владимирович (псевдоним

Гораль)

Закончил в 1989 году Мурманское мореходное училище им.

Месяцева по специальности штурман-судоводитель. Ходил

штурманом на российских и иностранных рыболовецких

траулерах.

О книге. Это повесть о морских приключениях.

"Если беда, то на всех одна, радость на всех одна.

В море встает за волной волна и за спиной спина.

Здесь, у самой кромки бортов, друга прикроет друг.

Друг всегда уступить готов место в шлюпке и круг. "

Песня о друге. Слова Г. Поженяна; Музыка А. Петрова.

"А над морем небо чище, даже в шторм и ненастье. Даже

если закрыто тяжелыми, свинцовыми облаками. Мне

кажется, что душам моряков, коль нет на них греха большого,

куда как проще оказаться пусть не в раю, но все же по дороге

к Свету. И не во сне..."

глава 1."Купель"

- "Паганель, шевели помидорами, салабон !" -

зычно гаркнул дюжий матрос, зловеще помахивая в

воздухе окровавленным шкерочным ножом. Я стоял в

дощатом рыбном ящике в просторных грязно-

оранжевых рокен-буксах. Стоял я на раскоряку,

молодой и красивый в съезжающей на лоб зелёной

пластиковой каске, по колено в прыгающей и

пахнущей огурцами крупной, свежевыловленной

треске.

Бортовик наш ржавый, потерявший покой после

подъема трала, встал носом на волну. Началась

привычная килевая качка, а вахта, пятеро матросов

палубников-рыбообработчиков принялась шкерить

улов. Погода была свежая, предштормовая и судно,

то задирало нос вверх, обнажая щербатый

форштевень, то словно ржавая субмарина, зарываясь

в волну, браво шло на погружение.

Я исполнял славные обязанности подавалы.

Заключались же они в том, чтобы в "темпе вальса"

подбрасывать трех-пяти килограммовых рыбин под

палаческий тесак матроса-головоруба. От нашей с

ним расторопности зависело, будут ли вдоволь

обеспечены обезглавленной рыбой трое опытных

шкерщиков. Если же они начнут простаивать, то

откроют рты и начнут "Говорить" и тут уж мало не

покажется. Если бы в этот момент их услышала

какая-нибудь случайно проплывающая мимо

беременная полярная акула, то у неё непременно

случился бы выкидыш.

Я никогда не отличался особой ловкостью и

сноровкой и сейчас у меня были проблемы. Если бы

только у меня, проблемы были и у моей смены. Дело

в том, что для того, чтобы быстро и качественно

переработать улов, поднять трал и приняться за

следующий, вахта должна быть опытной и

сработанной. В противном случае, а благодаря мне

он был точно противным, выработка снижалась ну и

заработок соответственно. Пока же скорбное

поприще помощника палача давалось мне не

слишком. В своем первом рейсе я узнал о себе

много нового. Помимо банальностей в адрес моей

мамы, мне открылась тайна моего происхождения.

По мнению моих коллег среди моих предков были

не только обычные животные, но и какие-то

неизвестные науке мартыны косорукие.

Наш старпом - тучный бородатый мужчина лет

пятидесяти пяти походил на слегка опустившегося

Хэма - Хэмингуэя. Имя, как и судьбу, он имел

трудное: Владлен Георгиевич Дураченко. По

причине сложности последнего, отзывался он на

Георгиныча. Был он человек эрудированный и как

многие моряки начитанный, а потому выражался

порой,

весьма

литературно.

Вдоволь

налюбовавшись из штурманской рубки на мои

кувыркания в рыбном ящике, он торжественно

произнес по громкой связи:

"Картина маслом, неизданные главы из романа

"Война и Мир" - Пьер Безухов, Дуэль с треской."

По-настоящему на меня не злились. Многим из

экипажа я годился в сыновья и видимо будил

здоровые родительские инстинкты, слава богу, что

не другие, впрочем, тогда это еще не вошло в моду.

Виноват был матрос, по причине чрезмерных

возлияний тупо опоздавший на отход в рейс. Меня

же в срочном порядке выслали на замену

опоздавшему из вахтенного резерва отдела кадров.

С бортом 2113 "Жуковск" свела меня как видно

судьба. Но это я понял позже. А тогда 18-летний

курсант 4-го судоводительского курса Мурманской

мореходки имени Месяцева был я направлен на

плавательную практику для начала бесклассным

матросом. Это через год после сдачи госэкзаменов и

получения диплома штурмана - судоводителя ждала

меня практика штурмана - стажера, а пока хрен

мамин, салага, солдат, зелень подкильная или если

попроще - юнга.

Малый морозильный траулер-бортовик 2113 имел

дурную славу. Редко год-два обходился он без ЧП.

Бывало в шторм кого за борт волной направит - "и

пишите письма..." Бывало кому гаком в висок ни за

что. А потом следствия, проверки... Моряки

называли Жуковск - "Заходя не бойся, уходя не

плачь." Борт 2113 захочешь, не забудешь, тут тебе и

21- "очко" и 13 - "чертова дюжина". То есть, будучи

опасным для моряков в плане несчастных случаев.

Траулер, тем не менее, как рыбак был удачлив и

чаще всего возвращался в порт с полными трюмами.

Все же бортовичок решил напомнить мне салаге о

своей дурной, но все же славе. Как-то в ночную

вахту поднимали мы "авоську" на борт. Я должен

был переносить с кормы к баку "бешеный конец" -

траловый трос. При подъеме трал затягивался

тросами в верхней части, превращаясь в подобие

авоськи с рыбой. "Бешеным" конец назывался

потому, что при волнении он мог "сыграть" и его

полупудовый гак вместе с бешеным тросом дуэтом

пропели бы старинный романс: "Милый, ты не

вспомнишь нашей встречи..."

Конец этот переносили быстрым аллюром, да и весь

подъем проходил в том же темпе. Смутно помню

упругий, нежный контакт своего молодого

девственного тела с чем - то массивным и влажным.

Помню гордый, одинокий полет в ночи. Помню

смачный шлепок ягодиц о жесткую, как асфальт и

жгучую как кипяток, ледяную баренцеву воду.

Больше не помню ничего, только секундное

удивление от происходящего: “Приехали, что ли?!”

После ребята рассказали - как я, вскользь задетый

сорвавшимся "бешеным", мощно шмякнулся о

каучуковый пантон и подпружиненный, по красивой

параболе направился за борт. Сыграли тревогу

"человек за бортом", но пока трал не поднят судно

маломаневренно и мало что можно сделать. Быстро

подняли трал, а там сюрпрайз. Вахта впала в

шоковое состояние в полном составе. Моя персона

вывалилась из трала вперемешку с центнером

живой рыбы, этаким "тресковым королём" -

медленно и вальяжно. Все было при мне - члены,

чресла, а так-же штатный спасжилет и аккуратная

половинка зеленой пластиковой каски на вполне

целой башке. Сам же спасенный, плотно покрытый

чешуей, царственно переливался перламутром,

словно новорождённый наследник самого

Посейдона.

Медперсонал на малых судах не предусмотрен.

Случись что, связываются по рации. Затем Полный

ход и куда ближе: в порт, к плавбазе. Туда где есть

врач или хотя бы фельдшер. В моем случае помощь

была близка - истинный человек Возрождения и

просто светлая личность - боцман Бронислав

Устинович Друзь. Моряк от бога, боцман от черта, в

сорок шесть лет, успешно сдавший экзамен и

получивший степень фельдшера. Устиныч

прекрасно играл в шахматы, мастерил из ракушек,

ушных камней и глазных хрусталиков крупной

рыбы оригинальные шкатулки и сувениры, рисовал

лаковые по дереву миниатюры, писал стихи. Хотя

стихи - неповторимая муза народного поэта Б.У.

Друзя это "песнь - песен" и тема особая.

Последствия моего недолгого пребывания в роли

Садко ужасными не были.

Я был торжественно внесен в салон, причем

ногами вперед. Несшие тело, правда, вовремя

спохватились и принялись меня кантовать. Это

мероприятие закончилось драматичным ударом

потерпевшего головой о переборку. Последнее и

привело его в чувство.

Боцман в роли фельдшера принял к

пострадавшему медицинские меры, причем, как

научного, так и народного характера. Кроме укола

камфоры и дозы нашатыря я был темпераментно

растерт спиртом, а приличная часть его была почти

насильно и перорально введена внутрь организма.

Мне стало приятно, и сказал я, что это хорошо!

Почти в полном составе натолкавшийся в салон

экипаж, во влажной робе и в сухом штатском,

дружно и облегченно выдохнул. После чего

большинство решило поддержать вновь рождённого

и также приняло перорально, причём неоднократно.

- "Ты, Вальдамир теперь крещеный." -

провозгласил боцман. Устиныч на правах

медработника состоял при мне неотлучно все десять

часов перехода до Мурманска. Обращался он ко мне

по имени, но как-то странно - на нормано -

варяжский лад. Кстати по его словам, топонимика

слова Мурманск восходит к старинному морман -

моряк, человек моря. Да и первоназвание

Мурманска - Николаев на Мурмане.

- "Крещен ты, Вальдамир не грешным русским

попом, а литым морским железом и соленой

купелью, а потому быть тебе подлецу мореманом!"

Велеречивость сия нашла на немолодого усатого

моряка не по внезапному вдохновению,а вследствие

продолжительного психотерапевтического сеанса,

который он предпринял как медик. В наше время это

бы назвали снятием посттравматического стресса.

Естественно,

что

быстродействующий,

релаксирующий препарат с резким запахом был

успешно применен как к пациенту, так и к

целителю.

Между тем, судно миновало остров Кильдин и

вошло в створ Кольского залива. Мы с боцманом

выпили по кружке крепчайшего "собачьего" чая

цвета вишнёвого янтаря. Такой чай обычно готовят в

"собачью вахту" с четырех до восьми утра. Так-что,

к моменту постановки судна на рейд напротив

рыбного порта, боцман вышел на полубак ( носовая

возвышенная надстройка ) трезвее самой якорной

лебедки - брашпиля. Команда с мостика - "Отдать

левый якорь!" была исполнена, загрохотала цепь и

судно, слегка качнувшись, замерло в спокойных

водах родного порта приписки.

1. Шкерить – разделывать шкерочными ножами

выловленную рыбу.

2. Рокен-буксы

- широкая

прорезиненная

брезентовая спецодежда моряков на промысле,

обычно оранжевого цвета.

3. Бортовик - Траулер бортового траления

4. Гак - такелажно-грузовой крюк

5. "Авоська" - куток, конечная часть трала, место

скопления улова.

6. С кормы к баку - с задней части судна в

переднюю

7. "Сыграть" - сорваться

глава 2. "Остров Медвежий."

Этой же ночью " Жуковск" уже был пришвартован к

причалу. Стояли мы третьим корпусом между

сейнером и БМРТ. Ближе к утру меня разбудил шум

доносившийся откуда-то сверху, пустого

пространства между падволоком и палубой над ним.

Слышалось цоканье десятков коготков, мерзкий

писк и возня. Крысы! Меня передёрнуло от

отвращения. Перед рейсом этих тварей потравили

газом на спецпричале и в рейсе их почти не было

слышно. А тут за пару часов уже набежали с

соседних бортов.

"Фу! Фу! Фу-фу-фу!"- донеслось от соседней

койки. Вообще-то часом ранее на ней мирно почил

боцман. Теперь же он вдруг вместо нормального

мужицкого храпа почему-то издавал эти странные

звуки, как будто дул в блюдце с кипятком. Я

щёлкнул светильником в изголовье. В мертвенно-

жёлтом свете ночника передо мною открылась

жуткая картина.

Несчастный Устиныч лежал смирно, боясь

пошевелиться, выпучив безумные глаза. На его

широкой морской груди, обтянутой шерстяной

тельняшкой в позе любимой кошечки возлежала

огромная серая с проседью чучундра - портовая

крыса. Длинный, розово-чешуйчатый хвост свисал

до простыни и интимно подрагивал. Чучундра была

занята противоестественным действом: шевеля

острым носом с жёстким кустиком чувствительных

усов, обнажив мелкие, острые зубки, она с

неуёмным вожделением обнюхивала красу и

гордость старого боцмана, его роскошные,

серебристые усы.

Бедный Устиныч, боясь напугать товарку и

получить полный ужасной заразы укус, усиленно

дул ей в нос, пытаясь хотя бы таким образом

прекратить крысиные ласки. Однако любвеобильное

существо никак не реагировало на боцманское "Фу-

фу". Мои нервы и без того ударенные стрессом при

падении за борт не выдержали и я с визгом: "На,

сука!", запустил в несчастного Устиныча, попавшим

под руку кирзовым ботинком. Боцман потом полчаса

промывал с мылом и спиртом свою осквернённую

гордость. На моё легкомысленное предложение

сбрить

подвергшуюся

надругательству

растительность, он невежливо ответил: "Мошонку

себе побрей, салага! О том, что видел никому ни

слова! Или мы не друзья!" Эту страшную тайну я

пронёс сквозь годы, а если и рассказывал кому, то

вместо Устиныча упоминал "некого моряка".

Уже к обеду нас перешвартовали к причалу на

выгрузку из трюма 75 тонн разделанной,

мороженной трески. Груз был в ящиках по 30кг.(в

ящике - 3 плиты по 10кг). Наш траулер имел одну

морозильную камеру и сравнительно небольшой

трюм-рефрижератор, если не ошибаюсь до 150 тонн.

Для сравнения БМРТ построенные на Украине в

г.Николаев в 60-х годах прошлого века имели две

большие линии заморозки и вмещали в трюма до

1000 тонн. Николаевцы весьма походили

крейсерскими обводами корпусов на военные

корабли, только перекрашенные в гражданские

цвета. Проектировали их военные корабелы. Мне

приходилось ходить на одном из них и на главной

палубе, действительно находилась массивная

станина - место под корабельное орудие. Во время

рейса один такой работал с нашей группой

небольших промысловиков в качестве базы-

накопителя и принимал разделанную треску в

авоськах по две тонны, по 3 - 4 авоськи в связке. На

базе рыбу фасовали и замораживали, а разделанное

сырье записывали на сдатчика по вполне

приличным расценкам. Авоськи с треской БМРТ

поднимал на борт как трал, через слип . Один из

малышей - промысловиков подходил к базе на один

- пол кабельтов. С борта БМРТ выбрасывался трос с

поплавком, на малыше трос вылавливали и

принайтовывали к нему авоськи с рыбой, после чего

майнали такелажной стрелой их за борт, а БМРТ

благополучно поднимал улов.

Однажды в свежую, на волнении погоду мы

сдавали, таким образом, груз - 5 авосек по 1,5-2

тонны. На волне, от рывка трос оборвался, замечу

трос, а не груз - вина не наша и вся рыба ушла на

дно - к родным пенатам, на вечное упокоение. База

приняла потерю на себя и стала уточнять по

радиосвязи, сколько груза ушло. Наш хитроумный

Уллис - старпом Георгиныч заявил о безвременной

утрате 8-ми авосек, увеличив таки наш доход,

процентов на пятьдесят.

Немедленно-же экипаж произвел секретную

операцию под кодовым именем "Эксгумация". Мы

поставили трал и прошлись по месту потери, благо

были точные координаты. Утопленницы, общим

весом более 8-ми тонн и имевшие легкую бледность

от четырехчасового пребывания в морской воде

были расфасованы, заморожены и уложены на

недолгий покой в трюм. Таким образом, мы

перевыполнили рейсовый план на 10 процентов и

заработали 25-ти процентную премию.

Мое пребывание за бортом, поскольку все

обошлось и у капитана были связи , транспортная

прокуратура спустила на тормозах и дела заводить

не стала. Капитан получил новое рейсовое задание и

через трое суток судно, загрузив снабжение и

топливо отправилось к новому месту промысла - в

район острова Медвежий.

Через двое суток перехода наш бортовик подошел к

южной части архипелага Шпицберген в

промысловый район острова Медвежий.

Шпицберген, или по "русски" - Грумант, архипелаг

суровый и неприветливый, его шахтерская столица -

Баренцбург заселена русскими куда менее плотно

,чем его южные,но не слишком теплые воды

нашими промысловыми судами. Порой кажется, что

на серых волнах студеного моря покачивается, дымя

трубами, целый город из кораблей. Впрочем

Медвежий находится между Баренцевым и

Норвежским морями в отличии от Шпицбергена

,который омывает Баренцево море. С востока на

остров накатывают студенные волны моря Баренца,

а сзападной стороны та же фигня, но море

Норвежское.

Теплое Норвежское, продолжение Гольфстрима,

течение хранит эти воды ото льда вплоть до нашего

Кольского залива, хотя отдельные льдины у Шпица

не редкость, а восточнее уже царство Снежной, а

вернее Ледяной королевы. Когда-то эти места были

вотчиной поморских, голландских, датских и иных

китобоев. Очевидцы писали, что судам мешали

двигаться китовые туши, переполнявшие эти воды,

как толпа московское метро в час пик. Эти ребята-

китобои славно потрудились и нынче киты здесь

редкость. Хотя касатки встречаются, одна шаровица

однажды попортила нам трал, позарившись на

дармовую пикшу - сестру трески.

Поначалу рыбалка пошла неплохо - за неделю мы

взяли тонн 25 пикши и тонн 20 трески. Треска и

пикша это сводные сестры рыбьего семейства

тресковых. Почему сводные? А разная у них

внешность, хотя обе красавицы. Если треска имеет

малахитово-зелёный окраску и округлое тело, то

Пикша телом площе, окрас у нее цвета благородного

серебра и у изголовья большое, темное родимое

пятно. Кому как, а я нахожу его даже слегка

эротичным. Ну, это к слову, а к делу - подъемы

становились все беднее. Появилось много сорной

рыбы: скаты, пинагоры - водянистые уродцы, хотя

их засоленная икра неплоха, а так-же мелкие и

средние акулы и прочие морские бомжи. Так бывает

- ведь "не все коту масленица". А причин тут море,

извиняюсь за каламбур. То ли рыбаков стало

больше, чем рыбы, то ли погода , то ли корм -

мелкая рыбешка, креветки, водоросли, истощился. А

может, какие-нибудь горе-рыбаки

по

разгильдяйству ночью слили за борт добрую

порцию мазута. А какой рыбе такие шутки

понравятся?

Так что рыба ушла... Иной капитан скажет: "Да

лучше бы от меня жена ушла!" - "И вместе с тещей!"

- добавит старпом. Где рыба? А эхолот ее знает.

Может за углом. А где БЛИЖАЙШИЙ УГОЛ? Да

вот-же он - высится полукилометровой горой в

тумане. Остров Медвежий - настоящий медвежий

угол королевства Норвегия .

Из сведений благополучно почерпнутых мной на

занятиях по морскому праву в мореходке, согласно

советско-норвежскому договору 1978 года наши

суда могли свободно промышлять рыбу в

норвежских водах Баренцева моря, а соответственно

норвежцы в наших. В ледовитых прибрежных водах

архипелага Шпицберген у наших рыбаков проблемы

если и возникали с норвежскими рыбинспекторами,

то только из-за размеров траловой ячеи. Что

касается Медвежьего то он в отличии от Шпица

находиться на нечеткой границе Баренцева и

Норвежского морей и норги частенько

преподносили неприятные кунштюки. Правду

сказать, с размером траловой ячеи у наших

частенько действительно было не того и пойманный

на этом капитан в Союзе автоматом лишался

лицензии.

Обоюдоострая штука - Большой Азарт. Азартные

люди проигрывают состояния, жен и детей своих

забывая. С другой стороны медали без настоящего

азарта не сделаешь ни одного реального, большого

дела. В конце концов, даже ребенок, сделанный без

азарта, выходит какой-то несимпатичный и квёлый.

Капитан Дураченко как раз был человек азартный и

весьма упертый, упрямый. И в то-же время

неглупый и эрудированный, с крестьянским

хитроумием и сметкой, порой даже с претензией на

интеллигентность. В детстве и юности, видимо

изрядно настрадавшись от сверстников из-за

неблагозвучности фамилии, приобрел он немало

комплексов, но фамилии не сменил и даже гордился

ею. Частенько за рюмкой чая намекал он на свое

дворянское происхождение, что в более ранние,

суровые времена было бы даже небезопасно.

Удостоверение капитана имел он давно, но по

страстности натуры и недостатка связей

дебютировал в этом качестве лишь полмесяца назад,

получив протекцию прежнего капитана "Жуковска".

Тот пошел на повышение и на прощание сделал

доброе дело. С началом своего капитанства на

Георгиныча наш кэп более не отзывался,

дозволялось исключительно Владлен Георгич и это

правильно, потому как на корабле капитан первый

после бога.

На безрыбье мастер затосковал, хотелось вернуться

из первого рейса со щитом, то есть, с полными

трюмами. Оно и понятно - хорошее начало... Да и

азарт жег бывалого промысловика и не просто азарт,

Азарт - страсть. Вся группа рыбаков сплошь таскала

пустышки. В то же время несколько небольших

норвежских судов ловивших в своих 12-мильных

тер. водах Медвежьего, за пару суток затарились

рыбой до горловин трюмов и с товаром ушли домой

в порт.

Кораблей норвежской береговой охраны, к тому- же,

за все время не встречалось не разу. И Дураченко

решился. Белой апрельской полярной ночью наш

ржавый диверсант вероломно пересек морскую

границу королевства Норвегия и вошел в

территориальные воды принадлежащего ей острова

Медвежий. Ровно через минуту вышел и тут же

снова вошел и тут же вышел... Двигаясь таким

противолодочным зигзагом, словно уклоняясь от

торпедной атаки неприятельской субмарины, мы и

поставили наш полубраконьерский трал. Одной

своей половиной он находился в тер. водах

Норвегии, а другой как-бы в нейтральных. Таким

образом, Владлен Георгиевич по доброй

национальной традиции пытался и "рыбку съесть и

за это не сесть". К слову сказать, решение о 200-

мильных экономических зонах ООН примет только

в 1982 году, то есть через два года. В 1980 лишь

немногие страны пытались охранить свой береговой

шельф от разграбления таким образом. Норвегия

портить отношения с могучим восточным соседом в

этом смысле пока не пыталась. Хотя страна и

являлась северным форпостом НАТО, но обоюдные

интересы рыбного промысла пока были важнее. Сам

архипелаг Щпицберген или по русскир Грумант до

20-х годов 20-го века был спорной территорией

между Россией и Норвегией. Тогда же Советская

Россия отказалась от своих претензий на Шпиц и

Медвежий в обмен на признание своей

государственности Норвегией.

Так протралили - пропахали мы, "пахари моря", "

запретку" пару часов и вышли в нейтральные воды

на подъем трала. Рыба была, две тонны и какая!

Отборная метровая треска и пикша, здоровенные

ерши, завяленные, это изумительный, исходящий

янтарным соком пивной деликатес, полсотни

пурпурных метровых, шипастых и лупоглазых

морских окуней, темносиние в перламутр плоские

толстые палтусы, их младшие сестры - желтые в

черных пятнах упитанные камбалы. Был с ними

каким-то чудом заблудившийся атлантический

угорь, похожий на небольшую желтую анаконду.

От такого изобилия ассортимента впали в ступор

бывалые рыбаки, восхищенным шепотом, чтобы не

спугнуть удачу они приговаривли: "Имейте меня в

клюз семеро! Красота-то какая!" Капитан стоял

молча, грузно опершись на рыбный ящик. Он

смотрел на отборный улов остановившимся

взглядом, намертво вцепившись в мокрое дерево

побелевшими костяшками пальцев. И только

мудрый, многоопытный боцман Устиныч был хмур

и спокоен. "Заманивает он нас сука" - произнес он.

"Кто?" - удивился я. - "Да вот он - Медведь." -

кивнул боцман в сторону острова.

Прибрежные воды западной стороны Медвежьего,

богатые рыбой, манили, разумеется, не только

нашего капитана. Многие мастера нашей

многочисленной группы советских промысловиков -

мурманчан, архангелогородцев, беломорцев,

калининградцев хотели бы повторить наш удачный

зигзаг по запретке. Но, во первых, Владлен свою

авантюру не афишировал, потому как знал, что свои

же и заложат, а во вторых были и другие умные -

втихаря заскакивали в терводы. Такой ухарь быстро

заходил в запретрайон с уже поставленным тралом и

с тралом же разворачиваясь, шел на выход в

нейтральные. Но одной лихости в серьёзном деле

промысла мало. Нужны, опыт и интуиция - чуйка. У

нашего мастера было и то и другое, в противном

случае, в самом рыбном месте будут подъемы-

пустышки, разорванное в клочья или вовсе

потерянное траловое вооружение из-за неуказанных

на карте или провороненных подводных

препятствий. К слову сказать, то навигационное и

промысловое оборудование, которым были в те годы

оборудованы штурманские рубки промысловых

судов, производили впечатление музейных

экспонатов. Похожие на ящики, на мощных

станинах, радиолокаторы были еще сравнительно

современны, выпуска конца 50-х и для навигации

вполне годились. Из промысловых вспомогачей -

похожий на пианино донный эхолот с силуэтом

подлодки на экране. Поговаривали, что это былая

гордость третьего рейха - созданный в конце войны

сонар для своевременного обнаружения вражеских

субмарин. Рыба об этом видимо догадывалась и не

слишком отражаясь на экране, ехидно улыбалась. На

больших более современных судах встречались уже

отечественные цветные донные эхолоты-цветники.

Размером они были с пол нашей штурманской

рубки. Наверное, поэтому на малышах их не

ставили. Лет через пять появятся на наших бортах

компактные японские цветники - пишущие

скопления рыбы в разных цветах и формах,

надежные системы спутниковой навигации и прочие

радости. Весной 80-го об этом и не мечталось.

1. БМРТ - большой морозильный рыболовный

траулер

2. Падволок - потолок на судне

3. Слип - вырез-горка в кормовой части траулера для

спуска - подъма трала на судах кормового траления.

4. Принайтовывать - прикреплять

5. Такелажная стрела - палубное грузовое

устройство

6. Кабельтов - 1/10 морской мили - 185,2 метра.

глава 3. "Здравствуй, Сеня!"

В дневную вахту, в урочное время проходило на

всех бортах радиосовещание капитанов. Главной

темой конечно было безрыбье. Среди прочего, как-

бы невзначай, отметили, что в последние две недели

пропали из виду норвежские морские пограничники.

Обычно один или два сторожевика постоянно

патрулировали побережье Медвежьего. И что по

слухам, норвежский парламент срочно урезал

расходы на военных и в частности на береговую

охрану отдаленных островных территорий.

Для Владлена вся эта левая информация была как

евангелие от лукавого. Трижды искушаем, был

старый толстый моряк и наконец покусился.

В ночь с воскресенья на понедельник, серым,

туманным майским полярным днем наш

экстровагантно рыжий от ржавчины красавец-

флибустьер вошел в Норвежское море. Своим

крейсерским ходом в 8.5 узлов он за полчаса

углубился почти в середину территориальной 12-

мильной зоны Норвегии и нагло поставил трал.

Таким образом, было совершено двойное

правонарушение:

Во-первых, мы, как-бы опирались на как-бы

действующий договор 1978 года и как-бы

запамятовали, что ежегодно он продлевается заново.

В этом году радиограммы с подтверждением еще не

было из-за проблем между нашими и натовскими

военными летунами. Местные острословы

поговаривали, что "кто-то от кого-то почему-то

залетел".

Во вторых, рубашка нашего трала донного типа

была, мягко говоря, не совсем нужного размера

ячеи, то есть, говоря прямо с мелкой и

некондиционной ячеёй. Тралмейстер взял, что

давали. На складе промыслового вооружения другой

не было. Хотя всем было прекрасно известно:

Траление донным тралом с такой ячеей по законам

Норвегии является уголовным преступлением,

поскольку наносит серьезный ущерб экологии

морского дна.

Через два часа мы начали подъем трала на борт и

уже по прошествии двадцати минут в рыбном ящике

подпрыгивало порядка четырех тонн отборной

пикши, трески и прочей красивой прелести. А еще

через десять минут на траверзе в тумане возник

зловещий светло-серый силуэт и чей-то грубый

голос, бетонируя английскую речь твердым

раскатистым RRR, по ужасно ГРОМКОЙ -громкой

связи повелительно произнес: "Борт 2113 ,говорит

корабль береговой охраны королевства Норвегия

"СЕНЬЯ". Вы незаконно находитесь в пределах

наших территориальных вод. Приказываю лечь в

дрейф для приема досмотровой группы. В случае

неповиновения буду вынужден открыть

предупредительный огонь."

- "Ну, здравствуй... мля, Сеня." – хмуро и нарочито

спокойно произнес капитан.

-"Уже никто, никуда, не идет!" - мрачно выдал

шутку-юмора рыжий Геша, высокий веснушчатый

типчик лет тридцати. Геша, Генка Эпельбаум и был

тот самый матрос-прогульщик, взамен которого я

попал на этот веселый борт. По смене капитанов он

был прощен и лишь понижен с матроса 1-го класса

до 2-го. "Все равно, что сволочь старую, назначить

сволочью молодой" - скалился Геша. Смысл

произнесенной на чужом языке грозной тирады был

ясен без перевода.

Капитан Дураченко успокоился совершенно.

Убеждённый фаталист решил сдаться на поруки

своей трудной судьбе. На высокой ноте заныл со

стороны норвежца движок быстроходного катера.

Боцман Друзь спустил штормтрап с правого борта и

во внезапно наступившей тишине мы услышали

тяжелое, хрипловатое дыхание. Это карабкался к

нам по волосатым манильским тросам штормтрапа

наш первый варяжский гость, хотя, скорее хозяин.

Не по-нашему слишком высокий - метра под два,

просто верста варяжская, не по нашему слишком

рыжий, что твой огонь. Даже нашему рыжему Генке

было далеко до этого пожара. В довершение полного

очарования имел этот свежий кавалер пунцовую, как

из бани, с могучей конской челюстью морду лица.

"Внешность благородного животного выведенного

на регулярный пробздец из королевских конюшен." -

без особого куража прокомментировал это явление

Геша.

-"Гуд дэй, мистер. Ай эм из мастер."- шагнул к нему

навстречу Дураченко.

-"Монинг. Хау ар ю, мастер?" - неожиданно

приятным баритоном спросил конь.

-"Да уж хаваю, хаваю полной ложкой!" - горько

махнув рукой, истощился в английском Владлен. От

неловкой ситуации его спасло следующее. По

стальным частям палубы глухим, мягким тустэпом

застучали тяжелые ботинки. Из-за правого и левого

фальшборта, ограждения наружной палубы,

пятнистыми чертями, галлюцинацией алкогольного

психоза запрыгали вниз здоровенные жуткие

гоблины. В их черных лоснящихся лапах возникали

словно из ниоткуда, вороненые с раструбами

пламегасителей на стволах, штурмовые винтовки .

И тут произошло то, что потрясает меня по сию

пору - реакция моего экипажа на внезапную

внешнюю агрессию. Это произошло с совершенной

автоматичностью и практически мгновенно.

Матросы очередной вахты и вышедшие на подвахту

в помощь для обработки улова матросы вахты

свободной, вдруг примкнули по трое друг к другу,

спиной к спине. Каждый из них занял

оборонительную позицию. В руках моряков зловеще

сверкнули острейшие шкерочные ножи, а у одного

даже здоровеный тесак - головоруб. Лица у наших

ребят стали багровыми, страшными. Боцман

Устиныч, мужчина пятидесяти шести лет

среагировал так же молниеносно. Он встал третьим

к двум неукомплектованным матросам, образовав

тем самым третью оборонительную тройку.

Положенный ему по штату мощный боцманский

нож был переделан из охотничьего и по

мистическому совпадению назывался - "Медведь".

Позднее остроумец Геша заявит, что всю заварушку

затеяли только ради того, чтобы у боцмана

появилась возможность вынуть и показать

норвежцам своего Медведя. Тогда же в момент

абордажа нашего корыта вооруженной до зубов

лихой толпой викингов, никому смешно не было. К

слову сказать, что из бывших, в момент высадки

норвежского десанта на палубе матросов, двое в

"ЭПОХАЛЬНОЙ ОБОРОНЕ ЖУКОВСКА", по

выражению того же Геши, участия не принимали.

Ну, во первых, это ваш покорный слуга и... Геша. Я

и Генка Эпельбаум стояли столбом. Это меня или

Генку заменил в одной из матросских троек

доблестный боцман Друзь. Самой остроумной

позднее признали Генкину тираду о том, что

группироваться по трое старинная русская

национальная забава. Сам Гена Эпельбаум, Генрих

Оскарович, был из поволжских немцев,

переселёных во время войны в казахские степи.

Товарищи шутку оценили по достоинству и Гена

наконец получил в лоб. Боцман Устиныч блеснул

своей действительно недюжиной эрудицией и

объяснил, что такая спонтанная оборона в

древности называлась - Боевые русские круги и

применялась она пешими русскими ратниками при

обороне, во время внезапного нападения

неприятеля.

Сами ребята отнеслись к своему, как мне тогда

виделось, да и сейчас я не изменил своего мнения,

доблестному трюку, как к вещи вполне

естественной. Они уже лет пять держались вместе,

одним матросским экипажем. Ходили только на

малых промысловиках - траулерах и сейнерах. За

кордон не рвались, поскольку полугодовые рейсы их

не прельщали. На малышах же рейсы месяц-

полтора. Зарабатывали они отменно, всегда

работали с удивительной сноровкой. За годы

проведенные в северных морях, а это вечная

болтанка, хороший шторм просто качели сатаны,

превратили их по сути в сработанную цирковую

труппу эквилибристов, ведь они работали в море

практически в любую погоду. Не удивительно, что в

минуты опасности действовали они с такой же

быстротой и четкостью, что и в своей непростой

работе. На мои душевные терзания по поводу

собственного малодушия в роковую минуту, мне

было сказано, что это все равно, что зрителю в

цирке терзаться невозможностью повторить

немедленно трюки воздушного акробата. И если кто

сыкло, так это Геша, поскольку он один из них. Со

мной же все в порядке, поскольку после всего, что

мне выпало в первом рейсе кто-нибудь другой бежал

бы, причитая, от порта и кораблей в даль светлую, а

потом только при одном виде и запахе рыбы

поспешал бы поблевать в теплый мамин унитаз.

Однако вернемся к нашим норманам. Гоблины

впоследствии оказались нормальными норвежскими

дылдами, по мне так даже слишком дружелюбными

и общительными для потомков варягов. Тогда же

впечатления добродушия они не производили.

Норвежцы в свою очередь таких устрашающих

трюков с ножами от русских явно не ожидали.

Стрелять естественно тоже никто не собирался.

Когда планируют пострелять, не выскакивают с двух

сторон друг против друга. Вообщем отреагировали

десантники на наши ножечки правильно.

Рукопашная, так рукопашная.

Норги, бравые вояки, мгновенно перехватили свои

американские железки, похоже это были М16А2, в

обе руки параллельно палубе, прикрывая грудь и

подбородок. При этом все как по команде выставили

вперед правую ногу, хотя и сделали это они слегка в

разнобой, не то, что наши. Диспозиция для

рукопашного боя с отказавшим или разряженным

оружием. Вобщем все как учили их в их варяжской

учебке. Дабы не посрамить славных предков -

звероподобных дядек в рогатых шлемах.

Вобщем все могло кончиться плохо, поскольку не

ведали эти сопливые викинги, как способны

жонглировать ножами наши морячки, в полете

разделывающие здоровеную рыбину, одним

движением делая точный разрез брюшины,

одновременно, начисто удаляя требуху…

-"Вурьфур фан, луйтнант?" - рявкнул

командирским рыком, все еще, стоящий у

фальшборта краснолицый великан. Тут же пред ним

возник, отделившись от противоположной группы

десантников, вояка в таком же пятнистом комбезе,

что и его товарищи. Отличался он тем, что был по-

цыгански, подковообразно усат, наголову ниже их и

еще как минимум вдвое старше. Из знаков различия,

имел он на синем кашемировом берете щеголеватую

эмблему в виде золотистого якоря с норвежской

короной в красном эмалевом поле. Такие же были и

у других бойцов, но попроще - из штампованного

металла. Его же цацка походила на стильную

дамскую брошь. У всех береты по уставному были

заправлены под левые наплечные шлейки и

лейтенант, как стало уже ясно, метнувшись к

командиру, успел ловко присобачить его на башку

поверх пятнистого в темных разводах камуфляжа

подшлемника.

Начальник с лицом не предвещающим приятности,

резко взмахнул рукой в черной элегантной перчатке ,

предлагая подчиненному уединиться неподалеку, - в

простенке между траловой лебедкой и надстройкой.

По всей видимости, у старших норвежских

офицеров было не принято устраивать младшим

командирам разносы и прочие "Эль скандаль" при

подчиненных и уж тем более при посторонних.

Бойцы в ярко-оранжевых спасжилетах, поверх

пятнистых непромокаемых комбезов, человек по

семь с каждого борта, получили от лейтенанта

отмашку - "отбой". Все отошли назад и немного

расслабились. Наши, почуяв, что "кина не будет" с

несколько наигранным разочарованием попрятали

"орудия труда и обороны" в ножны. Мне почему-то

пришло в голову, что сочетание тщательного

камуфляжа с таким кричащим демаскирующим

пятном, как спасжилет, мягко говоря - несколько

странно.

Из-за лебедки, тем временем, раздавалось злобное

шипение старшего и придушенное бухтенье

младшего командира:

"Най, майор. Йа майор. Деклагерь, майор" И в конце

громко и четко: "Йа, орлогс-кэйптен!"

глава 4." Под медвежьим крылом"

е по-норвежски темноволосый и невысокий

лейтенант, жестом без слов, дал команду своим

бойцам. Те так же, как и появились, мгновенно

исчезли с нашей палубы. Мы кинулись к бортам.

Одному нашему моряку даже повезло получить в

нос чем-то весомым. Он потом клялся, что успел

разглядеть предмет. Это была поддернутая снизу

абордажная кошка на прочном тросике, который

вскользь задел его по руке. Кошка и трос были

покрыты черной резиной, что и спасло нос нашего

друга от большого ущерба. Мы же успели увидеть

удаляющиеся плоскодонные катера, по одному от

каждого борта. Двигались они почти бесшумно - с

низким, ровным гудением.

- "Устиныч, поднимись" - позвал старпом из

штурманской рубки. Боцман недоуменно пожал

плечами и направился к адресату.

-"Чего с рыбой то делать? Жалко, пропадает ведь

добро!" - тоскливо толковали матросы. - " Слышь,

Паганель, ты бы сходил, студент, в рубку. Пусть хоть

старпом скажет, что делать."

Старпом Кондратьич был вполне свой мужик. Сам

из старинной, поморской фамилии, прошел он путь

от матроса до старшего штурмана, однако, князя из

себя не строил, поскольку не из грязи произошел.

Поморы народ свободный, с чувством собственного

достоинства, не испорченный веками крепостного

рабства. Но сейчас не об этом.

Поднявшись по трапу, я подошел к входу в

штурманскую рубку. И тут я услышал нечто. На

борту нагло свистели и не где-нибудь, а в святая-

святых - на капитанском мостике. Причем свист был

мастерски виртуозным. Свист на бортах парусных

кораблей Флота российского, еще со времен его

отца-основателя Петра Великого, был занятием

строго регламентированным. По приказу старшего

офицера, в штиль, старший боцман высвистывал

специальным, чаще серебряным свистком попутный

ветер. Бездумное же насвистывание, могущее

вызвать нежеланный и опасный шторм - строжайше

каралось.

Я шагнул через комингс, высокий порог

штурманской рубки. Посреди рубки, наклонив почти

упирающуюся в падволок голову, торчала

линкольновская фигура краснолицего майора.

-"Прифьет, как дала?" - поинтересовался норвежец,

покончив с художественным свистом. Я замялся с

ответом, несколько офигев от столь пристального

интереса к моей гипотетической интимной жизни.

Не дождавшись моей реакции, майор поманил меня

указательным пальцем, изящной не по

телосложению руки.

Я с определенной опаской приблизился. Норвежец

стоял напротив донного эхолота. В темноте рубки

работающий прибор освещал наши лица зеленовато

-фосфорическим светом. Размеренное пикание

посылаемого на дно моря эхо-сигнала, ранее

казавшееся мне уютно-убаюкивающим, теперь,

более всего, напоминало ритмы сердечной

деятельности на кардиографе в послеоперационной

палате. Я покосился на своего визави. В темном

плаще-накидке, в мистическом полумраке

затемненной рубки, он почему-то напомнил мне

незабвенного литературного персонажа - графа

Дракулу из недавно прочитанного, перепечатанного

на машинке и с трудом выпрошенного на одну ночь,

романа Брэма Стокера. Мне примерещилось, что я

каким-то образом оказался в том самом месте книги,

где оголодавший граф, покинув уютный гробик, на

корабле посреди океана с аристократическим

изяществом расправляется с экипажем.

Я невольно вздрогнул, почувствовав, как изящная

рука мягко легла мне на плечо. Неожиданно тихим

приятным баритоном этот норвежский граф запел: "

We all live in a yellow submarine. Yellow submarine.

Yellow submarine." Я вдруг понял, что за мелодию

насвистывал этот, не чтящий морские традиции,

флотский майор. Один из незабываемых хитов

легендарной четвёрки "Битлз" - "Желтая подводная

лодка."

Норвежец, тихо посмеиваясь, тыкал пальцем в

подсвеченную панель эхолота. Меня, наконец,

осенило, всё это время его развлекал небольшой, из

зелёного светанакопителя, силуэт подводной лодки,

плавно покачивающийся на освещенном экране

навигационно-промыслового и совсем не военного

радиоприбора. Наверно его рассмешило это

забавное для иностранца проявление "советского

милитаризма" в рубке, вобщем-то мирного

промыслового судна. Чем обернётся для экипажа

нашего "Жуковска" непринуждённое веселье

рыжего норвежского майора на нашем мостике мне

предстояло узнать несколько позднее.

Из состояния легкой оцепенелости меня вывел шум

шагов и знакомое тяжёлое дыхание. На капитанский

мостик поднимались трое. Впереди с потертым

кейсом Владлен, за ним боцман и старпом Сава

Кондратьич.

-"Да, что уж теперь. Банкуем не мы " - одышливо

бормотал капитан, тяжело преодолевая высокий

комингс рубки. Кэп открыл кейс и вывалил на

штурманский стол, прямо на навигационную карту с

островом в середине, солидную горку разноцветных

"корок". Это были паспорта и медицинские книжки

экипажа, а так же разнообразные сертификаты и

квалификационные удостоверения.

Свое капитанское удостоверение и сертификат с

англоязычным вкладышем Владлен аккуратно

положил сбоку, припечатав им судовую роль -

список членов экипажа. Со стола соскользнул и упал

на палубу какой-то документ в красной обложке. Я

машинально поднял его - с фотографии гордо взирал

на меня боцман Друзь, молодой со смоляными, едва

тронутыми сединой знаменитыми своими усами. Он

был на фото в накрахмаленном белом халате,

который грубо пятнала большая синяя печать. На

печати извивалась змея, склонившаяся над чашей,

похожей на фужер для шампанского. Фельдшерский

сертификат, дошло до меня. Сей медицинский

символ всегда странно ассоциировался у меня с

преславутым гербом алкоголика – Зелёным змием, а

так же с блатными, уголовными татуировками.

Капитан повернулся к норвежскому майору и

сделал приглашающий жест по направлению стола с

документами - "Зри, мол." Норвежец подошел к

столу и без особого энтузиазма начал перебирать

бумаги. Я полушепотом осведомился у старпома по

поводу злополучного улова и печалящегося над ним

экипажа.

-"Устиныч, спроси у варяга, что с рыбой? За борт

ее, или как? А то моряки переживают - пропадает

мол" - переадресовался старпом к боцману.

Полиглот Устиныч начал издалека, его английский

был странен и пространен. Язык деловых людей, с

краткими, конкретными смыслами, не терпящий

двойных, тройных толкований. В отличии от нашего

Великого и Могучего - палитры для великих стихов

и романов, а так же национального инструмента по

сокрытию правды. Этот самый деловой Инглиш наш

палубный Да Винчи сумел превратить в нечто.

В своей тяге к интеллектуальным вершинам

человечества Бронислав Устиныч не обошел

языкознания и... не искал легких путей. Друзь

изучал язык, пытаясь переводить и заучивать

оригиналы, из какой-то антологии английских

поэтов 16-18-го веков - антикварного издания

тысяча восемьсот лохматого года. Память у него ,как

у человека всю жизнь что-либо изучавшего, была

отменной. И он шпарил, как считал к месту, целыми

кусками рифмованого старо-английского, да еще с

калужским акцентом.

Простой вопрос: "Что делать с уловом?" наша

жертва самообразования излагал минут несколько.

Из его абракадабры с некоторой вероятностью

просвечивало что-то вроде:

"Позвольте не продлить мне втуне ожидание. Ответа

Вашего в немом томленьи жду" И о рыбе:

"Безмолвный житель вод нас ныне озаботил"

Потрясенный норвежец впал в интеллектуальный

ступор.

- " Are you crazy?"- хриплым шепотом, не без труда

оклемавшись, вопросил он престарелого

вундеркинда.

В этом месте я почувствовал назревшую

необходимость во вмешательстве. Пренебрегая

субординацией и внутренним голосом

советовавшим: "Не лезь!". Я, не спросив начальства,

напрямую обратился к рыжему майору:

- "I'm sorry, what to do with the catch ?"- типа - "Что

делать с уловом?" Норвежец сделал радостно-

удовлетворенный жест руками, вроде как: "Ну,

наконец-то!"

-"All that you would like to."- ответил он. Делайте

мол, что хотите. Затем покосившись на боцмана

,криво усмехнулся и добавил: "Only it doesn't keep

people away from. Lean fish get away with crayzy." -

Ну, мол, только безумного англомана боцмана не

зовите, а не то рыба в свой последний час еще и

рехнется. Часом позднее я нашёл моего доброго

приятеля под полубаком, восседавшим в позе

оскорблённого достоинства на бухте нового

швартовного троса. Лучший боцман Мурманского

рыбфлота терзался вселенской печалью. И правда,

кого из великих ценили при жизни? Я начал каятся с

извинениями за свою инициативу с переводом.

-"Да я тебя не виню, Вальдамир" - с горечью молвил

боцман. Наши то что, народ смышленый, но не

развитый. Ленивы мы русские, ленивы и

нелюбопытны. Читать лень, учиться лень. Каким

мир божий сотворен, когда Вселенная родилась? Как

Человек устроен? Узнать поспешай! Так нет, опять

лень! Наши то, ладно, лапотники, простота! Ну этот

то ведь, офицер королевский, видно же граф (!)

белая кость, дворянчик ... и не понимай. "Ай донт

андестенд, их нихт ферштейн, Йай фуштур икке"

понимаешь. Ты же форпост научный, родина

университетов, просвещенная Европа, понимаешь.

Я же ведь к нему с респектом. На языке Шекспира и

Бернса, понимаешь. А он:"Kрэйзи, крэйзи!"

В то время, как наш усатый полиглот с гордо

поднятой головой, приговорённого к казни Сократа

удалялся к себе в каптёрку под полубак, ваш

покорный слуга был оперативно произведен

начальством в штатные толмачи, то бишь в

переводчики. Мой английский, мягко говоря,

"оставлял желать..." Я выезжал на нескольких

десятках типичных и специальных морских фраз и

выражений, вызубренных в мореходке. Это давало

какой-то словарный запас и привычку к

арифметически

правильной

конструкции

английской фразы. Не обладая особыми

способностями, как у боцмана, а он и правда был

человек талантливый, Шекспира и Бернса, особенно

в оригинале, я опасался. Тем не менее, с моей

помощью наладилась какая-никакая коммуникация.

Норвежец наконец смог представиться плененным

им русским офицерам - капитану Владлену и

старпому - Савелию Кондратьевичу.

Тут нас ждал сюрприз, майор к эффекту привык и

посмеивался - командира береговой охраны сектора

Медвежий, по-норвежски звучит как Бьернья, звали

Свен, ну а фамилия, ой-вэй, вы не поверите... -

Бьернсон. Я так думаю, что у его начальства в

военно-морском штабе, где-нибудь в Осло, а то и

поближе в Трамсё, попросту военное чувство юмора

"Ах, у нас тут майор Медведев. А не послать ли нам

Медведева в сектор Медвежий. Охранять наш

родной норвежский Медвежий от набегов русских

медведей будет бравый майор Медведев ... Господа

офицеры, всем смеяться!"

В полдень Бьернсон вежливо объявил капитану,

чтобы экипаж приготовился к швартовке со

сторожевиком "Сенья" и официальным тоном

добавил: "Жуковск" будет далее препровожден в

надежное недалекое место. Там он будет оставлен на

несколько суток для ожидания начала расследования

инцидента и решений норвежских властей

относительно дальнейшей судьбы судна и экипажа".

Я не без самолюбования переводил капитану этот

интернациональный канцелярит. Воистину:

"Бюрократы Всех Стран - Объединяйтесь!"

Наш ржавенький рыбачок пришвартованный к

новенькому, пахнущему свежей краской, словно

только сошедшему со стапелей верфи, военному -

красавцу "Сенье" производил впечатление блудного

сына, который капитально поистаскавшись, в

сопровождении красивого и ухоженного, а главное

умного брата (оставшегося при богатом родителе)

волочиться со скорбной рожей к папашке на

покаяние. Меньше, чем через час наша сладкая

парочка подошла к западному, покрытому высокими

отвесными скалами побережью. Самым малым

ходом, изрядно петляя, мы вошли в небольшой

фьорд (залив). Со стороны моря это место

совершенно не просматривалось и должно было

представлять превосходную базу для небольших

военных кораблей и подлодок. За каким лешим

норвежцы засветили его перед советскими

рыбаками, мы совершенно не понимали.

Нас пришвартовали к импровизированному

причалу, словно вырубленному в виде очень

глубокой ниши в отвесной скале. Наш траулер

полностью скрылся в этой нише под нависающим

скалистым козырьком. Норвежец привязался к нам

вторым бортом и остался под открытым небом.

Швартовные тросы закрепили на мощных железных

скобах, намертво вделанных в твердую скальную

породу. Боцман, запрокинув голову, посмотрел

вверх. Нависающая черная скала полностью

закрывала от нас серое полярное небо.

"Под медвежьим крылом"- изрек наш народный

поэт.

глава 5. Лирическая.

Между тем, как мы, осматриваясь, дивились

фантазиям судьбы, забросившей нас к столь

неожиданному и экзотичному причалу, который наш

судовой Вергилий с поэтичной меткостью, нарек -

"Под медвежьим крылом". События, как говориться,

продолжали развиваться. Сторожевик "Сенье",

покинул этот таинственный фьорд. Погода вне

нашего, укрытого ото всех глаз и ветров тайного

убежища, ухудшалась с необещающей приятностей

скоростью. Сразу после составления "протокола о

задержании" или как он там назывался, нашу

радиорубку посетил норвежский марконя и открутив

что-то в передающем блоке нашей радиостанции,

оную опечатал. Дальнейшие сеансы радиосвязи с

Мурманском или вообще с кем-либо должны были

происходить только через "Сенье", под присмотром

и с разрешения банкующей стороны. В Сенино же

отсутствие разрешался выход в эфир лишь в

экстренных случаях и только с самим Сеней, как мы

привыкли уже называть пленивший нас сторожевик.

Сделать это было можно посредством переносной

мощной радиостанции, презентованной нам во

временное пользование. Устройство это работало на

прием-передачу в заданном диапазоне, блокируя

другие частоты. Еще до происшедших

вышеописанных событий группа советских

промысловиков у острова Медвежий получила со

спутника погодные карты с направлением ветров,

перемещением и зарождением циклонов и

антициклонов - зон низкого и высокого давления.

Облачности, температура воды, воздуха, а так же

сезонных изменений направления морских течений

и т. п. С геостационарной орбиты наши доблестные

метеорологи перехватили зарождение у берегов

Гренландии мощного внетропического циклона

быстро развивающегося и столь же быстро

перемещающегося на восток. Экипажи находящихся

на его пути судов на данный момент должны были

крепиться по штормовому, поднять на борт тралы и

приготовившись к штормованию, лечь носом на

волну. Но это для торговых судов или рыбаков на

переходе между районом промысла и портом. На

промысле же, в свежую погоду или в средней силы

шторм нередкий для высоких широт, рыба

беспокоится и начинает массово перемещаться,

уловы от этого только увеличиваются и рыбалка

продолжается.

Торговые моряки проходящие мимо на своих

сухогрузах, танкерах, балкерах, контейнеровозах и

прочих уважаемых и солидных комерсантах, с

высоты своих огромных надстроек на просторных,

как квартира миллионера штурманских мостиках,

наблюдают через цейсовские бинокли за очередной

группой промышляющих в шторм рыбачков.

- "Тут даже нашего здоровяка прилично

подбрасывает, а эти "пахари моря" на своих ржавых

тазиках, эти "дважды моряки" на крохотной,

открытой палубе еще и суетятся - рыбку шкерят."

-"Вон тот мелкий, что невод поднял, не утонул

часом, нырнул под волнищу и не видать. Минуты

полторы прошло. Может, помощь нужна?! А нет,

живой гад, выскочил наверх как пробка! Даже в

воздухе завис на пару секунд."

-"А эти то, морячки на палубе - циркачи в

оранжевом, как-будто так и надо - стоят, обтекают и

рыбку шкерят. Можно подумать им за это мильёны

заплатят. Крэйзи, просто крэйзи! Маньяки!.. Это же

просто смертельный атракцион с элементами секса

на американских горках!"

Атмосферное давление, между тем, продолжало

быстро падать. Ветер усилился до штормового.

Раздался резкий короткий гудок и из-за черной

скалы показался мощный серый форштевень -

"Сенье" возвращался. Что могло приключиться?

Шторм даже сильный, даже ураган, не помеха

военному кораблю следовать по назначению. Чтобы

помешать выполнению приказа должна быть

серьезная, очень серьезная причина. На капитанском

мостике ожила радиостанция - со сторожевика

распорядились освободить стенку скалистого

причала. Норвежцы собирались занять наше место,

а затем уже поставить нас к своему левому,

свободному борту. Экипажи справились с задачей

быстро. Наши, поневоле близкие знакомцы из

недоброй памяти абордажной команды, оказались

по совместительству еще и командой швартовной.

Без своего воинственного макияжа, в серых, грубой

вязки верблюжьих свитерах, парни выглядели куда

симпатичнее.

Белобрысый, голубоглазый балбес поднял с палубы

какую-то железку и изобразил зверское

смертоубийство товарища. Словно злодей-самурай

он всадил свою импровизированную катану в

мягкий живот жертвы. Далее последовало

натуральное Кабуки - средневековый японский театр

с мужской труппой. Парень был явно звездой

корабельной самодеятельности. Он принялся дико

вращать глазами и громоподобно хохотать, не

забывая изображать медленное и сладострастное

вытягивание кишок из живота своей жертвы.

Зверски убиваемый страдалец был менее талантлив

и к тому же явно перепутал мизансцены.

Несчастный с похвальным усердием изображал…

смерть через повешение. Мученик хрипел,

выкатывал до слез глаза из орбит, не забывая при

этом вываливать из пасти фиолетовый,

неаппетитный язык.

В довершении трагедии убийца, почему то из

кровожадного японца переквалифицировался в

людоеда-папуаса, принявшись исполнять вокруг

дрыгающейся в конвульсиях жертвы, ритуально-

апперитивный предобеденный танец "Бон аппетит".

Вся эта катастрофа сопровождалась визгливыми

воплями маньяка: "Блад! Блад!"

Смышленый рыжый Геша заржал первым. Парень

быстро сообразил, что громогласное - "Блад" вовсе

не английское blood - кровь, а совсем даже теплое,

родное, столь часто употребляемое нашими

мужичками, исконно русское слово.

Следом заржали все мы. С опозданием, но все же и

до нас дошло, что за сцену только что изобразили

перед нами эти юные театралы. Действие

миниатюры, как бы разворачивалось на палубе

нашего "Жуковска", на которую высадился не так

давно норвежский десант. Конвульсирующая жертва

- зверски зашкереный норвежский моряк-

спецназовец, а соответственно, бьющийся в пене и

однообразно матерящийся маньяк-убийца, наш

типический образ - доброго, русского парня.

В этом месте наши морячки вдруг прекратили

ржать, и продолжая улыбаться, правда, теперь ещё

шире - до ушей, как по команде повернули головы в

сторону средней надстройки норвежца.

Придерживая тяжелую, клинкетную дверь, судя по

звону кастрюль и пробивающемуся пару, ведущую в

корабельный камбуз, на нашу гоп-компанию

улыбаясь смотрела она. Это была молоденькая

темноволосая норвежка в белой камбузной куртке.

Она не была куклой, но эти ямочки на щеках, эти

темные искрящиеся глаза и главное ее юный,

заметный, как яркий лучик издалека, естественный,

природный шарм.

Девушка более всего походила на увиденную мной

через много лет в кино, молодую актрису - Чулпан

Хаматову. Тот же тип очарования, та же пряная

азиатчинка в разрезе глаз и лёгкой скуластости,

нередкая у финов и норвежцев, северных

скандинавов, носящих в своих жилах частицы

саамской и угрской крови.

Что сказать? Не миновала и старика Паганеля чаша

сия. Как в той популярной песенке: "Мое сердце

остановилось! Мое сердце замерло"...

Вне нашего "Медвежьего крыла" - нерушимого

тысячелетнего убежища, созданного самой

природой, бушевала "Кашуту" - Пьяная Эскимоска.

Так наречена была, имеющая всех и вся полярная

буря, еще не достаточно политкорректными в те

годы штатовскими метеорологами. Итак, снаружи

бушевала она - дама пренеприятная во всех

отношениях. Горе тому экипажу, чей борт окажется

несчастливым. Выйдет ли вдруг посреди урагана из

строя вся ходовая часть. Откажет ли, бывшее много

месяцев в непрерывной работе рулевое устройство.

Или возьмет и взбесится сам корабль, выполняя все

команды из штурманской рубки с точностью до

наоборот. И не будет не сил, не времени для поиска

причин корабельного безумия. Да и не найти тех

причин, поскольку в царстве морских стихий чаще,

гораздо чаще и реальнее действуют эманации мира

тонкого, пронизывающего все сущее, но нами

людьми не воспринимаемые.

Кто знает, может, довольно было самой малости. Да

и малости ли. Кто и как может взвесить степень

тоски и отчаяния жены капитана обезумевшего

судна. Она одна, она видит мужа несколько раза в

году. Дети растут и она все меньше нужна им. Кто

спросит - как ей замужней без мужа? Приятно ли

ложиться в одинокую, холодную как могила, но все

еще, почему то супружескую постель.

И однажды вечером она пойдет в город, и

встретиться там с каким-нибудь мужчиной и пойдет

с ним и проведет с ним вечер, а позже и ночь. Ей

будет хорошо или просто не так одиноко и может

она захочет повторить этот опыт еще и еще раз. Но

однажды она отчего-то среди ночи проснется в

слезах и поймет, что ее любовник просто чужой, не

близкий ей человек. А она все еще любит мужа и не

знает, как посмотреть ему в глаза, когда он все-таки

вернется.

И снова отчаяние захлестнет ее душу штормовой

волной. Не ведая, что творит, пошлет она страшной

силы проклятье. Проклятье мужу и его кораблю:

“ Будь проклят, ты, мой любимый, кто оставил меня

здесь одну, на этом постылом берегу!

Будь проклят ты и твоя ржавая плавучая домовина,

бездушный кусок железа, покрытый немытыми

иллюминаторами гроб!

Будь проклят, твой чёртов корабль, который тебе

дороже меня!

Так плывите же вместе в преисподнюю!!!“

Суша покрыта несметными скопищами людей, чьи

мелкие и не мелкие страсти, властные над ними

инстинкты, смутные и определенные желания,

вязкая повседневная суета уничтожают самое суть

человека - светлую его сторону.

Поднимается над городами и поселениями нечистое

невидимое облако отчаяния и неверия. Поднимается

и чем его больше, тем плотнее оно в холодной выси.

И вот уже возвышается над ореолами наших

обиталищь та самая небесная твердь, первые

признаки которой ощущали наши далекие предки.

Они видели её, еще тонкую и ажурную, но

обещающую закрыть все небеса исполинскую

конструкцию. Полный смысл и предназначение этих

куполов непостижим для человека. Лишь некоторые

из нас по счастью или несчастью не утратившие

микроны духовного зрения очень грубо и

примитивно, что охраняет нас от безумия, но все же

способны увидеть - Наша лень, наше безволие, наша

ложь и жестокость, наше нежелание каждый Божий

День преодолевать тьму в себе и есть те самые

невидимые, мешающие излиянию на землю Горнего

Света нечистые ледяные частицы, что закрывают от

нас Небо.

А над морем небо чище, даже в шторм и ненастье.

Даже если оно закрыто тяжелыми, свинцовыми

облаками.

Мне кажется, что душам моряков, коль нет на них

греха большого, куда как проще оказаться пусть не в

раю, но все же по дороге к Свету. И не во сне...

глава 6."Страсти по Титанику"

В эту нетеплую, буйную майскую ночь, светлую, по

воле уже месяц, как вступившего в свои права

полярного дня, двоим не спалось. Разумеется, не

спала и судовая вахта: моторист в машинном

отделении, штурман в рубке и вахтенный матрос у

переходного трапа. Сходни были круто задраны

вверх по направлению от нашей верхней палубы к

главной палубе норвежца. На приливе крепёжные

тросы этого переходного мостика опасно натянулись

и грозили оборваться. Пришло время вахтенному

матросу поработать и ослабить крепление, приведя

трап в божеский вид.

Так что не спали и мы двое: Я - "юноша бледный со

взором горящим", по вине гормонов разыгравшихся

во мне, наподобие "эскимоски-кашуту" за ближними

скалами и друг мой Устиныч.

-"Пьяная эскимоска", говоришь, "Кашуту"

,говоришь? Вот ведь убогие! Слышали звон!.. Ну

что за народ нынче? Cловами то сыпят, а смысла не

знают и тем дураками себя выставляют! Ты смотри!

"- не без самодовольства усмехнулся Устиныч - "Это

же, improvisus! Видать правду говорят: "Талант не

пропьешь!" "

- "Так что там с Кашуту?" - оторвал я спонтанного

импровизатора от приступа нездорового

самолюбования.

- " Бывал я там, в конце шестидесятых, а эскимосы -

родня считай." - как то странно усмехнулся Друзь.

- "Между прочим преславный народ - братья наших

чукчей. Таких отчаянных корешей нет более на

свете. Это я в смысле дружбы. Было дело,

повстречался наш бортовик с айсбергом вблизи

Готхоба , Нуука по ихнему. Это у них, у эскимосов

столица такая на Юго-Западе Гренландии. Основали

то ее рыбачки-датчане конечно и порт невеликий

построили. Ну да, эскимосы, конечно, настаивают,

что у них там поселение уже лет пятьсот как стояло,

еще до принцев этих датских. И, мол, большое

селение было, иглу в триста, по их понятиям считай

город. Летом, как потеплеет немного, чуть снег в

низинах сойдет, так они заместо избушек ледяных,

иглу этих, землянки рыли. Кто из охотников

удачливей, да науку знает - чумы ставили, как наши

чукчи. У вождей да старейшин сараи-дворцы стояли

из настоящего корабельного дерева, того что море

подарило.

А бухта там, ух богатая: на лежбищах из гальки

тюлени да зайцы морские (лахтаки) нежатся.

Жирные, что твои купчихи. Глянешь и аж до самого

горизонта берег шевелиться. И клокочет! И тявкает!

И рявкает! Кипит жизнь!.. А в море рыбы стада,

чисто бизоны в прериях. Гуляет рыбка, ходит,

боками толкается, туда - сюда, туда - сюда. А нерпа

-жирдяйка рыбину ухватит, чавкнет пару раз и как

бросит в соседок, да злобно так заверещит: " Что это

мне мол, первый сорт суют. Я вам не какая-нибудь ,а

как есть уважаемая дама, с моржами в родстве. Мне

высшего сорту подавай!"

"Тогда только весна началась - лед в море почти

сошел и бортовичкам типа нашего для промысла не

помеха. И все бы ничего, да был у нас тогда

штурманец молодой, да на тебя Паганелька

похожий, тот же тип психический !" - В этом месте я

вздрогнул.

-"Да нет, не дрейфь" - захихикал боцман - "я не к

тому. Это я ж в Мурманске, в прошлом году

фельдшерский зачёт сдавал, ну и профессор там

был, экзаменатор, видать из мозгоправов. Сидит,

значит, и солидный такой журнал листает, смотрю -

журнальчик то германскиий, по-немецки все. На

титуле фото. Человек, как мумия спеленутый, в

койке больничной, ясно - страдает. Рядом доктор

сидит, добрый такой, чисто Айболит с бородкой. И

руку так ласково больному на лоб положил -

психиатр, кто же еще? Ну, думаю не иначе, как "

Ярбух фюр психоаналитик унд психопаталогик "

профессор мой листает. А я ведь немецкий еще с

войны усвоил, да и психиатрическая наука меня

всегда привлекала. Что найду - читаю, а редко

находил то. Не афишируют, значит, свои достижения

наши психиатры. Умолил я профессора -

презентовал он мне журнал, значит.

- "Вы", - говорит - "Бронеслав, получите ваш зачёт

отличный и несите с собой сей благодатный сосуд

знаний, журнальчик германский, а я понесу свой

старый зад. Домой к жене да ко щам, тем паче

немецкого, говорит, я не знаю."- Боцман отвлёкся,

по ходу дела починяя такелажные разности

- "О чем бишь я?" - решил продолжить он. Я же

слегка задремал.

- "О том как вы с Жюль Верном родили Паганеля". -

деликатно зевнул я в ладонь. Боцман потряс рукой,

призывая к вниманию.

- "О том как вы с Жюль Верном родили Паганеля". -

деликатно зевнул я в ладонь. Боцман потряс рукой,

призывая к вниманию. - "Статья была в том журнале

и среди прочего упоминался там ты - Вальдамир

,как психический тип."

- "Чем же я удостоился?" - изумился я слегка.

- "Так слушай - есть такой тип людей, романтики -

созерцатели, ценители красот божьего мира. Народ

этот часто "витает в облаках". Пребывает, так

сказать, "в горних высях". И оттого бывает не только

по жизни не практичен, но и рассеян до крайности.

И кстати, по этой причине может быть небезопасен

для себя и других. Называется этот психотип -

Паганель. Да и еще. Человек этого типа ,как

правило, много читает, обладает хорошим

интеллектом, будучи доброжелательным к людям,

любит делиться информацией. Обладает развитой

речью, красноречив и в этом плане популярен у

окружающих. Так что, Паганюша, это я тебя

окрестил "- боцман ткнул мне железным пальцем в

грудь. - "И ведь в точку попал! Да ты спишь никак?

Нет? Ну, так слушай и имей в виду, что боцман

Друзь не врёт никогда. Не имеет такой привычки. Да

и нужды нет. Вот умалчивать кое о чём

приходилось, чтобы дурнем старым за глаза не

звали. Ведь такое иной раз приключалось, что и сам

подумаешь: "Было ли, не приснилось?"

Штурманца того Витьком звали, фамилия

Шептицкий. Он сейчас с беломорскими

промышляет - капитаном у них. И капитан знатный -

везун. Кто как, а Шептила всегда с рыбой. Он с ней,

как с бабой - с лаской, да с уважением.

На косяк выйдет, ну и пройдется малым ходом

рядышком. Вроде как: "Не поймите превратно, рыба

моя дорогая. Интерес к вам имею, но наглеть не

приучен. А в нужный момент тральчик то и

выставит.

-"Я, мол, гражданочки скумбриевичи или там

окуневские, такой "жгучий лямур" до ваших

прекрасных персон ощущаю, что вот не выдержал -

решил вас, гражданочки, на свой уютный борт

пригласить. Для приватной, мон амур, беседы за

рюмкой чаю и дабы обсудить с вами развитие наших

нежных отношений и дальнейшую, миль пардон,

диспозицию в пространстве."

Ну, у кого ничего, а у Шептилы, как правило, в трале

тонн двадцать молодой, красивой рыбки. Ну а

больше то и не надо на один подъем, подавиться

рыба в трале - товарный вид потеряет.

Тогда у Нуука, Готхоба, стало быть, Витька

Шептила совсем еще пацаном был. Да и как

штурман, без опыта. Как говорят - "зелень

подкильная." Ну вот как ты покаместь... Вахту на

мосту он стоял с капитаном, с подстраховкой,

значит, как младший штурман. А в рейсе, бывает,

капитан посмотрит вокруг - все спокойно, ну и

пойдет себе из рубки - бумаги там или еще что. А

ведь не положено это - мостик на штурманца- салагу

оставлять. Ну да кто без греха? Ну, Витюша то наш

и учудил. Это он сейчас жук практичный да

деловой, видать испуг тот ему сильно на пользу

пошел - изменил ему психотип. По-научному

вышло, во как.

Увидал Витя “Айзенберга арктического” - айсберг

в смысле, а они порой красивые черти. Летом, когда

и весной уже солнце в силе, айсберг тот, играет,

сверкает под лучами, как бриллиантами усыпанный.

Это ведь цельный кусок льда, замерзший двадцать

тысяч лет назад. Несколько тысяч лет подтаивал да в

Гренландское море сползал, а высоты они порой

огромной, пока сам не увидишь, не поверишь. Не

поймёшь, что за громадина. Хотя ты то, точно

увидишь. А в воде то теплее по любому, да и

солнышко незакатное опять же. Айсберг тот тает, да

так чудно. Иной плывет по морю - замок короля

Артура, не иначе, а другой один к одному -

скульптора Родена - "Ромео и Джульета" из

Эрмитажа. В масштабе, эдак 1:1000.

Ну и как на такую красоту не поглазеть. А тут как

раз такое чудо в полумиле и проплывало. Глядит

Витя в бинокль и видит, что на вершине горы

ледяной, как будто человек сидит, да преогромный,

и то ли в шкуре звериной, то ли своей родной

буйной шерстью покрытый. Не иначе Йети, человек

снежный. Ну, думает Витюня, надо брать! Даже

если от капитана влетит, Нобелевская премия все

окупит.

Если ты думаешь, что Витюша неуч какой был и

про айсберги в мореходке не проходил. Так как в

Одессе говорят: "Таки нет!" Он ведь как рассудил: "

Оно понятно, что штука опасная и под водой у нее в

три раза больше, чем над. Однако когда офигенный

Айсберг топил охрененный Титаник, так это ж была

картина маслом - солидняк. Так за каким интересом

ему сподобиться наше старое корыто, пропахшее к

тому же не Шанелью номер пять, а вовсе даже

протухшей по щелям рыбкой?

Ну и подвернул Витя к этой пятидесятиметровой

ледышке втихаря. Капитан у себя в каюте неладное

почуял. Чувствует, судно на несанкционированный

поворот пошло. Может он в гальюне думу думал,

может еще чего, но замешкался что-то. Я то в

каптерке сурик, краску коричневую от ржавчины,

растворителем разводил и в аккурат, когда Витька на

подводную часть того айсберга наскочил, я мордой

лица тот сурик то и принял.

Машина - стоп. Тревога "по борьбе за живучесть

судна" названивает, панику нагнетает. Народ

пластырь разворачивает 7:7 метров. Готовиться с

носа, с полубака под киль его заводить, чтобы если

пробоина в прочном корпусе, да ниже ватерлинии,

закрыть временно. Ну, ты знаешь.

Я то, как раз этим процессом командовать должен, а

с личности сурик стекает. Люди пугаются, ну как я

умом повредился и на нож мой боцманский втихаря

косятся. Капитан, когда в рубку залетел, желал

Витюшу того придушить, натурально...

Однако застал его в состоянии прострации, нервный

шок стал быть. Только и успел, болезный - ручку

машинного телеграфа в положение "СТОП"

вздернуть. И оцепенел! Потом уже, когда улеглось

все и доложили, мол, пробоины в борту нет, зовут

меня в рубку, на мостик.

Я уже тогда медицинской науке всякий свободный

момент посвящал, к экзамену готовился. Ну,

поднимаюсь, смотрю. Витек мой в кресло

капитанское усаженный, сидит недвижно со спиной

прямой и ручки на коленках сложивши, прямо

статуя Аминхотепа, фараона египетского. Сидит без

звука и в одну точку уставившись. Ну, подошел я и

как полагается, по всем правилам психиатрической

науки по личности то его и хряпнул, чтобы значит из

шока вывести. А у меня же рука не дай боже,

железо. Ну и не рассчитал малость." Я вспомнил

историю с суриком и слегка усомнился.

-"Ну, Витюня мой слегонца в воздух то поднялся и

у дальней то переборки на палубу и опустился.

Некрупный был парень. Я смотрю - он опять

молчит, только уже лежа. Ну, думаю, из нервного

шока я может его и вывел, да по запарке натурально

в летальное состояние ввёл. А тут еще второй

штурман, ясень ясенем. Здоровый бык и такой же

смышленый.

-"Как" – говорит - "судоводительский состав

сокращать и где - на нашей исконной территории, в

рубке штурманской? Валик ты" – орет - "малярный!

" - и биноклем цейсовским мне в рыло. Каюсь, не

стерпел я слов его последних. Личность свою,

биноклем задетую стерпел бы, а вот намеков

неприличных в адрес свой, в форме непристойно-

эпической не терпел и в преть терпеть не намерен.

Безобразие тут форменное началось. Капитан наш,

Луи де Фюнес вылитый, что лицом, что фигурою -

метр пятьдесят два в прыжке. Так он для харизмы

бороду отпустил. Только и проку, что его еще и

барбосом обозвали. Да братва ещё траулер, что под

его началом ходил "Барбос карабас" окрестила.

Бывало, психанёт и давай от нервов бороденку то

чесать, ну прям барбоска плюгавая. А туда же -

разнимать нас кинулся. Это же, как бычару с

лосярой мирить, мною то есть. Он же нам по эти,

по-гениталии. Ну, задели мы его болезного в

разминке. Глядь, а барбосик то наш - "Капитоша",

его так за глаза весь флот звал, лежит у знакомой

переборочки, Витюней нашим облюбованной.

Лежат они оба два, что братики-щеночки.

Охолонули мы с ругателем моим от такой Цусимы.

Стоим, любуемся, гладиаторы херовы. Штурманец

мой шепчет: "Устиныч" - шепчет -"ласкать меня в

клюз на ватерлинии. Это же двойная мокруха. Это

же ты зуйка - салабона прижмурил, а я, стало быть,

"Капитошу" для изящной комплектации."

-"Ладно" – отвечаю - "не дрейф, дрейфила, учи

матчасть. У них у обоих жилы на шеях бьются,

живые значить.

Бог миловал, обошлось тогда. Они же оба

родимые ,как оттерли мы их скипидаром, болезных ,

да как оба очухались, глядь, а ведь не буя то и не

помнят, ну как отшибло. Ну, мы со вторым, не будь

мормышки, переглянулись. Второй то левым глазом

подмигнуть хотел, да как подмигнешь, ежели он у

него заплыл напрочь, только зашипел - болит мол.

Ну да я и без того понял, чего он сказать хотел:

"Ври, мол, боцман. У тебя складнее выйдет."

Ему что - циклопу бестолковому, а мне грех на

душу. Ну не приучен я. Врать, то есть. А куда

денешься - жизнь то заставит. Ну, наплел я, аж

вспоминать противно. Дескать капитоша наш в

порыве яростном на мост заскочил, чтобы значит

Витюню то покарать самосудом беззаконным. Ага,

тут мне пол бинокля с треснутой линзой на глаза

попались, я и продолжил импровизацию.

-"А вы, - говорю - Ромуальд Никанорыч - так

мастеру нашему родители удружили, себя не помня,

да в состоянии аффекта пребывая, за инвентарь

схватились и на младшего коллегу замахнулись. Да

на наше с вами удачное счастье пребывал рядом

второй помощник ваш - мужчина во всех местах

героический. И заслонил он от удара вашего

могучего отрока сего злополучного лицом своим

коровьим."

Тут малость запнулся я, чего дальше врать?

-"Ага!" - говорю и вроде как с покаянием -"Я тут

давеча у вас леер ржавый пошкрябал и нынче же

хотел покрыть его суриком. А тут сами знаете -

шибануло, сурик то возьми и пролейся. Ну, вы то по

запарке и в движениях. Не заметили, стало быть, ну

и по склизкому делу, значит, головой повредились о

переборку то, ну и прилегли ненадолго."

Вроде складно вышло. Тем более сурик тот с меня

еще подкапывал и палубу на мостике изгадил

изрядно. Ну, капитан посмотрел на меня

подозрительно, не дурак же, чует не то что-то.

Потом глянул снизу вверх на помощника и вроде как

лестно ему стало. Как же, сам, мол, мал, да удал. Аж

позу статуи Давида принял. Эвон как Голиафа

местного отделал.

В тот же день получили мы по радио распоряжение

от руководства с берега следовать в ближайший

порт, Готхоб значит, для постановки в сухой док,

осмотра и производства ремонта судна. Уже к вечеру

встали мы у причала пятым, считай, корпусом, а к

утру уже стоял наш " Барбос Карабас" в доке. Весь

правый борт от форштевня до середины корпуса,

выше и ниже ватерлинии, имел печальный вид

маминой стиральной доски. Рельефом выпирали

шпангоуты - рёбра карабельные. Смотрелось это

жутковато, как то по-человечьи. Смотрю, Витя

Шептицкий подошел к днищу траулера. Не веселый.

Стоит, смотрит на дело рук своих, а в шевелюре у

двадцатилетнего пацана прядки седые."

глава 7."Обыкновенное чудо"

Ее звали Ленни. Правда, в тот момент, когда наутро

я вновь увидел ее, мне это было еще не ведомо. Она

в сопровождении какого-то парня карабкалась вниз

по переходному мостику на нашу палубу. Они

вдвоем несли большой пластиковый бидон, держа

его за синие пластиковые ручки. Бидон был не

легок, литров на тридцать и в нем булькала какая то

химия. Парень же был высок, гораздо выше её и я с

неуместным облегчением констатировал, что мы с

ней примерно одного роста. Как говориться: "Кто о

чем ..." Зато нести поклажу из за разнице в росте им

было явно неудобно. У меня появился повод

вмешаться. Я протянул ей руку - давай помогу. Она

улыбнулась уже знакомой, еще вчера сразившей

меня улыбкой.

- "Прифьет, как дала? " вдруг выдала она до боли

знакомый аля рюсс.

- "Ты преподаешь русский язык? " - спросил я

первое, что пришло в голову.

- "Как ты знаешь?" - ответила она вопросом на

вопрос, явно изумленная моей нечеловеческой

проницательностью. Она говорила по-русски! Часто

ошибаясь, с сильным похожим на финский

акцентом, но она говорила по-русски! Я стоял и

улыбался счастливой улыбкой дификтивного.

Видимо высокому парню все это начинало

надоедать. Он аккуратно поставил тяжелую флягу

на мою ногу и с ледяной вежливостью эсквайра

осведомился по-английски: "Не соблаговолит ли

досточтимый сэр принять этот скромный презент от

нашего экипажа, а именно - туалетный деодорант в

изящном тридцатилитровом флаконе ."

-"Что, так воняет?" - покраснев и продолжая тупить

от неожиданности, спросил я отчего то шепотом.

- "Ужасно, сэр. Просто катастрофа, сэр." - печально

закивал норвежец. - " Надеюсь, это поможет. " Он

гулко булькнул флягой, приподнимая ее, после чего

попытался с силой вернуть ее обратно на мою ногу.

Однако я успел отскочить с несвойственной мне

сноровкой.

- " Ничего, ничего. Я помогай! Май найм Ленни.

Ленни Бьернсон. Так приятно! " - протянула она

узкую ладонь.

- "Так приятно." - согласился я вполне искренне и

протянул свою, забыв, между прочим,

представиться. Она ответила неожиданно сильным

для девушки ее сложения рукопожатием.

- "Я слышала, как тебя называть друзья. Как это...

Погоняло." Я не стал уточнять насколько она близка

к истине. Чтобы не мучить Ленни громоздким для

нерусского уха Владимиром или невнятными

Володями, Вовками и Вовами. Я решил просто

сократиться и выдал:

-" Влади. Зови меня Влади."

Какая это роковая ошибка я понял несколько позже,

когда рыжая скотина Геша, засунув мокрый нос в

судовую парилку, где я мирно балдел, гнусаво и

похотливо проблеял: "Влади, девочка моя. Твой

суслик идет к тебе. Чмоки, чмоки - заодно и

помоемся!" Это еще ничего, когда мне, к примеру, в

дальнейшем довелось общаться с арабами, так они

называли меня (увидите детей) – БлядимИр.

Надо сказать, что промысловые суда в рейсе и

вправду не благоухают. Когда идет рыба просто не

до тщательной уборки - нет времени. Это уже на

переходе в порт все драют и чистят, сливая грязь в

льялы мощными струями забортной воды из

пожарных гидрантов. В тот день мы потрудились на

славу под руководством боцмана и Ленни, которая

оказалась весьма занудной чистюлей и к тому же

студенткой университета в Осло по специальности :

санитарно-пищевой технологии, разумеется рыбной

отрасли.

Боцман с русской щедростью плеснул на палубу из

нерусской фляги половину бывшей в ней мыльного,

резко пахнущего хвоей туалетного счастья. После

чего принялся сливать мощным пожарным напором.

Однако эффект произошел иной. Наш работяга

"Жуковск" стал стремительно превращаться в некое

заполненное душистой хвойной пеной исполинское

и невыносимо гламурное джакузи. Чем остервенело-

старательнее смывал мыло за борт боцман, тем

агрессивнее и вызывающе вела себя пена. Это уже

напоминало фильм ужасов под оригинальным

названием: "Пена атакует!"

Пахучая интимно потрескивающая мыльная пена

агрессивно заполняла собой все судовое

пространство, проникая в каждую щель. Выйдя из

каюты или поднявшись из машинного отделения

человек, попадал как бы между мирами. Здесь, как в

чёрной дыре, не было ни времени, ни пространства,

а только потрескивающая, благоухающая хвоей

долгожданная нирвана, банно-прачечная вечность.

Только неблагодарный Дураченко не оценил этого

намека судьбы, дескать: "Смирись, оставь суету и

заботы, отринь страсти человек, содрогнись, твою

маман, перед лицом вечности!"

Его красное, разъяренное лицо, обрамленное седой

хэмэнгуэевской бородой показалось из верхотуры

третьего этажа палубной надстройки. Капитанская

голова увенчанная пенной шапочкой словно

облачком небесным, осветилась торжественно и

мощно солнечными лучами из-за просветов тяжко-

лиловых облаков, утихающей наконец бури.

- "Боцман!" раздался сверху громоподобный глас

капитана, усиленный микрофоном громкой связи. И

еще раз громоподобно: "Боцман!" Несчастный

Устиныч, изнемогший в борьбе с мыльной

напастью, мокрый до нитки, возвёл очи горе.

"Бронислав Устиныч" - продолжил вдруг капитан с

неожиданной, что называется ледяной, но все-таки

вежливостью. Причиной тому была следующая

диспозиция: Наш пенный ковчег, как я уже

упоминал, был пришвартован своим правым бортом

к левому борту норвежца. Соответственно, когда

началась невиданная доселе в ихних европах

мыльная русская опера с непередаваемым

национальным каларитом, весь личный состав

"Сенье", включая вахтенных, высыпал на свой

левый борт, имея видимое намерение

воспользоваться дармовым зрелищем нашего

бродячего, пардон, плавучего цирка. По мере

явления из бездн нашего намыленного морского

скитальца очередного, плюющегося шампунем

пенного призрака норвежцы все более впадали в

состояние клинической истерии. Выход на

авансцену главного персонажа - мастера Дураченко

в роли Савоофа на воздусях, сопровождался уже

обессиленным молчанием зрителей, вполне

соответствующим кульминации мистерии. Наш кэп

вовремя заметил благодарных зрителей и счел за

благо не подливать масло, пардон, мыло в

пространство.

- "Бронислав Устиныч" - продолжил Владлен

квазиспокойным тоном.

- "Слушаю вас, Владлен Георгиевич." - Не без

претензии на светскость ответствовал мокрый

боцман.

- "А не жмут ли вам яйца, любезнейший?" - С

медоточивым

иезуитством

осведомилось

начальство.

- "Никак нет, Владлен Георгиевич, ничуть." –

последовала в ответ чарующая боцманская улыбка

из под усов.

Непринужденная беседа двух светских, пардон,

морских львов была бесцеремонно прервана резкой

командной фразой по-норвежски, раздавшейся по

громкой связи из командирской рубки "Сенья."

Галерка мгновенно опустела. Зрители без

аплодисментов исчезли по местам несения службы.

- "Влади!" - раздался знакомый девичий голос с

палубы норвежца. - " Иди на нас, хочу тебе дать !"

- "Не теряйся Паганюха, беги, а то передумает." -

Прогнусавил глумливым Петрушкой вездесущий

пошляк Геша. Я не без смущения поднялся по трапу

на борт норвежца. Лени взяла меня за руку своей

теплой ладонью. Это ее вполне невинное действие,

тем не менее, породило у меня приступ внезапной

аритмии.

- "Надо брать анализ фиш, ваш рыба, еще наш кук

просила один, два картон рыба – покушать нам на

обед."

Мы заглянули на камбуз, где кок - молодая, лет

двадцати пяти, рыжеволосая, пышногрудая фру,

посмеиваясь и весело косясь в мою сторону, о чем-

то переговорила с Ленни. После чего произошло

совсем уж немыслимое. Эта нераскаявшаяся

Магдолина приблизилась и демонстрируя

абсолютное отсутствие комплексов, пребольно

ущипнула меня за щеку двумя толстыми пальцами.

- "Найс бэби!" - сложив губы трубочкой, смачно

прогудела она, словно и в самом деле узрела перед

собой пухлощекого, розового, пускающего пузыри

младенца. Я отскочил, шипя от боли и негодования,

чувствуя, как заливаюсь пунцовым колером

вареного лобстера. Агрессорша погрозила мне

толстым пальцем и томным голосом добавила по-

английски:

- "Если проголодаешься, то приходи когда

захочешь. Я с удовольствием дам тебе грудь. От

дальнейшего, возможно рокового развития событий,

меня спасла Ленни.

- "Идем!" - Она как-то уж слишком по-хозяйски

схватила меня за указательный палец левой руки и

потащила меня из камбуза. Я охотно подчинился.

Процесс тащения за палец доставлял мне какое-то

особое, возможно эротическое удовольствие.

Видимо все дело было в персоне тащившей.

- "Эта Марта - джаст крэйзи. Был бой, сэйлор. Он

получал здесь" - она коснулась моего затылка - "от

Марта, её рукой. Сэйлор сказал, что в её суп много

кеалория, как у неё здесь" - она похлопала себя по

аккуратной упругой попке - "Бедный бой упадал в

большой кастрюля с горячий суп. Доктор сказывал,

что его голова - брэйн ин шок, тресение, а низ спина

вареный - можно кушать."

Её рассказ и мое эротическое удовольствие от

тащения за палец прервал знакомый приятный

баритон:

- "Капрал Бьернсон!" В узком корабельном коридоре

прямо перед нами возвышался майор Бьернсон.

Собственной персоной. Он же конь красный. Он же

граф. Он же просвещенная Европа. Он же

дворянчик и белая кость.

Как и давеча с лейтенантом, он отозвал Ленни в

сторону, коротко переговорил с ней, кивнул и

перевел взгляд на меня.

- "Хау а ю?" - Я было открыл рот для ответа,

однако Бьернсон опередил меня.

- "Райт!" Ответил майор с раскатистым "р-р-р" сам

себе и заложив руки в черных лайковых перчатках

за спину, заметно сутулясь отправился далее по

коридору.

- "Вы однофамильцы?" - спросил я, когда

майорская спина исчезла из виду.

- "Йа, одна фэмэли - орлогс-кэйптэн май анкл."

Она отперла ключом дверь. Мы вошли в помещение

похожее на кладовую.

- "Дядя, удивился я. Вот те здрасте! Погоди, майор

твой дядя, ты капрал. У вас ,что династия?"

- " Как ты все знаешь? " изумилась она в свой

черед , смешно приподняв выщипанные бровки. - "

Йа династия. Отец деда, моего дяди, майора Свена

Бьернсон фром Свэдэн, из Свеция. Он был граф

Бьернсон, двойной, нет, двородный брат король

Бернадот, друг Бонапарт."

- "Убится можно!" - спонтанно процитировал я

Утесова из "Весёлых ребят". - "Так ты что, отпрыск

династии Бернадотов, королей Швеции и Норвегии.

Ты потомок напалеоновского маршала? Ты что,

принцесса?"

- "Йа принцесс, э литл, чуть-чуть" - она показала

пальчиками насколько чуть-чуть, очаровательно

наморщив носик и вдруг совершенно неожиданно

обвила руками мою шею, прильнув теплыми и

почему то солоноватыми губами к моим,

пересохшим от вселенского восторга.

глава 8. " Паруса Катти Сарк "

По словам все той рыжей бестии Эпельбаума, ваш

визави спускался на родной борт по трапу со

счастливой, блуждающей улыбкой клинического

идиота, отягощенного к тому же приступами

спонтанного лунатизма. На вытянутых руках я

держал большую пластиковую емкость, по форме

весьма напоминающую детскую ванну для купания

младенцев. Ванна к тому же была заполнена, какими

то картонными коробками.

Все это, в купе с моей врожденной нечеловеческой

паганельской ловкостью, превращало такое в

сущности незначительное по сложности

сооружение, как корабельные сходни в практически

непреодолимое препятствие.

Насколько помниться, мой литературный предтеча -

жюльверновский Паганель, в силу своей

легендарной рассеянности постоянно куда-то падал,

проваливался, сверзался и обрушивался. Тем не

менее, во всех случаях он отделывался лишь легким

испугом. Могу лишь по-прошествии многих лет

торжественно констатировать: высокое звание

Паганеля, столь удачно приклеенное мне

незабвенным Устинычем, стало для меня

своеобразным оберегом. Так что все мои

последовавшие по жизни дивертисменты, как то:

падения со всевозможных высот, провалы в любви и

дружбе, свержения с карьерных и иных лестниц и

даже, как казалось, последнее окончательное

обрушение судьбы, в итоге оканчивалось не то

чтобы легким, но все же только испугом.

Наверное, в прошлой жизни я был домашним гусем.

Нереализованная мечта о полете тайно жгла моё

сердце и в этой жизни. Пролетая над родной,

свежевымытой, пахнущей хвоей палубой я

сомнамбулически размышлял, стоит ли мне

обогнать летящую впереди детскую ванну или же

избрать для приземления, чью то рыжую голову

маячившую вблизи ярким посадочным знаком.

Встреча друзей прошла в теплой непринужденной

атмосфере...

Столь близкое знакомство с тощей арийской

задницей Генриха Оскаровича не входило в число

моих ближайших планов, к тому же вряд ли было бы

одобрено покойным фюрером. В свете выше

изложенного мне пришлось спешно покинуть столь

удачное, сравнительно мягкое, место посадки. К

тому же непосредственная реакция самого

"авианосца" не оставляла времени для

продолжительных размышлений.

- "Пенипона Дульядед Рама тринадцатый!

Свазиленд об Лесото через Антананариву поперек

брашпиля! В рот тебе клеш, сволота малолетняя!

Баб ему уже мало!" - Какие буйные эротические

фантазии рыжего пробудили к жизни последний

пассаж остается только догадываться, но как

учитель географии он дал бы фору многим

нынешним.

Детская ванночка и главное упаковки с

анализатором и еще чем-то удачно попали на

сохнущую у фальшборта, вырезанную норвежскими

инспекторами сеть - часть рубашки трала. Мы

втроем: Я с глухо ворчащим о каких то летающих

мужеложцах Эпельбаумом и присоединившаяся к

нам, успевшая переодеться в прорезиненный

оранжевый комбинезон Ленни, уложили выбранные

из разных ящиков несколько десятков тушек

разделанной, мороженой рыбы в емкость - летучую

ванну для дефростации - разморозки. У Ленни,

казалось, открылся преподавательский талант. Я с

гордостью констатировал, что наше не слишком

продолжительное общение явно пошло на пользу ее

лингвистическим способностям. Её русский заметно

похорошел.

Собравшаяся

возле

нас

немногочисленная, но все же толпа моряков

внимала, кто с искренним интересом, а кто попросту

пользовался возможностью потереться рядом с

хорошенькой, да к тому же импортной

"мамзелечкой".

Между тем, Ленни говорила действительно

интересные вещи. Прежде всего, наша советская

шкерка рыбы никуда не годилась, поскольку не

соответствовала непросто международным, а

элементарным медико-пищевым стандартам. В ту

пору в советских магазинах купить просто кусок

нормального съедобного мяса или колбасы было не

так уж просто. Зато мороженной и

консервированной рыбы было, что называется,

завались. За мутными стеклянными витринами

отделов продунивермагов под оригинальным

названием МЯСО-РЫБА, первое, если и

наблюдалось, то в виде обглоданных неизвестными

людоедами костях безымянных страдальцев. Зато

рыбный отдел был забаррикадирован огромными,

пугающе похожими на противотанковые мины,

банками с дальневосточной сельдью со смешным

названием - иваси. А за стеклом холодильных

витрин высились горки из тушек серого

неаппетитного мороженого минтая.

Количество продукции было гораздо важнее

качества. Наша рыбная продукция исключением не

являлась. А всего то и надо было, как это делали, к

примеру, норвежцы, при разделке зачистить

позвоночное скопление крови и поместить

разделанную рыбу на некоторое время в емкость с

проточной забортной водой. Цвет мяса у такой рыбы

был светлым и приятным для глаз. Наша же

продукция имела депрессивно серый оттенок.

Соответственно разнилось и пищевая ценность.

Но не будем скучно о грустном. Наша судовая

разведка тоже не дремала. В русский матросский

кубрик пригласили парочку языков из числа юных

театралов-десантников. Норвежских ребят, что

называется, приманили на любопытство. Эта

спецоперация происходила той же ночью, когда

боцман Устиныч делил со мной бессонницу и между

прочим только начал свой увлекательный рассказ о

своих друзьях - гренландских эскимосах. Наши

ребята, как говориться, накрыли поляну и поляна

сия заслуживает отдельного описания. Вы знаете,

что такое рулет из атлантической скумбрии? Не

знаете? Тогда поезжайте в Мурманск и спросите!

Нет, вы поезжайте и спросите! Ей боже, оно того

стоит!

С крупной, свежей, не менее двух килограммов

рыбины, аккуратно снимают филе. Затем ненадолго

- часов на десять-двенадцать помещают в тузлук

-раствор соли. Затем вымоченное филе

выкладывают на плотный пергамент и посыпают

специями. Кто-то добавляет молотый черный перец,

а кто-то горошек, обязательно два-три лавровых

листа и чайную ложку рубленого чеснока. Филе

заворачивают рулетом и тщательно упаковывают в

пергамент. Это счастье кладут в морозильную

камеру. На следующие сутки рулет достают за час-

полтора до трапезы. Упакованный в пергамент, чуть

размороженный рулет режут ломтями остро

наточенным шкерочным ножом. Сочетание запахов

специй, чеснока, лавра и вкуса только что

размороженного, льдистого, отдающего морской

солью мяса скумбрии непередаваемо.

Как-то приходилось в тропиках готовить рулет

примерно по тому же рецепту из мяса сто

килограммовой меч-рыбы. Получилось неплохо,

но… не то.

Норвежские гости и хлебосольные хозяева нашего

матросского кубрика вообщем посидели неплохо и

без лишнего шума. Алкоголь в рейсе не

приветствуется, но как говориться, у нас с собой

было! В качестве переводчика дебютировал все тот

же рыжий Эпельбаум. Бабушкины уроки родной

немецкой речи оказались весьма полезными.

Норвежские же ребята, в отличие от нашей братии, в

школе не баклушничали, а действительно учили

иностранные языки. Немецкий язык же входил в

число обязательных предметов. В процессе русско-

норвежского братания под звуки языка Шиллера,

Гёте и Шикльгрубера была получена следующая

ценная информация.

Прежде всего, сторожевик типа "Нордкап" -

"Сенья" не должен был находиться в акватории

острова Медвежий, то есть по месту несения

службы! Здесь вообще в течении нескольких недель

не должны были находиться корабли береговой

охраны норвежских ВМФ! Причины такого не

свойственного норвежцам бардака лежали в

политико-экономических

внутренних

межпартийных дрязгах королевства. Во всяком

случае, ранее такого не припоминалось. Что касаемо

нашего "Сеньи", то он, как только что сошедший со

стапелей кораблестроительной верфи, должен был

браво бороздить прибрежные воды в районе Трамсё,

проходя ходовые испытания. Вообщем, не вдаваясь

в подробности, орлогскэйптэн Бьернсон нарушил

приказ и принял волевое решение охранять сектор

Медвежий, как наиболее рискованный,

руководствуясь исключительно чувством долга

офицера и патриота.

Показательное задержание и демонстративное

дефиле с нашим бедным "Жуковском" имело целью

психологический прессинг на всех потенциальных

нарушителей-браконьеров из многочисленной и

пестрой группы иностранных и прежде всего

советских судов промышляющих у Медвежьего.

После такого норвежцы могли быть по опыту

уверены, что в ближайшие пару недель никто не

осмелиться повторить нашу авантюру. И лишь

внезапно разыгравшаяся буря и кое-какие проблемы

с одним из двигателей не обкатанного корабля

смешали планы майора Бьернсона.

Существовала ли в норвежских ВМФ контрразведка,

как к примеру, на нашем Северном и других флотах

Союза? Проводилась ли какая никакая работа с

личным составом, например лекции на тему:

"Болтун находка для шпиона?!" Эти вопросы так и

остались без ответа. Не могли мы, выросшие при

Советской власти и с нашим историческими опытом

вечного противостояния с соседними государствами,

понять такую, мягко говоря, непринужденность в

общении молодых норвежских военнослужащих с

нами,

вообщем

то

представителями

"конкурирующей фирмы".

Во первых, для простых матросов они, что

называется, слишком много знали, а это означало,

что конфиденциальные разговоры велись

командирами на командирском же мостике в

присутствии вахтенных и рулевых матросов. Во

вторых и в третьих, наличие какого либо бардака не

есть монополия только лишь русской нации.

Светлым полярным вечером, часов эдак в восемь, в

нашем скромном, уютном, немного пропахшем

мужским духом и рыбой матросском кубрике,

возник наш новый корешок до гроба - Юрик Скелет.

Вообще то, вчерашней ночью старший капрал

представился, как Йорик Бриньюльф. Однако через

пару часов общения с нашими северными

альбатросами, это самое общение перешло в

братание с элементами дружеских лобзаний. Бедный

Йорик не страдавший избытком веса, зато имевший

немалый избыток роста был скоропостижно

перекрещен в Юрика Скелета. Иногда для

разнообразия к нему обращались иначе. Например,

так:

- "Cлышь, Юрок, дай я тя братан, варяжская твоя

морда, поцелую. Нет, погоди, сначала выпьем на

брудершвахт, или нет на брудершвайн, ну ты, зёма

понял."

Не помню точно, действовал ли уже тогда в

королевстве сухой закон или нет, но Йорик в этот

вечер, как и в прошлый, его сторонником быть явно

не собирался. Подмышкой тощего Йорика что-то

булькало. Этим что-то оказалась завернутая, вы не

поверите, в норвежский флаг, литровая бутылка

виски "Катти Сарк". Так вышло, что еще вчера

нетрезвый толмач Гена Эпельбаум сообщил о своем

нынешнем дне рождения и от широты своей давно

обрусевшей немецкой души пригласил к себе на

днюху всю ораву дружелюбных варягов.

Следом за Юриком шествовал белобрысый

красавчик Фритьоф, вылитый Ди Каприо из "

Титаника", впрочем, тогда Леонардо еще "под стол

пешком ходил" или даже ещё не родился. Парень

был той самой звездой палубной самодеятельности ,

разыгравшей перед нами что-то вроде японских

воинственных разборок со вспарыванием живота

неприятеля. В Союзе в те годы был популярен

японский боевик о средневековой Японии времён

военных правителей сегунов " Знамена самураев ".

С легкой руки негласного лидера всех наших

матросов Семена Анатольевича - Толяныча парень

получил гордое имя Ямамото, одного из главных

персонажей фильма. Кроме этих двоих явились еще

трое или четверо незнакомых норвежских ребят,

движимых естественным любопытством.

Но главный и самый приятный сюрприз был

впереди. На трапе, ведущем вниз в наши матросские

покои знакомый девичий голос мелодично запел:

- "Хэпи бёфдэй ту ю! Хэпи бефдэй ту ю!" - На

пороге матросского кубрика стояла и улыбалась моя

Ленни. Она была одета в зауженные, слегка

расклешенные синие джинсы, подчеркивающих

стройность ее ног и модную в те годы, узкую

блузку с логотипом шведского топквартета АББА. В

руках она держала довольно большой и судя по

запаху свежеиспеченный пирог овальной формы.

Довершал этот кулинарный шедевр, восседающий

посередине небольшой игрушечный клоун с

красным носом и красной же торчащей во все

стороны фирменной цирковой прической.

Ленни полагалось в третий раз пропеть Хэпи

бефдэй, но уже с указанием имени потерпевшего.

Она, улыбаясь, потыкала пальчиком в сторону

зардевшегося, что маков цвет, именинника,

призывая присутствующих подсказать ей его имя.

- "Cволочь, сволочь рыжая!" подсказал кто-то из

дорогих коллег-товарищей. Гену спасло

улучшающееся на глазах владение Ленни нюансами

русской речи.

- " Най, най! Он не есть сволочь. Он есть, как это -

найс соул?" - повернулась она ко мне.

- "Душка!" - догодался я.

- "Йа! Йа! Дущка!" - Ленни запрыгала на месте

прелестной козочкой, рискуя уронить пирог на

палубу. Доверив безопастность деликатеса моим

надежным рукам, она приблизилась к

новорожденному и нежно чмокнула его в

пылающую, пунцовую щеку.

- "Хэпи бефдэй ту дущка!" - провозгласила Ленни,

смеясь и победно подняв руки. Рыжего, видимо,

проняло до глубины его арийско-русского естества.

Не зря говорят, что многие немцы сентиментальны.

Гена весь вечер не сводил с Ленни голубых

преданных глаз. Изрядно же, разогревшись с

помощью очередной бутылки с чайным клипером на

этикетке - у норвежцев за душой оказался целый

ящик,

именинник

принялся

угрожать

несуществующим обидчикам девушки, используя

при этом оба доступных ему языка.

Что касаемо пирога, то он оказался не только с

рыбой, что не удивило, но и с ревенем и в этом была

некая скандинавская пикантность. Испекла его

Ленни при мощной поддержке пышнотелой Марты,

чьим оригинальным предложением о кормлении я

так и не воспользовался. Чего уж там, опыт

приходит со временем, а тогда молодой был,

глупый!

В кубрике было очень тесно и очень весело. Помню

ощущение распирающей юношеской гордости,

когда дивно пахнущая Ленни уютно расположилась

у меня на коленях. Я тут же неимоверно вырос в

собственных глазах. Моя обычная застенчивость

мгновенно скрылась в волнах гормонального

шторма и я обозрел товарищей по застолью

взглядом бывалого морского орла. Меня охладила и

даже несколько привела в чувство чуть заметная и

чуть презрительная полуулыбка нордического

красавца Фритьофа, явно адресованная нашей паре.

Я с язвительной неприязнью подумал, что ему

весьма пошла бы эсэсовская фуражка с высокой

тульей. И еще я был почти уверен, что выскажи я

ему это в лицо, он принял бы это как комплимент.

Незаметно дело дошло до культурной программы.

Старшина Толяныч достал свою семиструнку и

настроив ее, взял несколько виртуозных аккордов.

Семен Анатольевич давал свою любимую "

Вершину" из кинофильма "Вертикаль". В 1967 году

он молодой инструктор по альпинизму

познакомился с великим Высоцким на съемках этого

фильма.

Они были с Высоцким, что называется родственные

души и даже внешне чем то похожи. Только Семен

был повыше ростом и как признавался сам

Владимир Семенович лучше, профессиональнее

играл на гитаре.

- "Лучше, не значит талантливее" - парировал Семен

Анатольевич. Через два месяца, в конце июля он

выйдет под бодрую песенку о Московской

Олимпиаде из радиорубки, сжимая в руке с

побелевшими костяшками смятую радиограмму. -

"Семёныч умер" - почти прошепчет он

пересохшими губами и замолчит надолго,

уставившись на сидящую у кромки фальшборта

серую чайку.

А в тот вечер тесный кубрик набитый людьми

захватила мощная энергетика великой песни, не

нуждающейся в переводе. Всякий раз, услышав ее, я

вижу лицо Семена вдохновенно поющего эти

строки, строки, ставшие его судьбой:

- " Нет скорбных речей и траурных лент и не похож

на монумент тот камень, что покой тебе подарил.

- Как вечным огнем сверкает в нем вершина

изумрудным днем, которую ты так и не покорил"

Семен погиб через год, в горах на Кавказе, спасая в

неожиданный буран группу неопытных

альпинистов.

глава 9."Душевники - ителлектуалы"

Как обычно бывает в застолье самое интересное

происходит в течении первых двух часов. Здесь

следует несколько стадий. Стадия первая -

выпивающие и закусывающие душевники. Стадия

вторая - выпивающие и поющие душевники. Стадия

третья - регулярно выпивающие душевники,

нерегулярно

выпивающие

душевники-

интеллектуалы и забывающие выпивать

интеллектуалы-задушевники. Успешно преодолев

две первые стадии, ваш скромный Парис и его юная

Елена бежали от пирующих друзей по трапу к

воздуху свободы. Здесь на верхней палубе мы

встретили группу лирически настроенных мужчин.

Поистине не знаешь, с кем найдешь, с кем

потеряешь. На круглых бухтах швартовных тросов,

укрытых чистой ветошью, у возвышения трюмного

люка, накрытого чистым куском парусины, словно

за столиком уличного кафе сидели четверо. Главой

квартета в силу естественной харизмы ощущался

покинувший загулявшую молодежь, старшина

Толяныч, тихо напевающий что-то под перебор

своей семиструнной. Седобородым и суровым

посаженным отцом грузно восседал капитан

Владлен Георгиевич. Со светлой печалью в серых

поморских глазах покачивал седеющей головой

старпом Савва Кондратьевич в такт гитарным

аккордам. Довершал живописную группу

колоритных мужчин незаменимый и вездесущий

боцман Друзь.

К нашему с Ленни внезапному появлению

компания отнеслась вполне доброжелательно.

Суровый доселе Владлен заулыбался и даже слегка

разрумянился, отчего стал походить на подтаявшего

деда Мороза.

- "Ситдаун, доча." - похлопал он на место подле

себя.

- "О, май гад. Как он похож на мой дед Урхо!" -

прошептала мне Ленни.

- "Ну, не совсем гад" - сострил я не то, чтобы

удачно. Изрядно поддатый Устиныч, что

называется : " Снял тапочки и полез в душу."

Не без труда повернувшись к нам, с легкой слезой в

голосе он принялся причитать:

- "Ребята мои дорогие, смотрю я на вас и душа

рыдает. Вы же классика - Рома и Юля, Орфей и

Эвредика - вечный сюжет." - Он бы еще чего

наговорил, но мужика захлестнули эмоции и он

всхлипнув, с влажным носом полез целоваться.

Полез естественно не ко мне. Ленни, прижав к груди

сжатые кулачки, со смущенной улыбкой попыталась

спрятаться за моей надежной спиной. Спасая свою

Сюзанну от расчувствовашегося старца, я сам

бросился в его благоухающие объятья.

- "Устиныч, стихи почитаешь? Что-нибудь из

классиков, свои например." - пришёл нам на помощь

Семен

Бронислав Устиныч окинул публику вмиг

прояснившимся взором.

- "Вальдамир!" - боцман вскинул голову с

благородством достойным предводителя уездного

дворянства.

- "Елене, если затрудниться с пониманием все

поясню сам."

- "На языке Шекспира и Бернса?" - догадался я.

- "Именно!" - не без вызова подтвердил седоусый

стихотворец и принял позу Наполеона на берегу

Святой Елены.

- "Поэма в белом верлибре" - посуровев лицом и

голосом, провозгласил декламатор. Мне же

примерещилось некое блюдо, к примеру - "Треска

по-польски. В белом соусе."

- "Раскинулся залив широкий, на много милей

врезался он в землю!

- От брака с солнцем и луной полярной рожден им

был на побережье город." – драматично зарокотал

боцман.

Тут я живо представил себе картину, как на некое

побережье ползет на четвереньках, хронически

нетрезвый мужчина с роковой фамилией в паспорте

- Залив. Мужчина нетрадиционно обременен

огромным животом. Несчастный басом стенает и

охает, явно собираясь рожать и не каких-то там

банальных мальчиков и девочек. Ан, нет - целый

город! Несколько смущала проблема отцовства, кто

же собственно из двоих небесных полярников - луна

или солнце собирается отвечать за содеяное.

- "Яай шеонер икке! Я не понимай!" -

забеспокоилась Ленни.

- "Я тоже." - поспешил успокоить я девушку.

Тут зазвучали патриотические мотивы, правда уже

не в белом, а скорее в военно-морском верлибре.

- "В борта союзного конвоя торпеды крупповский

металл, вгрызался хищно, за собою надежды он не

оставлял.

Но след пиратской субмарины не растворялся в

глубине

Качались траурные пятна на русской северной

волне!" - Вот это уже лучше, решил я, народу

должно нравиться. "Глубине - волне", даже как-то

захлестывает.

- "Йа, таккь. Я понимай. Cтихи про война с Гитлер.

Итс ноу бэд. Этто не плохо." - подтвердила мое

впечатление Ленни.

Далее последовали производственные сонеты,

Устиныч здесь "замахнулся на Вильяма, нашего

Шекспира":

- " Постыла жизнь и незачем стараться достоинства

хоть каплю сохранить.

Несчастный человек , я должен унижаться, лиш-б

что-нибудь на складе получить."

Частица лиш-б, произнесенная с нервическим

скрежетом зубовным впечатляла особо.

Драматически прозвучало стихотворение "Под

судом". Реальная история из жизни Устиныча, когда

на траулере "Краснознаменск", в народе прозванным

"Измена", на боцмана попытались повесить

крупную недостачу и даже открыли уголовное дело,

грозившее ему немалым сроком за хищение

социмущества.

Особенно эффектно звучала кульминация:

- "Бьют склянки, значит срок отмерен, в глазах уж

меркнет жизни свет

И старый боцман на "Измене" к виску подносит

пистолет..."

Какой системы, калибра, откуда взялся и куда

подевался этот самый пистолет, история умалчивает.

Скорее всего, эта была ракетница. Зато доподлинно

известно, что за уважаемого работягу заступились

почти все капитаны флота и "поставив на уши"

транспортную прокуратуру, заставили последнюю

спустить "дело на тормозах".

Постепенно стихла стихия советско - норвежской

дружбы. Я проводил Ленни по трапу ровно до

границы ее территории. Все-таки военный корабль

не прогулочная яхта, да и демократичности наши

северные соседи выказали более чем достаточно.

Опустели палубы обоих бортов и из своей каптерки,

под полубаком появился все тот же Устиныч. Не

удивительно, судно это такое место, где постоянно

мелькают одни и те же персонажи. Я заступил на

вахту у трапа до утра. Старого боцмана, это

пятидесяти шестилетний мужчина, мне юнцу,

казался тогда дедом, также в сон явно не клонило.

Он любил выпить и частенько перебирал, но

совершенно не был пьяницей.

Когда Бронислав Устиныч был при деле, а это

бывало в девяноста случаях из ста, к спиртному он

проявлял равнодушие. Я просто описываю те

моменты его жизни когда он бывал разговорчив или

расслаблен вынужденным бездельем и будучи

человеком веселым и общительным иной раз, что

назывется "играл клоуна". Люди, хорошо его

знавшие, а среди его друзей дураков не было,

понимали, что эти дивертисменты всего лишь

проявление артистичности одаренного человека, его

стиль борьбы с серостью будней.

Как говаривал сам Устиныч:

- "Не водись с дураком. Он скушен и тосклив, а в

его суждениях столько же логики, сколько у матроса

денег в конце стоянки. А вот если тебе с дураком

весело, то стало быть и не дурак он вовсе, а только

притворяется для удовольствия или по какой другой

надобности."

Боцман - опытный человек никогда не страдал

похмельем. Даже если накануне изрядно выпивал.

Секрет в том, что он никогда не ложился спать

пьяным. Перед сном Устиныч выпивал кружку-

другую крепчайшего и сладчайшего собачьего чая.

Хотя, говоря по-научному, тут имеются

противопоказания. Необходима сильная и

устойчивая нервная система, каковой я похвастаться

не мог. Когда я попытался собезьянничать и влил

после дозы спиртного в свое паганельское нутро

кружку такого чая, то утром похмелья таки не было,

поскольку ночью не было сна, а была хорошенькая

аритмия, украшенная приступами морской болезни

на берегу.

глава 10."Честный Урсус"

Между тем эта ночь, как и прошлая, судя по всему

сна мне не обещала. Наш дорогой именинник Гоша

Эпельбаум, на подошедшую ему по графику ночную

вахту с 4 до 8 утра заступить был явно не способен

и мне, как самому молодому по негласной традиции

доверили это, впрочем, не слишком тяжкое бремя.

Да и не особо спалось мне теми светлыми

незабываемыми ночами, ну а друг мой Устиныч по

ставшей уже доброй традицией привычке,

примостился у моего вахтенного поста -

переходного трапа.

- "Вот что я тебе скажу, май диа янг фрэнд." - Начал

боцман в своей излюбленной слегка витиеватой

манере. - " Ты что же думаешь, Бронислав Устиныч

старый болтун, не спиться ему по ночам вот он и

шарахается по пароходу в поисках свободных ушей.

Так-то оно так, да не совсем так. Вон видишь, в

рубке вахтенный второй штурман маячит, между

прочим, вдвое старше тебя и жизни хлебал поболее

твоего, а я к нему с разговорами не полезу, потому

как не интересны мы друг другу. Мужик он

неглупый, бывалый, да только разные мы. Ему

всякие разговоры о космосе или литературе

параллельны. Ты с ним о видах на выполнение

плана поговори, да о стратегии рыбного промысла

или любимая тема - в каком порту выгоднее авто

-секонд хэнд прикупить. А с тобой, пацаном

зелёным, хоть ты и жизни ещё не видел, да на девок

телячьими глазами хлопаешь, мне чудаку старому

интересно. Ты пойми, Паганюха, что настоящих

дураков, как и людей по-настоящему умных не так

уж и много.

Бывают разные виды ума. Кто-то практичный к

деланию реальному способный, на таких мир

держится, им почёт и уважение, а кто-то артист в

английском смысле этого слова - художник по

натуре. Это тебе и актёры и живописцы-скульпторы

и режиссёры, писатели с поэтами. Есть еще и такая

порода людей - созерцатели, это как мы с тобой. Эти

все книжки разные читают, да мир божий созерцают

, особливо самую интересную его часть, своего

брата, то есть человека да и себя самого любимого.

В жизни то оно конечно сложнее, четкой градации,

как говориться не прослеживается. Есть деятели с

артистическими наклонностями, а есть артисты с

деятельными. А вот скажем врач, если он врач от

бога, а не фуфло какое, это ведь художник-деятель, а

в особых случаях и подмастерье Бога. Бывает и

такое, был человек - созерцатель в чистом виде, да

получил от судьбы гаком полупудовым по башке,

оклемался и глядишь, совсем другой человек. Помер

созерцатель и родился типичный деятель. Вот так и

с Витей Шептицким вышло, ты помнишь, я тебе

давеча, прошлой ночью рассказывал, как он по

своей созерцательской дури возле Готхоба

гренландского с айсбергом швартоваться надумал?""

- "Так это же самое интересное!" – оживился я,

несколько

осоловев

от

боцманских

философствований - " Что у вас там дальше то было

с эскимосами этими гренландскими?"

- "Да уж было." - Усмехнулся боцман в сивые усы -

"И с эскимосами и с эскимосками. Как налетели мы

на махину ту ледяную, и как поставили тогда в

Готхобе, Нууке по эскимосски, нашего рыбачка в

сухой док, я тебе уже рассказывал.

Должен уже ремонт начаться, а капитан наш

Ромуальд Никанорыч, ну махонький такой на

француза Де Фюнеса шибко похожий, хотя сам из

коренных беломорских поморов, поутру получает

радиограмму, а в ней говориться, что траулер наш

под фрахт пойдет к датчанам на период летнего

рыбного промысла. Экипаж, мол, наш остаётся,

датчане же не дураки - русская рабсила она завсегда

ценилась и работать умели, чтобы там не говорили и

стоит не дорого - по их понятиям считай даром.

Ну, экипаж, как узнал - возрадовался. Это же удача

какая - под фрахтом у капиталистов поработать. Да

на материке, чтобы под этот самый фрахт попасть,

надо хитропопейшим жуком быть и нужные

знакомства иметь и нужных людей из рыбного

министерства уметь крутым заморским презентом

растрогать. А всё почему, да потому, что простой

матрос за полгода иной раз тысячу долларов

получал, а капитан порой и больше двух тысяч

зелёных американских денег.

На штурманца этого молодого после того, как он

судовую обшивку ниже ватерлинии в стиральную

доску превратил, с айсбергом поцеловавшись,

поначалу экипаж злился. Ну, как же, заработка

лишил. Сиди, мол, теперь в ремонте. А тут

получается, что своим расфиздяйством он удачу

экипажу принёс. Прям не пацан, а талисман. И ведь

будущее показало, что Витька Шептицкий и

взаправду редкий удачник и как рыбак и вообще по

жизни.

Меня капитоша наш Ромуальд тогда в толмачи-

переводчики произвел. Для датчан немецкий язык,

уж не знаю, как сейчас, что второй родной был. А я-

то по-германски свободно шпрехаю ещё с войны, со

школы юнг. Нас старшина Зельдович сурово по

языку гонял - сто слов за неделю не освоишь, месяц

без увольнения просидишь и девок поселковых на

танцах в клубе не пощупаешь. А после войны я еще

служил три года и с немцами пленными вдоволь

напрактиковался. Помню, даже Лили Марлен на

праздник первомайский певали. Слава богу, до

особиста не дошло, а то ведь оприходовали бы

дурачка-морячка на Колыму за такую солидарность

трудящихся.

Вызвают нас с капитаном в сопровождении

представителя Министерства рыбхоза в датский

офис частной конторы, фирма по-ихнему, артель

значит. Называлась она "Урсус" и герб у них был -

белый медведь на задних лапах с огромной рыбиной

в обнимку, чуть не с него ростом и держит он её как-

то странно, будто целует. Оттого создается такое

неприличное впечатление, что мишка этот вроде-как

рыбу с медведицей перепутал и вот-вот её болезную

оприходует, как дельфин русалку.

Поговорили мы с датчанами. Этот в фетровой

шляпе из министерства нашего рыбного всё со

своим, как-бы, английским встревал: "Тел ми плиз,

да тел ми плиз". У датчан от него аж зубы заныли,

такой нудник, ведь подробностей не догоняет, зато

имеет право главной подписи в контракте с артелью

этой "Урсус". Я и перешел на немецкий к их

датскому удовольствию и выяснилась одна

интереснейшая подробность.

В контракте том указано, что минимальная

месячная зарплата "фишарбайтера", по-нашему

матроса-рыбообработчика, ты не поверишь - 750

американских долларов, а с премией до полутора

тысяч и еще 1750 долларов каждому на пять

ежемесячных заходов в порт, по трое суток на заход,

для отдыха экипажа. И при этом питание и одежда

за счёт "Урсуса" этого.

И вдруг эта шляпа министерская как давай руками

махать: "Что вы, что вы мистеры! Ноу, ноу, итс

импосибл! Тут в контракте сказано, что наши

советские моряки будут от представителя "Урсуса"

все деньги ежемесячно кэшэм, то есть наличными

получать, поскольку личных банковских счетов у

них, как ни странно, не имеется. Однако я, как

представитель советской договаривающейся

стороны настаиваю на том, чтобы деньги экипажу

выдавал наш советский гражданин, в противном

случае суммы выплат экипажу нам категорически не

подходят!"

Ну как ведется из всей его речи на министерском

инглише датчане хорошо поняли только последний

пассаж, ну и зачесали затылки свои рыжие да

белобрысые. Что же говорят, мы, пожалуй,

согласны, что наша бухгалтерия проявила так

сказать излишнюю экономию на выплатах

советским морякам и мы, мол, сходу согласны

поднять ежемесячный минимум до 1000 долларов

американских, но более не цента.

А шляпа опять руками машет: "Вы не совсем

поняли. Для нас главное, чтобы всю сумму

заработанную экипажем наш советский

представитель получал, вот он всё советским

морякам и заплатит, как положено по нашим

советским законам. А если вы категорически не

согласны, тогда наша советская сторона просит

уменьшить ежемесячный минимум зарплаты моряка

до 250, нет даже до 200 долларов США."

Тут-то у принцев наших датских челюсти и

отвалились. Товарищ этот министерский в

натуральный шок ввёл проклятых капиталистов,

озадачил их не по-детски. А те когда в себя немного

пришли, то обратились ко мне за повторным

переводом, дескать, что-то мы, несмотря на

замечательный английский советского господина не

совсем "андестенд". Я им всю диспозицию этого

министерского херра в шляпе по-немецки и

повторил, а у самого аж скулы сводит, как я себе и

друзьям своим прошу заработок урезать, чтобы

господа капиталисты на нашем брате советском

работяге побольше прибавочной стоимости

поимели.

Тут один пожилой датчанин, как потом оказалось

вице-президент артели этой рыбье-медвежьей

"Урсуса" и говорит эдак с волнением датские,

немецкие и английские слова, мешая, но вообщем

понятно. Я, говорит, потомственный марксист-

социалист, еще дед мой лично знал товарища

Каутского и ценности социализма, говорит, во

многом разделяю. А то, что предлагает уважаемый

советский товарищ имеет отношение не марксизму-

социализму, а скорее к кретинизму-идиотизму, так и

сказал - идиотие, глупость по-немецки.

По законам, говорит, датского королевства

заработок работника выплачивает непосредственно

фирма-работодатель и всяческие посредники

запрещены, дабы не было махинаций и уголовщины.

И вообще Урсус честная фирма и работают в ней

честные предприниматели, которые простых

честных тружеников моря обсчитывать и

обманывать, не приучены. И вообще, да будет вам

известно, что основатель предприятия Урсус

Симсон, 120 лет назад начавший дело с одним

рыбацким баркасом "Глад Дракар", имел почётное

прозвище честный Урсус, а посему и нынешний

Урсус честный и уважаемый торговый знак и

работает на него честный и компетентный персонал,

который простых и честных тружеников моря

обсчитывать и обманывать не приучен. Говорит, а у

самого аж кожа на голове под седым бобриком от

негодования покраснела. Сильно зауважал я тогда

капиталиста этого.

Тут капитан наш Ромуальдыч вмешался. Хоть и

росточком не вышел, а умом бог не обидел. Отвёл

он эту шляпу в сторонку и тихонько эдак советует: -

"Вы, дорогой товарищ, на компромисс пойдите." А

тот долдон отвечает:

- "Какой, дескать, может быть компромисс с

министерской инструкцией. Мол, в инструкции этой

сказано, что согласно закрытому постановлению ЦК

КПСС месячный заработок в иностранной валюте

для рядовых советских работников за границей не

может превышать 250 долларов США. Почему, да

потому, что у ЦК распоряжений не уточняют, а

берут под козырёк."

Ромуальдыч опять за своё:

-"Да вы на компромисс пойдите не с

капиталистами-социалистами этими или не дай

боже с инструкцией ЦК, а с экипажем. Договоритесь

с моряками, что после получения месячного

довольствия в 750 долларов 500 из них они будут

возвращать вашему представителю c письменной

гарантией возврата в рублях по гос. курсу. Это же

ежемесячная прибавка к рейсовой зарплате в 380

полноценных ярких советских рублей, а не долларов

там каких то серо-зелёных. Какой же дурак

откажется. "

Сдвинул министерский шляпу на лоб, зачесал в

затылке. А ведь дельное предложение, нам

работникам министерства премию за экономию

валюты выписывают в чеках Внешторгбанка и если

дело выгорит, то сэкономим мы Родине 15000 серо-

зелёных в месяц или 90000 за полгода,а это чревато

уже не премией - благодарностью от ЦК, что

посерьёзнее любых денег. Вообщем ударили все по

рукам и контракт с этим честным Урсусом

подписали. Знать бы мне тогда, что ждёт меня

впереди теплое знакомство с настоящими

гренландскими урсусами.

глава 11."Таинственный остров"

Заслушался я нашего судового "шахерезада" -

шутка рыжего, и даже подскочил на перекладине

трапа от неожиданного звука, донесшегося сверху из

нашей штурманской рубки. Звук был такой, какой

издаёт велосипедный тренькающий звонок, только

гораздо резче, явно рассчитанный на удар по нервам

вахтенной службы. В то же время на сигнал судовой

тревоги он не походил совершенно.

- "Что это там?" - Встрепенулся Бронислав Устиныч

и по скобам, приваренным к металлу судовой

надстройки, ловко и быстро забрался на левое

боковое крыло капитанского мостика, откуда

толкнув массивную дверь, вошел в рубку. Я не

удержался от соблазна и последовал его примеру.

Выражаясь литературным штампом, в рубке царил

таинственный полумрак. Неяркий свет исходил

только от небольшой лампы на подвижном

креплении над штурманским столом. Траулер наш,

как я уже говорил, помещён был под скалистый

навес в подобие каменного грота, словно

игрушечная модель в полуоткрытую пасть

исполинского изваяния неведомого каменного зверя.

От того в пределах нашего судна было достаточно

темно.

Наружный естественный свет, несмотря на молодой

полярный день, яркостью нас и наш остров тоже не

баловал. Недавно пронесшийся, необычный для

этого времени года ураган Кашуту, разогнал, было,

облака и дал погулять полярному солнышку, но уже

менее чем через сутки северные широты напомнили

о том, что мы не у Санта-Крус-де-Тенерифе, а у

немного другого острова и небо вновь заволокло

привычной серой пеленой низких облаков.

Итак, в штурманской рубке что-то происходило.

Когда я перешагнул через комингс и вошел внутрь,

неприятное треньканье внезапно прервалось, это

второй штурман Алексей Иваныч щелчком

выключил звуковой тумблер донного эхолота.

Только что прекратившиеся звуки издавал мой

старый знакомец, тот самый с силуэтом субмарины

на светящейся застеклённой панели самописцев и

тот самый, который вдохновил краснолицего

норвежского великана майора Свенсона на не

бесталанное, хотя и короткое исполнение

музыкальной фразы о жёлтой подводной лодке.

- "Ты прикинь, Устиныч!"- с удивлением и тревогой

в голосе заговорил вахтенный штурман Алексей

Иваныч. - "Решил я, как положено на стоянке

донник прогреть, самописцы там протестировать, ну

всё как обычно. Включил, ну думаю, пусть пока

покапает, постучит по дну, пока я на вахте. Ну, он у

меня всегда включен, люблю этого старичка, он мне

нервы успокаивает своим БИП-БИП - бибикает, как

наш первый спутник. А он вдруг взял и

растренькался, как велосипед почтальона. Я с ним в

эксплуатации не первый год и не разу такого звона

не слышал. он когда под ним косяк рыбы проходит,

свое БИП-БИП учащать начинает и чем плотнее

косяк, тем чаще. Но главное, мать его ити, ты глянь,

что он самописцами начертил, сколько туши извел."

Штурман с боцманом с озадаченными лицами

наклонились к зеленоватому свечению экрана

донного эхолота. Я охваченный неуёмным

любопытством молодого кота, привлечённого

таинственным шуршанием, тоже, привстав на-

цыпочки полез глядеть на художества самописцев

через спины впереди стоящих.

- "Ты ещё мне на шею влезь, гусь лапчатый!" -

нервно дернув лопатками, пробурчал второй

помощник. Однако мне удалось разглядеть

освящённый экран, где весь низ листа части

плотной бумажной ленты, рабочего поля

самописцев был сплошь покрыт чёрной лоснящейся

тушью.

"Если это косяк, " - усмехнулся второй помощник -

"то не иначе рыбка нашла себе бочку на несколько

тысяч тонн, упаковалась в неё и таким манером

путешествует."

- "А что, здесь под нашей шхерой и вправду

глубина около двухсот метров?" - c удивлением

осведомился боцман.

- "Такое бывает" - ответил штурман - "остров то

древним вулканом образован, где то были разрывы

дна, взрывы при выходе раскаленной лавы в

морскую воду, отсюда резкие перепады глубин на

береговом шельфе."

- "Ну, что тут у вас опять за хрень?" - За нашими

спинами тучный, раздражённый и одышливый,

стоял, выставив вперёд седую, кудлатую бороду,

наш невезучий капитан Дураченко. Вахтенный

штурман принялся объяснять диспозицию, правда,

уже без всяких эпитетов. Владлен Георгиевич

слушал с заметно возрастающим вниманием.

- "А ведь это господа-товарищи вполне возможно

наша удача под нами проплыла и где-то рядом

таинственно пристроилась" - Проговорил он с новой

надеждой в голосе.

"А ты, что здесь забыл?" - капитан посмотрел на

меня через плечо и махнул рукой в сторону выхода.

"Иди к трапу, вахту неси." - В его интонациях уже

не было ни злости, ни раздражения. Я спустился

вниз на своё вахтенное место. Через небольшое

время ко мне вновь присоединился боцман.

- "Так что это было?" - нетерпеливо прервал я

затянувшееся, как мне показалось молчание.

- "Наутилуc !" - Устиныч усмехнулся в седые усы. -

"Ты что Жюль Верна не читал?" Таинственный

остров" помнишь? Ну, так тут у нас под Медвежьим

крылом одно к одному приключение происходит".

Боцман пребольно хлопнул меня по плечу тяжелой

лапой.

- "Осталось только дождаться явления капитана

Немо - Несколько раздосадованый неуместными,

как мне показалось, шутками отметил я. Устиныч

перестал улыбаться и посмотрел на меня с

прищуром, что выражало у него работу мысли.

- "А знаешь парень, ты ведь и сам не понимаешь,

что возможно случайно попал сейчас в нужную

щелочку." Я уставился на него озадаченно. С

идиотским выражением морды-лица верблюда,

случайно взглянувшего на себя в зеркало.

- "Я тебе больше скажу, сдаётся мне, что явление

капитана Немо на его таинственном острове уже

состоялось и мы его попросту не заметили."

Напрасно я пытался разговорить боцмана о том, к

чему пришёл их тройственный совет, происшедший

на мостике. Устиныч молчал так, как не молчал бы,

будь он на самом деле тем старым говоруном, каким

мог иногда казаться.

Его шутка о таинственном острове, Наутилусе и

капитане Немо мне ничего особо не прояснила и

вообще показалась на тот момент пустым

снисходительным трёпом бывалого морского

бродяги с наивным салажонком.

- "Оставь малый " - добавил он без улыбки - "Во

первых, со временем сам все узнаешь, а если и чего

не узнаешь, стало быть так оно и положено. Знаний

не почину не унести дурачину. У тебя сейчас

детское любопытство в розовой попе играет, а

станешь старше поймёшь, что есть информация

случайное обладание которой равносильно

удовольствию обладания гранатой с вырванной

чекой в закрытой комнате. "

- "А чего эскимоски и урсусы нам больше без

интересу? " - перешёл он на свой обычный говорок

и сразу превратился в привычного и от того более

симпатичного мне Устиныча. Расценив моё надутое

молчание, как сдержанное одобрение к

продолжению эпических повествований своей

гренландской Одиссеи, боцман без промедления

этим и занялся.

- "Помню, что когда вернулись мы на судно капитан

наш махонький и дядя этот министерский в шляпе

порешили провести общесудовое собрание экипажа.

Ну, как и ожидалось от наших неизбалованных

работяг, все предложения по поводу валютных

выплат прошли, как говориться "На ура". Тем паче,

что начальство, как правило, не делает

предложений, от которых можно отказаться.

Министерский, довольный тем, что всё прошло

гладко, распорядился выдать "положенную валюту

для отдыха экипажа в порту захода из расчета 2,5

доллара в день для рядового состава на десять дней

стоянки"

Выходило 25 долларов на одну забубённую

матросско-мотористскую личность. Это же было в

конце шестидесятых и американская деньга

побольше весила да и товар всякий колониальный

вроде джинсов-техасов, штанов этих ковбойских по

которым нынешний молодняк с ума сходит, на этот

четвертной можно было, сторговавшись в лавке с

хозяином целых две пары купить. Как получишь

свой паспорт моряка, да за кордон сходишь, первый

раз сам всё увидишь и всё пощупаешь, хотя

последним не увлекайся...

Я вон тогда пару джинсОв купил себе для работы,

им же как робе сносу нет, так в Мурманске

заведующий складом такелажным Вахтанг

Шавлович, как узрел меня в них, так прицепился

хуже рыбы-прилипалы:

- "Вах, как брата" – говорит - "прошу, продай

"Ливайс". Cын день и ночь клянчит. С ума свёл." Я

отвечаю:

- "Ты чего Шавлович? Они мной второй месяц

ношены-переношены, все в краске-сурике." А он

мне:

- "Ничего, в скипидаре-растворителе отстираю,

линялые даже моднее. Устиныч бери 100 рублей, а

то умру от темперамента. На твоей совести будет,

батоно!" Ну, я же не фарцовщик-барыга какой, денег

не взял, а на складе у Вахтанга такелажем

дифицитным разжился, такелажными блоками

лёгкими немецкими, ГДР-овскими. Так о чём это я?

Боцман потряс стриженной седой головой, как бы

ставя мысли на место. Мне на миг показалось, что

он сейчас не так уж увлечён собственным

повествованием, что свойственно всем хорошим

рассказчикам. Скорее его все ещё занимало недавнее

странное происшествие с донным эхолотом, а

точнее загадочные показания его самописцев.

- "Ну, я и говорю. К вечеру получили мы от

начальства на руки паспорта моряков и положенный

инструктаж о поведении советских моряков за

границей, на берег гренландского Готхоба сошли как

в песне одиннадцать советских моряков.

Тут я, как автор, должен кое-что пояснить: По

правилам, разработанным компетентными органами,

советские моряки за границей во избежании ЧП,

должны были передвигаться по территории

заграничного порта захода в группах по пять

человек. Назначался и старший группы, который

отвечал за всех, как, в прочем и все отвечали за

каждого. Если в группе что-то случалось или не дай

Бог кто-то становился невозвращенцем - просил

политического убежища, то по полной программе

получал, не считая капитана, прежде всего старший

группы, вплоть до лишения права на заграничные

рейсы на многие годы, а то и пожизненно, а в

худшем же случае несчастному старшему грозило

увольнение с флота с волчьим билетом, что было

равносильно запрету на профессию. Ни в чём не

повинные члены проштрафившейся пятерки, как

правило, лишались загранрейсов как минимум на

три года.

Помню, как в отделе визирования в комнате

получения паспортов моряка для заграничных

рейсов, висел, потрясший меня плакат-памятка, где

кроме длиннейших списков книг и записей

рокгрупп, запрещённых к ввозу в СССР находился и

список моряков, наказанных пожизненным запретом

выезда за границу. Причина - неумышленная порча

загранпаспорта - паспорта моряка и подробности

"тяжких преступлений" - У одного двухгодовалая

дочка разрисовала папин паспорт цветными

карандашами, у другого жена не проверив карманы

мужа, хорошая жена, постирала паспорт с вещами...

Когда я получал свой паспорт моряка, на собрании-

инструктаже выступал солидный, убелёный

сединами

офицер-особист,

курировавший

Мурманский рыбфлот. Он нёс нечто. По его

патриотическому мнению выходило, что поскольку

загранпаспорт красного цвета, то он является

священной частицой знамени советской Родины, а

за утрату знамени на фронте расстреливали. В наше

же "доброе время" всего лишь навсегда закрывают

загранвизу, хотя лично он ставил бы к стенке и как

говориться - "недрогнувшей рукой." Здесь этот

садо-златоуст сделал паузу, заставив потенциальных

"смертников" вяло поаплодировать. Мне

представилась поставленная к стенке двухлетняя

крошка с цветными карандашами в руках,

посягнувшая на "частицу Знамени". Этот пассаж,

как мне известно, повторялся многие годы и всякий

раз при вручении паспортов очередной группе

моряков. Начальству этого патриотически

настроенного идиота наверняка были известны его

лирические отступления, однако никто не нашёл

нужным его вразумить. По принципу "Себе дороже"

глава 12. " Нуук "

Я оставил моего доброго приятеля боцмана

Бронислава Устиныча в тот момент его

гренландских приключений, когда он произнёс

фразу: "На берег гренландского Нуука сошли, как в

песне одиннадцать советских моряков. Кстати

тогда" - продолжал боцман - "клеша снова в моду

входили и мурманские менты частенько именовали

наших морячков клёшниками. И опять, как в песне,

идём мы большой, тёплой компанией по Нууку.

"Идём сутулимся по узкой улице, а клёши новые

ласкает бриз". Лето как-никак, хотя и полярное.

Особых достопримечательностей в гренландской

столице не замечалось, да и городом это трудно

назвать, скорее посёлок. Одна улица, дома всё

деревянной постройки в один, два этажа. Более

всего этот городок Нуук походил на города Дикого

Запада из американских вестернов. Складывалось

такое смутное впечатление, что из ближайшего

салуна вот-вот вывалится компания подгулявших

ковбоев в широкополых шляпах и начнет от избытка

своих ковбойских чувств палить в воздух из

огромных длинноствольных кольтов. Однако

смотрим в низине новостройка - длинный дом на

сваях, пятиэтажный и современный из стекла и

бетона, прям дворец посреди хижин.

Как и наш родной заполярный Мурманск

располагался этот Нуук-Готхоб не на равнине, а на

самых натуральных, привычным, нам северянам

сопках. От того, как и наш Мурманск, правда,

Мурманск, что Нью-Йорк по сравнению с этим

городком, был покрыт этот Нуук широкими

крутыми лестницами, как корабль трапами. Так, что

особо не нагуляешься по лестницам этим, да и

воздух, как и в наших высоких широтах, малость

разряженный. Кто постарше, эту нехватку

кислородную через свою одышку быстренько

ощущал. А нам молодым всё это не мешало и

лестницы мы эти перемахивали без одышки, как у

себя дома. Идём мы себе и навстречу разный народ

местный. Датчан-европейцев много, в основном

понятно - мужики, но и дамочки попадаются. И те и

другие одеты по мужицки в штанах-джинсах по

летнему делу, да куртках-кухлянках или в во

всмепогодных алясках, собачьим мехом подбитых.

Эскимосы те с фантазией. Смотрим - сидит на

крыльце бабка, длинным чубуком дымит, на голове

платок пёстрый, китайский с драконами и сверх того

советская полковничья папаха из серой мерлушки.

Пригляделись, а на папахе той, сзади ценник с

надписью ВоенТорг. Ну, говорю, ребята, не первые

мы тут, не первые.

Да уж, какие там первые. Выруливает из-за поворота

и прёт на нас, подпрыгивая на ухабах, кто бы ты

думал. Нет не иномарка какая-нибудь, а новенький

наш Москвич 412. За рулём раскосый парень лет 25-

ти. Машина несётся километров под 100 и это не

германский автобан какой-нибудь, нормальная

ухабистая дорога. Гляжу, мать моя, на дороге, прямо

посредине дитё местное в пыли копошится, годов

двух не боле. Ну, думаю - пропадёт карапуз, сшибёт

его лихач этот. Ну и как-то само собой получилось,

скакнул я как кенгуру австралийский метров на пять

вперёд, ребёнка схватил и вместе с ним сальто-

мортале изобразил. Вместе в сторонку и укатились.

Дитё перепугалось, орёт. Народ из домов выскочил.

Мамка непутёвая малого своего у меня выхватила и

бежать, да и наши все подоспели, суетятся. А этот

автогонщик нуукский на Москвиче, он не

затормозил, нет. Понимал видать, что его на такой

скорости занесёт и по инерции и перевернёт вверх

колёсами. Он и впрямь водилой классным оказался,

управляемый занос мастерски исполнил и машину

плавно кормой вперёд поставил. Ну, я сгоряча

мастерства его не оценил - обложил трехэтажным по

матушке при всём гренландском народе. Парень этот

понял, что ругаюсь я и в душу и в мать, да и тюлень

бы понял. Стал он умиротворяющие жесты делать -

успокойся, мол, и говорит что-то. Сначала на

английском, потом на-датском. Поостыл я малость,

как-никак родная душа - полиглот эрудированный,

не дикарь какой. Спрашиваю на удачу:

- “Шпрехен зи дойч?” А он мне в ответ:

- "Я! Я! Натюрлих!" Тут я от умиления совсем

успокоился. Похлопали мы друг друга по плечам и

начал я общаться с жителем столицы гренландской

города Нуук.

"Оказывается, наша русская слава не миновала и

такой беломедвежий угол, как столицу эту

эскимосскую" - продолжил, испивший любимого

индийского чая со слоном, Бронислав Устиныч.

Представь себе, пригласил меня мой новый

приятель по имени Миник, так он представился,

новое знакомство отметить. Подходим мы с

ребятами к местному заведению с новым другом.

Салун, как салун прямо из вестерна, а на нём, ты не

поверишь, хоть и белый день на дворе, вывеска

неоновая сине-голубая мерцает и буквы наши

русские.

Написано там Гагарин, только в конце вместо

русской Н, латинская N присобачена. Заходим

внутрь - обычный кабачок, чем то на наши

мурманские "Полярные Зори" смахивает, только

столы без скатертей и не пластиковые, как у нас, а

как есть солидные из морёного корабельного дерева.

Дизайн такой. Слово такое новомодное, ты мне

напомни, я потом объясню, что оно значит. Заходим

мы с нашим провожатым всей честной, клёшной

компанией, глядим - "Твою маман!" портрет на

стене метровый и на нём Юра Гагарин в русской

рубашке и улыбается своей улыбкой, солнышко

наше.

Фото цветное, увеличенное и в углу автограф, как

положено. Сели мы за стол деревянный, длинный

такой со скамьями, как в деревнях наших, все

уместились. Официант пиво принес, отменное -

датское, куда нашим жигулёвским. Ну, наш знакомец

встал и тост произнёс короткий:

- "Кашута! " Я то подумал, что-то вроде нашего:

- "За здоровье!" Ан, нет, как Миник потом объяснил,

это пожелание мужчинам удачной охоты. Так, что

американцы обмишурились, когда циклон Кашуту

пьяной эскимоской выставили.

Как выпили мы за дружбу советских и гренландских

рыбаков, Миник мне доверительно так и говорит:

-"Рони," - это он меня так из Брониславов

перекрестил - "просьба у меня к тебе, пока вы с

друзьяьми в Гренландии, пожалуйста, не называйте

мой народ Эскимосами. Мы калааллит - люди. А

эскимос - ругательство, означает, пожиратель

100

сырого мяса. Мы и в самом деле никогда сырым

мясом не брезговали, но слово для нас звучит

оскорбительно. Как ты для меня теперь близкий

друг - ааккияк, то сделай, как прошу.

Я, говорит, хочу видеть тебя новым братом, а

потому, приглашаю тебя поохотится со мной и с

младшим братом моим по имени Нанок, что значит

медведь.

- "Пусть будут тому свидетели Килак и Имек - небо

и вода, а так же эти большие сильные мужчины,

твои испытанные братья, поскольку ты с ними

много раз охотился на славную большую рыбу в

диком холодном море." Красиво сказал, почти как

грузин. Беда, что кроме меня его гренландско-

кавказское красноречие, исполненное на языке Гёте

и Шиллера никто из наших не оценил. Я то, конечно

перевёл, но это всё одно, что Баха напеть. Одно

стало понятно - гренландцы-калааллиты народ

весьма красноречивый и дружелюбный.

-"А что?" - Cпрашиваю я и на потрет Юры Гагарина

киваю.

"Неужто когда первый космонавт Земли, после

подвига своего вокруг света путешествовал и к вам

калааллитам в Нуук наведался? Он смеётся, - "нет" -

говорит:

- "Я, мол, тогда в Дании, в Университете учился, а

Ури, " - они так Юрий произносят - "в Копенгагене

королевскую семью навещал и на приёме во дворце

меня ему представили, как самого лучшего студента

самой большой датской провинции самого большого

острова на глобусе. Гагарин улыбнулся и сказал, что

101

видел из космоса Гренландию и что она самая белая

и чистая страна на планете и сверкает под облаками,

словно королевский бриллиант. " - Миник по пути

во дворец, в газетном киоске открытку с Гагариным

в русской косоворотке купил, вот Юра ему автограф

и подписал. А когда год назад дядя Миника получил

лицензию на открытие заведения, то племянник ему

идею с названием и подбросил. Вывеску в Дании

заказали, да там с буквами напутали, ну не

переделывать же из-за одной буквы. Дорого, долго,

да и далековато будет. Что скажешь, вздохнул

Устиныч, капиталисты - деловые ребята, портит

людей мир чистогана.

глава 13. "Два капитана"

- "Хей,watch! Алоу!" - услышал я знакомый голос

сверху, со стороны военного борта. Я было

подскочил от неожиданности, поскольку

увлечённый мастерством седоусого рассказчика к

тому времени совершенно переместился в суровую

экзотику далёкой Гренландии. Подняв голову, я

увидел, как вы уже догадались, незабвенного

дорогого дядюшку Свена Бьернсона собственной

персоной. Командир корвета был облачен в куртку

тёмного хаки с поднятым, по случаю назойливо

моросящего дождя капюшоном, из под которого

выпячивалась высокой тульей наполовину скрытая

102

офицерская морская фуражка. Сверкнул золотом на

красной эмали краб-кокарда - позолоченный якорёк,

увенчанный королевской короной. Изображение

символа норвежских монархов заставило меня

внутренне улыбнуться - припомнился недавний

разговор с юной принцессой Ленни Бьернсон в

тесной корабельной каптёрке.

- "Сейчас без четверти пять."- взглянув на часы,

продолжил майор по-английски. - "Есть срочное

дело. Сообщи капитану, что я жду его в своей каюте.

Вахтенный, " - кивнул он в сторону стоящего рядом

по стойке смирно долговязого матроса, - "вас

проводит." Меня, каюсь, пробрал детский овечий

страх, других детских неожиданностей к счастью не

произошло. Я вообразил себе, ни больше ни

меньше, что предстоящий серьёзный разговор двух

грозных капитанов пойдёт о моей скромной

персоне, вернее о наших с племянницей Ленни

вполне себе невинных, хотя и мезальянс

отношениях.

Это был, совершенно классический приступ Мании

Величия, в народе именуемой Манькой Величкой.

Эта зараза чаще всего цепляется к вшивым

начитанным интеллигентам любого пола и возраста,

отягощённым

самоедским

комплексом

неполноценности и являет собой не что иное, как

обратную сторону этого самого комплекса. Ещё я

заметил по мере накопления личного опыта, что

болезнь эта чаще предпочитает чудаков именно

русской нации, вернее русских по духу. Ну, много

вы видели закомплексованных половозрелых

американцев или каких иных нерусей. Нет, ежели

103

перед вами закомплексованный пациент с

амбициями непризнанного гения, так это

всенепременно или русский немец или русский

еврей или какой другой русский. Впрочем, это

мнение субъективное и без претензии на конечную

истину.

Я передал вахтенному штурману известие о том,

что наш мастер Владлен Георгиевич приглашен на

срочное рандеву командиром норвежского

сторожевика "Сенья". Штурман потянулся было к

трубке висевшего на переборке корабельного

телефона, но тут из своей каюты поднялся на

мостик сам Дураченко. Капитан не выглядел

бодрячком, но и унылым его назвать тоже было

нельзя. Он скорее походил на человека, ожидавшего

какого-то важного известия и наконец-то его

получившего. Однако, оказывается, что известие это

требует, мягко говоря, разъяснений, поскольку мало

что проясняет и даже ещё более "нагоняет туман."

Владлен выслушал меня и кивнул:

- "Что же пойду, отчего не пойти. Как родного в

гости зовут. К тёще на блины, мля...

- "Тут вот что ещё. Владлен Георгиевич, " - замялся

я - "Майор вроде сказал, что нас с вами вместе

приглашает." Сказав это я почувствовал, что уши

мои горят в полумраке штурманской рубки,

возможно даже освещая некоторое пространство.

Капитан взглянул на меня исподлобья острым

взглядом битого и умного волка.

- " Много о себе мните, юноша" - едва заметно

усмехнувшись в седую бороду, проворчал он

104

"В толмачи он тебя зовёт. Я ему боцмана сватал,

дескать, шпрехен зи дойч вери гуд знает, так он

руками замахал:

- "Ноу, ноу. Он крэйзи. Я, " - мол, - "его вери гуд

инглиш уже слышал. Пусть юнга переводит, хотя бы

по сути понятнее."

Мы с Владленом гуськом, как внучек с дедушкой

поднялись по трапу на борт норвежца. Долговязый

матрос, при ближайшем рассмотрении им оказался

старина Йорик Скелет, оставив вместо себя другого

матроса, проводил нас в носовую надстройку к

командирской каюте, месту встречи двух капитанов.

Майор Бьернсон ожидал нас с открытой дверью и

услышав шаги вышел навстречу. Он был облачён в

явно неуставной белоснежный шерстяной свитер

водолазку, который, как не странно шёл к его

красному, обветренному лицу и стриженной ёжиком

рыжей причёске.

- "Прошу садиться, господа" - Хозяин каюты указал

на небольшой, прикрученный к палубе полукруглый

диван, обитый синим бархатом. Диван этот

располагался почти в центре довольно просторной

каюты. Три длинных больших иллюминатора с

массивными броневыми заглушками напоминали о

военном предназначении этого морского жилища.

Тут же находился небольшой, но весьма

примечательный стол овальной формы. Вещь была

явно антикварной и очень дорогой, такое мне

приходилось видеть разве что в ленинградском

Эрмитаже. Это была искусная инкрустация из

цветного янтаря на мраморной столешнице.

Янтарная мозаика изображала шведский

105

королевский герб, знакомый мне по форме шведских

же длинноволосых хоккеистов - увенчанный

короной лев, стоящий на задних лапах в явно

агрессивном расположении духа.

Майор вежливым жестом указал на блестящий

металлический кофейник с деревянной ручкой и две

большие чашки, затем поднялся и принёс из буфета

открытую жестяную коробку с печеньем.

Роскошный королевский лев с неодобрением

косился оранжевым янтарным глазом на эту явно не

аристократическую сервировку. Однако кофейник

источал такой чарующий аромат, что Владлен

Георгиевич не выдержал и смущённо кряхтя,

наполнил наши с ним чашки.

- "Я пригласил вас господин капитан" - начал

Бьернсон.

- "Чтобы сообщить пренеприятное известие" -

машинально дополнил я про себя.

- "С тем, чтобы уведомить вас о нашем ближайшем

будущем" - продолжил он - "Через несколько дней

ваше судно будет сопровождено в порт Трамсё. Там

вам предстоит стоянка, возможно длительная, не

менее месяца. Вероятно и к сожалению вас может

ожидать суд, впрочем это как решат вышестоящие

инстанции. Советская сторона извещена о

задержании вашего судна и как у вас принято

выразила протест. Мой корабль по срочным

причинам должен покинуть акваторию острова. Это

произойдёт через, - он взглянул на часы-хронометр,

- через 46 минут. А сейчас прошу сюда господин

капитан. Я должен вас кое с чем ознакомить. Майор

указал на противоположную сторону каюты, где

106

находился высокий штурманский стол с картами и

бумагами. Он жестом приказал мне оставаться на

месте, а сам с Владленом подошёл к штурманскому

столу.

Два капитана опершись на локти, склонили головы

над бумагами. Я же, вынуждено пребывая в

неведении и одиночестве, незаметно для себя

опустошил коробку с ванильным датским печеньем,

когда я очнулся, на дне коробки сиротливо ютились

две печенюшки, покаянный стыд охватил мою душу,

но было поздно. Минут через двадцать оба капитана

отошли от стола и направились к двери. Я вскочил и

последовал за ними. Дураченко преобразился, глаза

заблестели знакомым азартным блеском. Спускаясь

по трапу на свой борт, он даже напевал что-то не

совсем приличное про Гитлера с хвостом,

пойманного под мостом из репертуара сорванцов

конца сороковых годов. Мне же оставалось только

гадать и мучиться в неведении:

- "Что же обсуждали два капитана и что, так

обнадёжило нашего Владлена?"

В назначенный срок корвет "Сенья" отшвартовался

от скалистого причала тайного фьорда, развернулся

на выход и покидая нас, дал на прощанье два

длинных и как показалось тревожных гудка. Наш

работяга "Жуковск" остался в гордом одиночестве

под нависающими скалами "Медвежьего крыла".

Капитан через боцмана вызвал к себе в каюту

старшину Толяныча где уже находились старший и

107

второй помощники. Я же находился в прострации,

вызванной, как нетрудно догадаться злой судьбой,

столь бездарно и жестоко оборвавшей мои

романтические отношения с юной принцессой

Ленни Бьернсон. В душе моей звучали печальные, а

порой и траурные мелодии в диапазоне от Полонеза

Огинского до моцартовского Реквиема.

- "Die Leiden des jungen Werthers" - услышал я за

своей спиной. Такой хох дойч, без малейшего

русского акцента мог выдать на судне только один

человек.

- "Невозможно без рыданий видеть страдания

молодого Вертера" - театрально закатив голубые

зенки и воздев длани в направлении высших сил,

продекламировал Эпельбаум. Мне же, несмотря на

терзающую душу вселенскую скорбь удалось

выдать в ответ более талантливую тираду, в которой

я не стесняясь в выражениях пожелал истинному

арийцу

противоестественного

группового

любовного экстаза с покойной Эльзой Кох, Евой

Браун, а так же всей нацистской гоп компанией во

главе с незабвенным Адди.

- "С Евочкой было бы не плохо под винцо - либер

фрау мильх, а старичков-нациков прошу исключить

- несексуальны-с, найн унд найн майн либэ юнге.

Короче, страдалец, тебе пакет от предмета грёз".

Рыжий протянул мне белый почтовый конверт,

который был немедленно и судорожно схвачен.

Конверт был кем то вскрыт и сиротски пуст.

- "Издеваться, пёс!" - взревел я с неожиданными для

самого себя интонациями актёра Черкасова в роли

Иоанна Грозного, почуяв непреодолимое желание

108

немедленно удавить кощунника. Обалдевший от

такого нежданного проявления моего темперамента

Геша, успокаивающе замахал руками.

- "Тихо, тихо параноик, можно подумать его

оскорбляют в лучших чувствах. Времени у неё не

было послания писать, на корму во время

отшвартовки прибежала запыхавшаяся, кричит -

"Дущка, дущка, дай это Влади, здесь мой дом".

Адрес это её, понял, зелень подкильная, пишите

письма."

- "Парни, Толяныч до кубрика зовёт" - окликнул нас

один из матросов.

- "Дело такое, братва. Дело серьёзное, хотя и

мутное" - начал Семен Анатольевич. Даже не знаю,

как начать. Данные такие - влип наш мастер

капитально, да и мы с ним. Влезли мы всем

трудовым экипажем в грязное дело - политика

называется. Владлен, конечно больше знает, да не

распространяется и правильно делает. А из того, что

он мне выдал и я вам всего не скажу.

- Для общей пользы!" - повысил он голос,

перекрывая возникший было ропот среди матросов.

-"Дуракам объяснять смысла не вижу, а умные сами

допрут. Короче, островок наш Медвежий не так

прост, с начинкой говорят островок. Когда мы под

этим скалистым крылышком оказались, что первое в

голову пришло? Шхера эта секретная, ни на наших

ни на их картах не обозначенная. Вопрос - зачем

норги нас сюда затащили, зачем шхеру эту нам

засветили? Вопрос без ответа, пока. Дальше -

Владлен показал ночные показания донника, походу

подлодка под нами прошла и подлодка не

109

маленькая. Чья не известно. Одно ясно - под

островом есть что-то вроде тайной базы."

Эта фраза Семёна произвела на кубрик сильное

впечатление. Лица матросов выражали

одновременно изумление, испуг и растерянность.

- "Правильно понимаете, братва, понизив голос,

продолжил старшина. На данный момент тухлое

наше дело. Нас вписали, как выражаются бывалые

люди, в блудняк, чужую игру. Каждый год на морях-

океанах исчезают без следа сотни малых и десятки

больших судов. Не хочу вас стращать, но исчезни

наш "Титаник" вместе с экипажем, это будет наше

личное горе и наших близких. Мировой сенсации не

последует.

В этот момент наступившей напряжённой тишины

поднялся, сидевший у выхода на ступеньках трапа

непривычно серьёзный Эпельбаум:

- "Толяныч, до меня только сейчас дошло, в свете

новых обстоятельств, как говорится. Мы когда с

викингами праздновали, то Йорик Скелет перебрал

шибко и когда я его спать укладывал вроде как

бредить начал и какие-то Сказки братьев Гримм

понёс. Нёс то он по-немецки, так что кроме меня

никто и не понял. Говорил, что Медвежий не просто

остров, а вроде как пирог с сюрпризной начинкой,

вроде того, что норвежки с корабля преподнесли.

Они в пирог монету серебряную запекли на удачу,

так я чуть зуб не сломал об неё. Вот Йорик и

хихикал, мол, кто Медвежий пирог укусить

пожелает, тот зубы и обломает. И главное, что он

выдал, мол, в пироге этом хитрые мышки завелись и

110

норки в нём прогрызли, чтобы воздухом вольным

дышать."

- "Спасибо, Гена"- кивнул старшина.

"Как говорится ценная информация к

размышлению. Кстати она подтверждает кое-какие

уже имеющиеся данные в этом ребусе. Значит так,

братва, шутки за борт. Мы все здесь служили и все

военнообязанные, поэтому по распоряжению

капитана на судне объявляется особое положение.

Единственный выход для нас действовать быстро,

решительно и с такой наглостью, на которую

способно только наше русопятое войско. Думаю

последнего они" - при слове ОНИ Толяныч направил

указательный палец вниз" - ожидают меньше всего.

Они опасны, пока в тени. Если удастся их засветить,

хотя бы частично, то зачищать нас для них уже не

будет иметь смысла, а банальной местью эти

серьёзные ребята не занимаются. Дальше: ни

водолазов, ни снаряжения у нас нет и поэтому вниз,

старшина опять ткнул пальцем в сторону палубы,

вниз мы не пойдём. Мы пойдём вверх, "мышиные

норки" искать, озадачил он собравшихся. Вообщем

так, братва, - по случаю особого положения властью

данной мне капитаном объявляю общий аврал по

судну."

глава 14. "Альпинисты"

Избитое выражение - "рояль в кустах", но, как

говорят в Одессе - "Я вам скажу из жизни." Cамое

странное, что этот пресловутый рояль и в самом

111

деле оказывался, ну почти всегда, в нужном месте и

в нужное время в наиболее критические моменты

моей не бедной на не скучные события жизни.

Первое, что пришло в голову, после заявления

старшины о том, что он предлагает штурмовать

отвесные скалы Медвежьего крыла, это вопрос

- "Как?" - Можно было на автомате ответить:

- "Каком к верху" и это таки будет ответ, но ответ

не серьёзный и не по делу. Дело же у нас было

серьёзней некуда, поскольку речь шла о наших

родных и любимых морских задницах, а они нам

"были дороги, как память".

Старшина Семён Анатольевич и наш общий друг

Бронислав Устинович и я, все мы вместе

направились в "Закрома Родины" - легендарную

каптёрку под полубаком, носовой надстройкой. Это

была каптёрка боцмана Друзя. Об этом скромном

складском помещении на судне ходили легенды.

Кроме пошлого "Закрома Родины". его так же

называли "Пещерой Али Бабы". Между тем на этом

маленьком складе никогда не было ничего лишнего,

было лишь то, что могло вдруг срочно понадобится

причём случайным и самым непредсказуемым

образом.

Это был какой-то мистический промысел, извините

за каламбур. Ну, по какому, скажите, странному

совпадению заядлый альпинист старшина Толяныч

перед самым отходом в рейс за громкую игру на

гитаре был изгнан сварливой хозяйкой из съёмной

квартиры вместе со старым рюкзаком и двумя

112

пятидесятикилограммовыми баулами с новым

альпинистским снаряжением, купленным буквально

за сутки до этого. Снаряжение было заграничным и

баснословно дорогим. Толяныч заказал его ещё год

назад у одного крутого фарцовщика с крутыми же

связями на чёрном рынке. По слухам старшина

отдал за него стоимость половины Жигулей

популярной тогда пятой модели в экспортной

комплектации.

И ещё страннее, что боцман согласился взять на

хранение эти, вообще то не отражённые ни в каких

накладных вещи альпиниста, попавшие в Союз не

совсем ясным путём. Судно объект режимный, и

даже не собираясь в загранрейс, постоянно

осматривается на стоянке соответствующими

службами, например пограничными нарядами. Тут

могут возникнуть неприятные вопросы. К тому же,

побывав под следствием по делу о мнимой растрате

казённого имущества, Устиныч стал в таких делах,

что называется пуганой вороной, которая как

известно дует на воду.

Боже мой, чего там только не было в этих баулах. У

Семёна азартно заблестели глаза, когда он принялся

разбирать все эти веревки, обвязки, жумары,

карабины. Подошли ещё двое ребят, товарищей

Толяныча по альпинистским походам. Они

заговорили непонятное: френд, маятник, шлямбур,

Гри-гри, репшнур, оттяжка, восьмёрка, закладка,

зацеп, кошки, такелажная плата. Всё это

заграничное великолепие сверкало и переливалось

праздничными цветами новогодних, ёлочных

игрушек.

113

Альпинисты принялись споро и деловито

вооружать всю эту абракадабру: обвязку, привязь,

спусковик. Но самое-самое невыносимо

романтическое,

неизгладимое

впечатление

произвели на меня роскошные жёлтые швейцарские

ботинки фирмы Монблан.

-“В джинсах Монтана, “ - размечтался я, -

“замшевой прибалтийской куртке и в этих

щикарных кедах да под ручку с моей норвежской

принцессой. Я бы смотрелся истинным Аленом

Делоном. “ - Как говорится кто о чём..

Между тем не прошло и пары часов, как Семён

начал свой подъём на скалы, под горячо-

сочувственными и кровно заинтересованными

взглядами всего экипажа, высыпавшего на

открытую часть каменистого берега, справа от

нависающего над гротом каменного козырька.

Медвежье крыло представляло собой сложное

скалистое образование с множеством участков,

порой с отрицательным углом восхождения.

Скалолазание здесь могло быть под силу только

очень опытному спортсмену. Порой встречались

места, которые проще было бы обойти, однако

времени для этого просто не было.

Семён сноровисто забивал крючья и вставлял

закладки, в которые в свою очередь, вставлялся

карабин. Один из стоящих внизу матросов,

товарищей Толяныча по альпинистским походам,

страховал его внизу на скальном причале, удерживая

страховочный трос. Несколько раз Семён, вбивая

крюк альпинистским молотком, или вставляя

114

очередную закладку, зависал вниз головой, словно

огромная летучая мышь в зелёной пластиковой

каске.

Второй из друзей Семёна по скалолазанию, решив

сменить страхующего, который, несмотря на

прохладную погоду, успел изрядно взмокнуть от

нервного напряжения, по ходу дела задал

непонятный, видимо профессиональный вопрос.

- "Как думаешь, по норвежской классификации не

меньше семерки плюс будет?"

- "Да тут вся восьмёрка плюс, если не девятка." -

ответил первый. В этот момент, Толяныч, видимо

подскользнувшись на влажном камне, сорвался и с

криком:

- "Держи!", полетел со скал спиной вниз. Оба

стоящих внизу альпиниста среагировали

молниеносно. Повиснув двойным весом на

страховочном тросе, удерживая товарища от

дальнейшего падения. Падавший, тем временем,

успел мгновенно сгруппироваться и на лету

зацепится правой рукой за выступающий из скалы

камень. Стоявшая внизу толпа в два десятка

зрителей в начале падения Семёна синхронно-

судорожно вздохнула:

- "А-А-Х!!!" и через три секунды, после его

благополучного зацепа за счастливый камень так же

синхронно, но уже с явным облегчением выдохнула:

- " У-У-Х!!!"

Спустившегося со скал старшину подменили двое

его товарищей и уже сравнительно быстро по

проложенному пути поднялись на скалы и

115

продолжили восхождение вплоть до самых верхних

уступов на высоте не менее ста метров. Здесь

покорители Медвежьего крыла поднялись и

выпрямились во весь рост. Один из них прокричал о

том, что открылось им с верхотуры:

-"Справа и слева вершины метров по 400. Главную

вершину видно, далеко совсем на северо-восток,

тридцать-сорок километров. В трёх километрах

узкая низина между скал. Сарай деревянный ближе

к берегу, лодка перевёрнута. Рядом дед какой-то,

сети чинит."

- "Хорош парни." - ответил Сёмен. "Давайте вниз, не

светитесь, не надо, чтобы вас видели." Мы с

боцманом, рядом, как два разновозрастных

неразлучника стояли подле старшины Семёна,

упакованного в первязи альпинистского снаряжения.

Стояли, готовясь принять на себя страховку

спускающихся вниз скалолазов.

- "Хреново, " - сказал Семён вполголоса. - "Походу

нет здесь никаких "мышкиных норок", не в Туапсе

чай. Думать надо."

Неожиданно вскрикнул один из спускающихся

альпинистов. Из под посверкивающей металлом

подошвы его ботинка вывернулся огромный валун и

полетел вниз, грузно ударяясь о встречные уступы

скалы, выламывая массивные куски гранита.

- "Обвал! В строну!" - Зычно крикнул старшина и

кинулся прочь, увлекая нас за собой, но не забывая

на ходу подхватить конец страховочной веревки,

которую боцман, впрочем, не собирался выпускать

из рук, так же помня о своём долге страхующего.

116

Обвал был неслабый, поскольку в полминуты его

буйства все ощутили толчки отдачи от падения

огромных кусков гранита, словно толчки

землетрясения средней силы. Однако стоящим внизу

он вреда не причинил, поскольку основная масса

камней рухнула на нависающий над нашим

скрытным причалом козырёк - огромный скальный

выступ.

Когда альпинисты, спускаясь почти достигли этого

выступа, находящегося метрах в двадцати от земли,

то оба дуэтом, словно гоголевские Бобчинский и

Добчинский, развлекающиеся на досуге

экстремальным видом спорта, оба вдруг в унисон

заорали:

-"Ни хрена себе норки !!"

Наши покорители скал, издав дуэтом радостный

вопль:"Ни хрена себе норки!!", спустились на

широкий, нависающим над нами каменный козырёк,

под которым находилась наша стоянка. Это было

что-то вроде глубоко врезанного в скалы каменного

грота, в котором полностью помещался наш траулер.

С правой стороны каменный навес обрывался и

находился довольно большой участок каменистой

суши, откуда наши скалолазы и начинали подъём и

откуда оставшиеся внизу могли наблюдать за всеми

их действиями. Однако значительная часть скал над

каменным козырьком была скрыта для обзора снизу.

Эта часть находилась на высоте примерно 20-30

метров над нами и именно там, на козырьке

находились спустившиеся вниз скалолазы.

117

- "Здесь норка метра полтора в диаметре, не для

мышки, для мишки норка" - громко, чтобы

услышали внизу, объяснял один из них.

- "По бокам , слева внизу и метрах в 7 справа дыры

поменьше по полметра в диаметре" - добавил

другой.

- Внутри темень, фонари нужны."

- "Парни, мы вот, что сделаем" - ответил снизу

Семён.

"Погодите спускаться, есть мысль. Устиныч, у тебя

запасной шторм-трап есть? Если два вместе связать,

то удобная дорога получится."

- "Ну, " - вздохнул боцман - "раз пошла такая

пьянка… Есть три по двадцать метров. Один

новый и два бэушные, но крепкие, манильские."

- "Ну, боцман, рассмеялся старшина. Был бы ты

девкой, я бы... "

- "Чего ты бы, король тресковый?! " - осерчал

старый.

- "Женился бы на тебе, усатый, смеясь, заключил,

позвякивая альпинистской сбруей Анатолич."

- "Ну, ежели законным браком, "тоды ой"" -

принимая шутку-юмора смягчился Устиныч. - "В

кормовой малярке, под брезентом ещё два по 15

метров. Пользуй приданое, женишок."

Я вместе с другими оставшимися внизу матросами

организовали быструю доставку верёвочных

лестниц. К месту действия подошёл и капитан

Владлен Георгиевич со своей штурманской свитой.

118

- "Ну что, Анатолич?" - обратился он к старшине.

Хорошее начало - половина дела. Информация

наша, как цветные стёклышки потихоньку

складывается в красивый витраж. Сейчас поглядим,

что за мишкина норка там приоткрылась." Он

покрутил пальцем cпираль по направлению к

каменному навесу.

Через час наверх уже вела удобная, привычная для

моряков дорожка, состоящая из трёх связанных

вместе шторм-трапов. Капитан, несмотря на

тучность, ловко и быстро вскарабкался по ним. За

ним последовали Семён, старпом Савва Кондратичь

и боцман. Оставшиеся внизу матросы, среди

которых находился и я, стеснялись недолго. Я

подхватил два тяжелых переносных фонаря с

аккумуляторной зарядкой и перебросив их на

ремнях за спину, вместе с другими, сгорающими от

любопытства и нетерпения моряками по одному

отправились к свежеоткрытым мишкиным норкам.

Мы поднялись на довольно обширное скальное

плато, сплошь усыпанное битым щебнем и камнями

различной величины, последствиями недавнего

обвала. Здесь мне пришлось совершить неприятное

для моей мнительной персоны открытие. Взглянув

вниз, я поперхнулся воздухом и с ужасом понял - у

меня акрофобия - страх высоты.

Никогда прежде я не чувствовал подобного,

поистине животного страха за свою шкуру. Я бывал

в детстве и позже на крышах пяти и десятиэтажек

вместе с другими мальчишками, было страшновато.

но такого ужаса я не испытывал никогда. Захотелось

119

лечь животом на острый битый камень, не

шевелится и по возможности не дышать, а главное

не смотреть, не смотреть вниз. Если бы был под

рукой смертельный яд, то лучше бы принять его и

умереть мгновенно, но только не ощущать этого

мерзкого, удавьева чувства, ужаса выкручивающего

душу словно неопрятная уборщица половую тряпку.

Меня выручили злость и стыд. Стыд и злость

иногда весьма полезны.

- "Стоять, ССука! - заорал я на себя беззвучно. -

"Любимец принцесс, мля!" Для пущего эффекта я

двинул себя кулаком под кадык, закашлялся до слёз

и под оторопелыми взорами товарищей стал

понемногу приходить в себя. Тут я поймал

пристальный взгляд старшины Семёна. Он

улыбнулся мне понимающей и одобряющей

улыбкой.

Мишкина норка и впрямь более напоминала вход в

немаленькую пещеру, в которую можно было войти,

правда, с приличным поклоном. Две другие дыры

так же были приличных размеров, но походили

скорее на округлые отдушины и для прохода и даже

прополза были маловаты. Я сбросил на камни,

изрядно оттянувшие плечи тяжелые аккумуляторные

фонари. Один из них при соприкосновении с

большим плоским обломком ржавого цвета издал

глухой, но отчётливый звук удара металла о металл.

Я поднял этот обломок размером с мою ладонь и

потер о брезентовые штаны. Сквозь осыпавшийся

слой ржавчины проступили рельефные латинские

буквы - S NAV.

120

US NAVY - мысленно восстановил я надпись. Это

был осколок американской авиабомбы.

глава 15. "Пещера"

Зажав свою находку в мокрой от пережитого

ладони, я поспешил к группе моряков

совещавшихся у пещеры.

- "Цемент, к бабке не ходи, бетонный раствор,

причём разводили лохи, хреновый получился

раствор, песка много." - толковал Устиныч, растирая

пальцами тёмно-серый порошок, который за минуту

до этого соскоблил пальцами с лежащего возле

пещеры большого валуна, весом килограмм в

двадцать.

- "Может ты, Бронислав скажешь, когда пещерку то

нашу замуровали, хотя бы примерно - плюс,

минус?" - осведомился капитан, прищурившись, что

твой Ильич на картине "Ходоки у Ленина."

Боцман задумчиво пошевелил пышными усами:

-"Трудно сказать, потому, как замуровывали нору

эту не раз, а как минимум дважды. Впервые

давненько, лет двадцать, тридцать как, потом кто-то

частично разрушил кладку и восстановили её

совсем недавно меньше трех, пяти лет назад.

Причём восстановили не профессионально, раз

достаточно было невеликого камнепада, чтобы все

три кладки разом обвалились". Мне не терпелось

заявить о своей, как я был убеждён, важной находке

121

и я отважно пренебрегая субординацией влез в

беседу старших.

- "Осколок вот нашёл от бомбы штатовской",

-смущаясь выдал я, мучимый приступом

врождённой деликатности.

- "Опаньки!" - бурно обрадовался капитан,

выхватывая у меня из руки теплую и влажную,

потемневшую от пребывания в моей потной ладони

железку.

"Что и требовалось доказать. Ещё одно крупное

цветное стёклышко в нашу ценную мозаику" -

заявил он непонятное, пристально вглядываясь в

ставшие вполне отчётливыми четыре латинские

буквы.

"US NAVY" - догадался Владлен без моего

эрудированного участия. - "А ведь пещера эта

скорее след сил человеческих, а не природных

-Пробоина это в скале от бомбы американской."

- "Так, теперь уже кое-что начинает прояснятся" -

растягивая слова, произнес Устиныч. - "Во время

войны в этих широтах не один союзный конвой с

лендлизом прошёл. Американцы с англичанами в

Мурманск оружие поставляли - танки, самолёты,

орудия, боеприпасы. Продовольствия много везли,

одной американской тушенкой все фронта, считай,

обеспечивали. Наши её ещё "второй фронт"

называли. Язвили, значит. Мы, мол, в войне с

Гитлером кровью и жизнями участвуем, а

союзнички, мол, тушёнкой. Да и тушёнка та была не

очень. Полбанки всего мяса, остальное жир. Только

122

и союзники своё получали от немца. Из тех конвоев,

почитай дай бог половина до Мурманска доходила.

Остальные люфтваффе - асы немецкие топили, да

кригсмарине, в основном подводники германские,

что в тайных местах базировались и в Норвегии и

поговаривают в нашей Арктике. На Новой земле,

вроде тоже в пещере, скелет нашли в мундире

германском и бочки из-под солярки со свастикой,

где то там, в гротах тайных немецкие подлодки и

хоронились.

Тогда союзники решили конвои в полярный день не

пускать, а дождались полярной ночи и акурат 31

декабря 42 года здесь, чуток южнее острова нашего

Медвежьего в Баренцевом море британец с

германцем "Новогоднюю баталию" устроили.

Немцами адмирал Редер командовал, а у англичан

капитан первого ранга Шербруг. Он в том бою глаз

потерял, как адмирал Нельсон. Ну и порядком

надавали фрицам. Конвой все танспорты

целёхонькими в Мурманск привёл, а Редера того

,говорят, Гитлер, чуть было самолично челюстями

своими вставными не загрыз, когда бился в

падучей."

- "Так-то оно так, только почему бомбу эту

американскую, на остров сбросили?"- поддержал

разговор Семён. - "И когда cбросили? Полярной

ночью особо не разлетаешься по тем временам. У

немцев хотя бы аэродромы на материке были, а у

союзников где? Да и далековато это от места того

боя новогоднего. Кроме того конвой то был

английский и с чего бы англичанам американскими

бомбами кидаться."

123

- "Ничего, парни. Придёт время, всё прояснится и

время это не за горами" - загадочно и не без

патетики закруглил затянувшийся исторический

диспут капитан. - "Фонари давай" - протянул он ко

мне руку.

- "Владлен Георгиевич" - обратился к нему Семён.

-"Разрешите нам с ребятами вначале разведать.

Незнакомые пещеры вещь опасная, а нам оно как-то

привычнее." - Освещая себе дорогу жёлтым лучом

громоздкого фонаря, старшина осторожно двинулся

вперёд. Двое его друзей, тихо позвякивая

альпинистским снаряжением, направились за ним.

Через каких-то полминуты, всё ещё видимая нами,

недалеко ушедшая группа остановилась и

послышался, отчётливый и словно усиленный

мегафоном голос Семёна.

- "Здесь обрыв глубокий, темно, дна не видно, луч

не достаёт. Давайте ещё фонари, света больше

надо". Я бросился с оставшимися двумя фонарями

вперёд. Скалолазы включили принесённые мной

аккумуляторные фонари и скрестив три луча

принялись сканировать светом этого мини

прожектора, находящееся перед ними неизвестное

тёмное пространство.

Мощности трёх фонарей явно не доставало, так

что ни дна, ни противоположной стороны их свет не

достигал. Мы видели только ближние скалистые

стены и метров пятнадцать в глубину отвесной

пропасти. Луч света выхватил участок каменной

стены, мелькнул ряд тёмных, параллельно

расположенных полос. Прямо под нами находилась

лестница из железных вбитых в гранит скоб.

124

- "Когда долго везёт, надо остановится и подумать

- Не везёт ли это везение в ад" - изрёк китайскую

мудрость, стоящий у нас за спинами боцман. Он

тоже увидел лестницу из скоб, ведущую в темноту и

это обстоятельство вдохновило его на

конфуцианскую велеречивость. Капитан стоял

рядом и успел оценить обстановку:

- "Вот что, мой хитро-мудрый боцман. Все идут

вниз, обратно на борт и во главе с менее мудрым

капитаном будут думать свои скромные думы.

Заодно протянем сюда электро кабель и поднимем

малый прожектор с мостика. Вы же с вашим

учеником, юнгой-философом останетесь в уютной

тьме на вахте у этого трапа, мотнул он бородой в

сторону пропасти. Пофилософствуйте здесь пару

часов. О судьбах мироздания посоветуйтесь

И смотрите, чтобы здесь никакие приведения не

шныряли, а то чего доброго, напакостят тут, а нам

расхлёбывай. Вот тебе оружие на всякий пожарный"

- мастер достал из кармана необъятной куртки

ракетницу и протянул Устинычу. Тот принял её со

вздохом безысходности и уселся у каменной стены,

напротив провала. Я последовал его примеру и

примостился рядом.

Сидение в тёмной сырой пещере, да к тому же на

острове откуда не так уж и далеко до Северного

полюса, занятие не из приятных. Тот факт, что над

этим суровым местом висит 24 часа в сутки

полярное Солнце рядом с бледной Луной, как-то

125

тоже особого тепла не прибавляло. Утешала

немного мысль, что зимой было бы куда неприятнее.

Рассказ боцмана о его Гренландской эпопее в силу

места действия тоже особо не грел. Устиныч

остановился на том пафосном моменте, когда его

новый приятель Миник пригласил на настоящую

гренландскую охоту, которая по местным обычаям

должна была ни больше, ни меньше, как сделать

побратимами вообщем то случайных знакомцев.

Однако чего в жизни не бывает и как сказал всё тот

же рыжий Гена, возвратившись в родном порту на

судно c огромным фингалом под левым глазом:

"Всякий развлекается, как умеет..."

Услышав зябкое постукивание моих зубов,

Бронислав Устиныч сказал: -

"Ну, вот что милый, пошли ка наружу. Там какое-

никакое, а солнце. Пока же вот, глотни. Это я тебе

как медик прописываю" - он протянул мне плоскую

титановую флягу и шмыгнув носом добавил - "Нам

сейчас ещё больных не хватало." Во фляге, как я

почему то и ожидал было всё то же - виски "Катти

Сарк". Владыка морей, благослови запасливых и

главное щедрых боцманов!

Приложившись и сам к фляге, вероятно так же из

соображений

профилактики

простудных

заболеваний, Бронислав Устиныч продолжил:

"Знаешь, у небольших народов, имеющих

крохотные, похожие на посёлки столицы есть масса

своих выгод и преимуществ. К примеру, все знают

всех и все родственники. Когда я посетовал, что на

126

столь важное мероприятие, как охота с моим

будущим братом меня советского моряка попросту

не отпустит начальство, то Миник только кивнул и

сказал, что всё устроит. Я честно скажу, не поверил,

привык, что в нашем мире слова недорого стоят.

Утром вызывает меня капитан наш Ромуальд

Никанорович, ну ты помнишь, махонький такой,

которого мы со вторым штурманом, два лося

рогатых, случайно на мостике зашибли. Это когда

ещё Витька Шептицкий местный айсберг на таран

взял и пароходик наш таким макаром в Готхоб -

Нуук на ремонт отправил. Зовёт он меня в каюту и

так торжественно, пошкрябывая бородёнку

заявляет:

- "Для вас, Бронислав Устинович есть задание

государственной важности. Высокое партийное

начальство доверяет вам – беспартийному, цени мол,

проведение

важнейшего

мероприятия

политического масштаба". Так и сказал Цицерон

морской. - "Вы направляетесь на трое суток

укреплять мир и дружбу между советским народом

и коренным населением острова Гренландия. Вы

зарекомендовали себя как ответственного и в меру

пьющего товарища. От себя добавлю - Бронислав не

подведи, покажи товарищам чукчам, тьфу,

эскимосам настоящее советское воспитание. Вот

тебе 25 доллАров командировочных, но особо не

шикуй, будь скромен."

Выхожу я с мостика, спускаюсь по трапу, а у трапа

Миник стоит, на капот своего зелёного москвича

рукой опёрся и улыбается, что твой Элвис Пресли у

розового кадиллака.

127

- "Гутен таг" - говорит - "майне кляйне брудер."

Шутит, значит. Это он промеж своих эскимосов, то

бишь гренландцев - калааллит высокий да статный,

а мне мой новый друг-ааккияк в самый раз по грудь.

Наклонился я слегка - поздороваться, а он тут

странное удумал - ухватил меня рукой за шею и

давай своим носом о мой шнобель тереться. Я аж

взмок с перепугу, оттолкнул я его слегка:

- "Вас ист дас?" - Что это, мол, за шутки. Он

смеётся, это говорит, по-нашему, по калааллитски

просто приветствие. Давай, говорит, садись,

поехали. А если с девушкой целоваться по-

эскимосски тогда не так простецки, как сейчас, а

совсем по-другому, нежнее и тоньше. Куда там, мол,

вашим поцелуям. Наши носы умеют выразить в

тысячу раз больше, чем ваши губы. Ну, ничего наши

невесты тебя быстро обучат. Взглянул на меня в

зеркало заднего вида и серьёзно так добавил:

-"Если захотят."

А с командировкой этой охотничьей он так устроил.

Оказывается в Гренландия уже тогда была что-то

вроде автономной провинции в королевстве Дания.

И было у них кое-какое самоуправление и даже своё

правительство местное, ну что-то вроде наших

месткомов или собесов, я не очень вникал. И

оказывается Миник, кореш мой новоиспечённый, не

последний человек в том самоуправлении. К тому

же один из его дядьёв ни больше, ни меньше, как

член правления фирмы "Урсус", той самой, которая

наш траулер зафрахтовала. Дальше - дело техники.

Позвонили нашему представителю из министерства,

тому который в шляпе щеголяет, ну и пообщались

128

по деловому, мол, для обмена опытом надёжный

человек нужен из экипажа и чтобы какой-то из трёх

языков знал: датский, английский или хотя бы

немецкий. Всё просто.

Вот мы уже и в пути на охоту. Выехали за город,

подъехали к какому-то ангару длинному. Миник

ворота открыл, а там вездеход на гусеничном ходу.

Тут он из багажника москвича достает ружьё в

чехле, не новое, но ухоженное, германской фирмы

Зауэр. Оружие двуствольное, вертикалка, с тремя

крупповскими пересекающимися кольцами. Пока

Миник вездеход готовил я к сопке отошел, ружьё

пристрелять, благо патронташ он мне тоже выдал.

Стрелял я ещё с войны неплохо, но гладкоствол

особого пристрела требует. Пристрелялся по

камешкам, всё ништяк - бьёт кучно.

Сели мы в вездеход, поехали. Местность тяжелая,

тундра, да скалы, трава редко, чаще мох. Растрясло с

непривычки, я же не танкист какой, не дай боже.

Долго ехали, всё на север и на север, часа четыре и

всё время как будто в гору и снежных полей всё

больше и больше. Вдруг ещё резкий подъём и

выскакивает наш вездеход на ледяное, белое плато,

покрытое волнами застывшего снега и как будто на

море шторм был и волны эти какой-то чародей в

один миг заморозил. Ох и красота я тебе скажу,

Паганюха. Всё сверкает, как будто алмазы

рассыпаны, даже глаза заслезились. Этого не

передашь, это надо видеть. Что сказать - "Великое

ледяное царство"."

гл.16 "Штормтрапы на скалах"

129

Глоток другой шотландского виски под сводами

полярных скал, а так же мастерство рассказчика

моего напарника по пещерной вахте окончательно

привели меня в состояние романтической эйфории и

я, воспылав дружеским восхищением вослед одному

не слишком романтичному историческому

персонажу уже готов был воскликнуть:

- "Бронислав Устиныч, эта штука, эта ваша

гренландская эпопея посильнее "Белого безмолвия"

Джека Лондона." Но... высшие силы не допустили

такой пошлости.

Мы с боцманом вдруг явственно услышали звук.

Он шёл снизу из этой тёмной мрачности или

мрачной тёмности, это уже как кому нравится.

Вообщем внизу, в чёрной, бездонной глубине кто-то

живой гулко и мощно рявкнул, затем раздались

странные звуки, как будто отряхивался мокрый,

только что вылезший из водоёма гигантский

косматый сенбернар. Затем неизвестный обитатель

тьмы рявкнул ещё пару раз и затих.

Я всё это время сжимал в руке ракетницу, которую

рефлекторно схватил, благо Устиныч положил её

между нами. Рука у меня вспотела от внезапного

шума, а точнее от испуга им вызванного, палец

соскользнул на гашетку и... вылетела птичка. Грохот

раздался такой, будто пальнули из пушки. Белая

слепящая ракета ударилась о ближнюю скалу и

рикошетом вернулась к нам с боцманом, слава Богу,

не попав ни в одну из целей. Затем, началась какая-

то буйная огненная феерия с каскадами сверкающих

искр и прочими фейерверками.

130

Поскольку это огненное шоу мы с боцманом не

заказывали и платить за него уж точно не

собирались, то не сговариваясь рванули к выходу

под ободряющий мат Устиныча. Когда, словно

морские черти из чёрного жерла пещеры, мы

выскочили на поверхность, мой седоусый приятель,

едва отдышавшись, произнёс сакраментальное:

- "Да Вальдамир, ты хоть и не боцман, но шутки у

тебя боцманские."

- "Что это б-было?" - дрожащим голосом

осведомился я.

- "Привидение - дикое, но симпатишное - вспомнил

Устиныч мультик про Карлсона. - "Скорее всего, это

была игра звука в замкнутом пространстве. В таком

месте даже мышь может наделать шума не меньше

слона. Cлушай, Вальдамир, а ведь у тебя просто

какой то талант притягивать к себе всякие события,

как у твоего тёзки Паганеля, тот тоже был магнитом

для всяких, понимаешь, происшествий. Мы с тобой

знакомы всего ничего - пару месяцев, а

приключений вокруг тебя и нас соответственно, как

в романе Жюль Верна, понимаешь. Вот мы с тобой в

этой скале меньше пары часов просидели, а успели

и привидение подземное приманить и фейерверком

полюбоваться и всё твоими молитвами.

Ладно, давай посидим снаружи, солнышко

северное худо-бедно, а греет. Если не в тени, то

почитай градусов 15-18 будет. А знаешь ведь там, на

ледяном панцире гренландском даже загорать в

полярный день можно и загар такой бронзовый,

получше чем в Ялте или на Канарах. Мы, как на

ледяное это плато с волнами снега застывшего на

131

вездеходе то выскочили, так я, скажу тебе, просто

ослеп от белизны, да ещё кристаллы ледяные на

солнце сверкают так, что глазам больно. Есть такая

штука - снежная болезнь, когда роговица получает

солнечный ожог от отраженных лучей Солнца на

снежных полях. Миник конечно это знал и очки

тёмные для меня припас, а сами то местные к

такому делу привычные, почитай веками

тренировались. Как у калааллит говорят, охотник-

инук - настоящий человек.

Тут включает он рацию коротковолновую и

вызывает кого-то. Ты, Рони-ааккияк, говорит он мне,

разомнись пока минут десять, пока мой брат-инук

не подъедет. Вышел я из вездехода, поразмяться и

вправду стоило, растрясло меня порядком с

непривычки. Прохаживаюсь, жду когда послышится

шум двигателя того на чём это брат Миника

подъехать должен. И тут на тебе - тишина полная и в

этой тишине появляется на вершине ближайшего

ледяного бархана какие-то косматые тени, затем

доносится возглас, на высокой такой ноте, почти

визг - Унаие!!! Юк! Юк! Юк!

Тени эти превращаются в запряжённую веером

собачью упряжку и летят вниз по снежному насту,

следом взлетают над вершиной бархана длинные

нарты, красиво приземляются и вся эта

гренландская экзотика натурально прёт на меня со

скоростью выше собачьего визга. Признаться

честно, струхнул я малость от неожиданности, да и

дежавю какое то. У них, что в Гренландии, такое

своеобразное чувство юмора - живых людей

наездом пугать?

132

То понимаешь родным "Москвичём" давят, то

экзотикой - упряжкой этой собачьей. И что потом на

моей могилке напишут:

- "Здесь покоится боцман Друзь, героически

погибший под местными собачками." Ну братец

этот на нартах в двух метрах от меня

притормаживает своих гренландских хаски-

киммеков, а нарты по инерции вылетают вперёд и

разворачиваясь кормой останавливаются прямо

возле носков моих унт. Семейное это у них с

Миником, что ли?

Потёрлись братья-ааккияки носами. Миник

родственника представил, Нанок его звали –

медведь, значит, везёт мне на медведей. Парень и

вправду крупный для эскимоса, гренландца то есть,

широкий такой, коренастый и одет уже совсем по

местному в собачьих унтах, в штанах из тюленьей

шкуры и в парке из волчьего меха с капюшоном.

Инуит этот - Нанок на иностранных языках не

говорил, разве-что по датски, а я к тому времени

ужу десятка три слов на их языке освоил, пока в

пути были с Миником. Я на лайку показываю и

говорю - киммек, собака значит, а Нанок этот

смеётся-заливается, ну как дите малое. Ну как же

носатый да усатый великан-чужак на человеческом-

калааллит языке говорить пытается. Ну, это как если

бы тюлень у старика-эскимоса трубку покурить

попросил. А я люблю, когда дети смеются, искренне

так, светло, ну как Нанок этот. Тогда я и выдал

простенькую конструкцию из трех слов:

- " Киммек ааккияк инук ", что-то вроде: Собака

друг человека." Нанок тут прямо в полное

133

восхищение пришёл, подбежал к Минеку, лопочет

что-то по своему, по калааллитски. Минек

улыбается, переводит

- Нанок, мол, говорит - ты талантливый человек,

поэт. Так песни слагать только наш дед Иннек умел,

а ты всего несколько слов знаешь, а уже песню

сложил: "Киммек ааккияк инук", красиво, однако. Я

улыбнулся и говорю, то ли ещё будет братья-инуки,

друзья-человеки.

- "Устиныч, подъём! Паганель, не спи -

замёрзнешь!" - тогда это была ещё свежая шутка. К

нам на верхотуру скального навеса вскарабкался

Рома - один из тройки моряков-скалолазов, двумя

часами ранее покоривших грозные отвесные уступы

Медвежьего крыла. К его широкому брезентовому

поясу была прикреплена верхняя часть

бросательного конца с небольшим грузилом-

набалдашником для удобства и прицельной

точности в полёте при швартовных операциях.

- " А чего снизу не подали то? " - поинтересовался

Устиныч. Подали бы, мы бы приняли.

- " Так с тобой же Паганель, заёрничал Рома. Вот он

грузилом в лоб бросательный бы и принял, при его

талантах да ловкости, к бабке не ходи... Да ладно

Паганюха, не журись, шутка. Там внизу по любому

дура железная - прожектор в центнер не меньше

весом, мы его ветошью и брезентом обмотали,

чтобы не помять, хоть стекло под колпаком решётки

железной, а поднимать надо осторожно, медленно -

вещь хрупкая, как пианино. Вот втроём и потащим

потихоньку."

134

-"Ты поучи жену щи варить, грузчик из

мебельного" - проворчал боцман. По скалам

прыгаешь ловко, что твой архар гималайский, а во

всём остальном ты для меня салабон, не лучше

Паганеля, ущучил, солдат вчерашний? Вирай

давай!"

Поставив, таким образом, чересчур самонадеянного

матроса на место Устиныч принялся помогать нам, с

притихшим Романом поднимать тяжелый, даром,

что малый прожектор, который часом ранее был по

распоряжению капитана временно демонтирован с

верхнего мостика. Всё-таки, что не говори, а боцман

наш был одарён не только интеллектуально, но и

физически. Я всегда завидовал силачам, думалось,

насколько же им легче и приятнее жить, поскольку

сам, увы талантами и в этой сфере природой

наделён не был.

Уже минут через двадцать многострадальный

прожектор, а заодно и стопятидесяти метровый

силовой кабель электропитания были подняты и

подтащены к пещере и всё это по большей части

усилиями самого боцмана, который разогревшись в

работе, демонстрировал, что называется бычью

силу. Посильно помогал ему Роман, тоже парень не

хилый. Я же к концу действа вымотался настолько,

что дышал как паровоз под парами и старался не

дуть на свежеприобретённые на ладонях мозоли.

Ещё через час добрая треть экипажа, включая

капитана, старшину Семёна и активную группу

поддержки деловито сновала в акватории пещеры.

Прожектор был внесён внутрь и установлен на

станину у края пропасти, для страховки его

135

закрепили тросами за вбитые в скалу скобы.

Капитан Владлен Георгиевич, торжественно, словно

директор Цирка открывающий новый

умопомрачительный аттракцион, торжественно

взмахнул рукой и прокричал наружу из пещеры:

- "Врубай!"- Слегка засветились и стали всё мощнее

разгораться нити накаливания галогенной лампы

мощного морского прожектора, способного пробить

своим лучом мглу и туман в открытом море.

Расчёт опытного моряка Владлена оказался верен,

тьма вокруг сгинула, испугавшись принесённого

людьми в пещеру маленького Солнца. Мы

находились, как бы, в горловине гигантского

скального колодца, расширяющегося вниз

наподобие бутылочного горлышка. В метрах сорока

ниже антрацитно поблёскивала гладкая поверхность

морской воды. Это был гигантский островной грот,

внешне по странной и ироничной прихоти природы

весьма напоминавший грот из довоенного детского

фильма "Таинственный остров. Что поделать,

видимо, число сюжетов ограничено не только в

литературе, но и в жизни...

Рома с помощью старшины Семёна закрепил на

нескольких вбитых в скальную стену пещеры

креплениях страховочный трос и начал осторожный

спуск в горловину уже освещённого колодца. Он

медленно спускался по обнаруженной ранее красной

от ржавчины железной лестнице из скоб,

прощупывая прочность очередной скобы ступнёй,

прежде чем перенести на неё всю тяжесть тела.

- "Принимай подмогу!" - к краю горловины

подошёл боцман с двумя матросами. Они успели

136

притащить снизу два скреплённых между собой

пятнадцати метровых штормтрапа изготовленных из

прочной манильской пеньки. Устиныч с

помощниками прочно закрепили один конец на

камнях, освободив несколько метров, а связанную

колесом бухту 30-ти метровой морской верёвочной

лестницы медленно опустили вниз к Роману. Тот

одним движением руки распустил морской узел и

освобождённые метры пеньки и деревянных

перекладин с гулким шорохом полетели вниз, не

достигнув метров пяти до скального дна морского

грота. До воды было ещё метров 7 сухого

пространства.

-"Смотри-ка, пригодились, таки, мои

штормтрапы… на скалах" - Не без самодовольства

изрёк боцман.

1. киммек – собака (гренл.)

глава 17 "Туннели"

Дорога к подземному гроту была открыта и

обустроена, что называется быстро и качественно.

Капитан от избытка чувств даже ударился в

квазипатриотическую риторику:

- "Ведь можем мы, русские, когда хотим. Вот бы нам

бы так обустроить Россию - раз и в дамки, так нет

же, всё мешает что-то, как тому танцору. Может нам

всем на острова, какие податься необитаемые?"

137

Между тем время не ждало и разведгруппа из

шести человек во главе с капитаном, спустилась на

дно подземного скалистого грота. Как можно было

догадаться, кроме тройки матросов-скалолазов во

главе с Семёном, к разведчикам примкнул боцман и

конечно ваш покорный слуга, в качестве его

постоянного спутника. Прогнать меня никто не

пытался. Наверно я уже воспринимался, как

неотъемлемый боцманский атрибут. Ну, например,

как юный говорящий попугай по кличке Паганель

восседающий на плече старого морехода.

А посмотреть внизу было на что. Свет прожектора

отражался от чёрного зеркала воды и рассеиваясь в

окружающем полутёмном подземелье, открывал

почти инопланетный пейзаж. Сине-голубые блики,

отражаясь от легкой водяной ряби, таинственно

плясали на скалах, создавая какую-то нереальную,

сказочную атмосферу. Меня посетили два, казалось-

бы взаимоисключающих чувства. Первое, что всё

это происходит со мной в каком-то причудливом,

фантастическом сне и второе, знакомое многим

"Дежавю" - "уже виденное", как будто смотришь

смутно знакомый, виденный давным-давно старый-

престарый фильм.

От сплошной каменной стены до кромки воды

было от пяти до десяти метров почти ровного,

покрытого скальным щебнем сухого пространства.

Мы медленно, подсвечивая себе дорогу

аккумуляторным фонарём, двигались, почти

вплотную прижимаясь к скалам.

Подземный морской залив, судя по всему, имел

форму близкую к горизонтальной восьмёрке - знак

138

бесконечности. Тот залив, который открылся нам

первым, имел овальную форму и в самом широком

месте достигал метров двухсот. Пройдя около

километра, мы обнаружили сужение водного

пространства в виде перемычки до десяти,

пятнадцати метров шириной. Скалистые стены в

этом месте так-же сужались с обоих сторон и

опускались вниз, смыкаясь и образуя своеобразный

коридор-тоннель. Над тоннелем, судя по всему было

пустое пространство, так-как миновав этот коридор,

мы не оказались в полной тьме. Часть света

прожектора достигало и сюда.

Мы вошли в новый грот, который как минимум был

вдвое больше нашего прежнего знакомца. Сухое

пространство у воды было уже не 5-7 метров, как

раньше, а напоминало небольшое футбольное поле.

К тому же оно явно было зачищено от битого камня

и щебня и это не могли сделать нерпы или полярные

медведи - это было делом рук человеческих. Выйдя

на это ровное каменное плато, мы принялись

осматриваться.

Я как всегда первым нашёл себе приключение на

свою паганельскую задницу, вернее коленку.

Зацепившись в полумраке обо что-то, похожее на

капкан или ловушку, я полетел вперёд, пребольно

ударившись коленом при не очень удачном и совсем

не мягком приземлении. В метрах двух от кромки

воды была вделана в каменный пол массивная,

полуметровая железная скоба, об эту скобу я и

споткнулся. Метров через 5-7 ровно, как по линии

139

мы нашли ещё одну скобу и ещё. Всего мы

насчитали десяток таких скоб.

- "Не иначе скобы эти причальные" - задумчиво

проговорил капитан. - "А причалить в этом тихом

местечке могла только подлодка, маман её в клюз.

Давайте парни осмотримся ещё раз, должно быть

что-то ещё. Только не спешите, а не то расшибётесь

мне тут, как молодой давеча." Через четверть часа

поисков из темноты раздался радостный голос

Устиныча:

- "Оба на, Георгич - кажись есть контакт, давайте

братва с фонарём сюда." Все поспешили на голос

боцмана.

Нам открылась живописная картина, как любил

выразиться капитан. В каменной стене, едва

видимый в полумраке, а сейчас хорошо освещенный

переносным фонарём зиял большой, в полтора

человеческих роста в высоту и метра три в ширину

вход в тёмный, похоже, рукотворный тоннель с

аккуратным овальным сводом. В него мы, было, и

поспешили войти, но Владлен Георгиевич

остановил нас:

- "Погодите ребята, похоже схорон этот ещё во

время войны немцы обустроили, а от них подлецов-

фашистов, всякой пакости надо ожидать. Я мальцом

был, когда дружок мой Колька на мине-лягушке в

заброшенном немецком блиндаже подорвался.

Правой ноги до колена, как и не было, добро мимо

наш офицер на Виллисе проезжал, так до госпиталя

доставил, выжил пацан. Я к чему? Прогуляюсь-ка я

в гордом одиночестве по коридорчику этому. Всей

компанией рисковать, нужды нет. А ты малой,

140

вообще внутрь не суйся, запрещаю." Капитан

повернулся ко мне: "А то ты со своим везением и

ловкостью..." - и он махнул на меня рукой. Никто из

присутствующих не решился возразить командиру.

Владлен вооружился аккумуляторником и

выставив вперёд седую бороду, словно сканируя ею

тёмное, опасное пространство направился во мглу

туннеля. Вся группа, оставшаяся снаружи несколько

минут напряжённо молчала, пока усиленный

сводами туннеля изнутри не раздался голос

капитана:

- "Да тут рельсы, братцы."

- "Если там рельсы нашлись, то и здесь должны

быть" - заявил Семён и опустившись на колени у

входа в тоннель принялся разгребать мелкий

щебень. - "Ну, точно." - Семён поднял голову и

указал на тускло блеснувшую в полутьме

металлическую полосу. Мы все вместе продолжили

изыскания. От туннеля к воде вела узкая колея

рельсов. Узкоколейка заканчивалась в полуметре от

причального среза у воды своеобразным тупичком

из уже знакомых полуметровых скоб у каждой

рельсы.

Не прошло и получаса, как из глубины тоннеля

послышалось всё нарастающее жужжание и

ритмичное постукивание и вскоре на выходе, что

называется, нарисовался наш незабвенный мастер,

торжественно восседающий верхом на каком то

колёсном чуде, напоминающим мотодрезину,

впрочем вонь от выхлопных газов, не оставляла

сомнений - это была именно она. Судя по всему

тайные туннели острова Медвежий были полны

141

сюрпризов и обещали новые неожиданные

открытия.

- "Графа Монте-Кристо из меня не вышло,

пришлось

переквалифицироваться

дризиноводители." Владлен Георгиевич кряхтя и

посмеиваясь, спустился со ступени высокой

мотодрезины. Это было довольно массивное

сооружение из шести железных колёс, рессор, двух

трёхместных скамеек-сидений и вместительной,

длиной метра в четыре грузовой платформы-

прицепа с деревянным просмоленным дном и

деревянными же откидными бортами, обитыми для

чего-то по краям чёрной пористой резиной. В этом

необычном кузове находился какой-то груз,

несколько довольно объёмистых ящиков и нечто под

ними,

укрытое

серым

асбестовым

противопожарным покрывалом.

- "На ящиках-то что-то по-немецки написано "-

заметил боцман Устиныч, перегнувшись через борт

кузова и подсвечивая себе фонарём.

- "И.Г.Фарбениндустри" - прочёл он, стерев с

деревянного ящика слой сырого песка.

- "Это случаем не тот Фарбен, который в лагеря

смерти нацистские смертельную отраву, газ Циклон

Б поставлял?" - осведомился старшина

Семён,осторожно опуская деревянный бортик

кузова.

- "Он самый!" подтвердили в унисон боцман и

капитан Владлен.

142

- "Как бы нам самим не отравиться? " озаботился

Рома, всё же поднимаясь в кузов следом за Семёном.

- "Да где наша не пропадала?!" - присоединяясь к

товарищам, махнул рукой Борис, напарник Романа

по покорению скал Медвежьего крыла. Быcтро

орудуя коротким металлическим альпенштоком,

Семён вскрыл один из ящиков. В нём находились

чёрные эбонитовые коробки, длинной в метр,

шириной около полуметра и такой же высотой. К

каждой был прикреплён металлический рычажок-

ключ на цепочке, помещавшийся на одном из торцов

в специальной нише, снабженной перемычкой-

удерживателем. Тут же на торцах таким же образом

помещались массивные ручки, видимо для переноса

этих тяжёлых на вид бандур.

- "Никак мина?" - озабоченно поскрёб бороду

капитан.

- "Вряд ли." - отозвался боцман Устиныч. С чего бы

химическому концерну мины производить, не их

профиль. Ищите инструкцию, у фрицев всё всегда

по инструкции, без неё и немец не немец."

- "И то дело."- поддержал боцмана Владлен.

Моряки, более тщательно осмотрев эбонитовую

коробку и правда нашли на боковине довольно

длинный, убористый, выполненный выпуклыми

буквами текст на немецком языке.

- "Вот немчура, хитроумный народ! Были бы все их

изобретения полезными для людей, цены бы им не

было." - Не без восхищения заявил боцман через

минуту, после начала изучения инструкции. - "Перед

нами аварийная химическая батарея-грелка.

143

Включается поворотом ключа по часовой стрелке до

щелчка. Ключ вставляется в скважину на торце

батареи. Таким образом, вскрывается колба с

катализатором и начинается медленная химическая

реакция с постепенным выделением тепла.

Через 24 часа при необходимости производится ещё

один поворот ключа для подключения следующей

секции батареи и ещё через 24 часа есть

возможность подключить последнюю третью

секцию. Однако, ОЧЕНЬ ВАЖНО! - каждые 7-8

часов происходит наполнение специального

газосжимающего резервуара ядовитым, угарным

газом. В этом случае загорается красная сигнальная

лампочка под текстом-инструкцией, но даже если

этого не произошло совершенно необходимо

исполнить следующее:

- "Отсоедините крышку-поддон батареи. Вы найдёте

3 метра тонкой резиновой трубки. Выбросите

свободный конец с переходником наружу, лучше в

воду. На субмаринах имеется специальный

ниппельный штуцер газосброса в каждом отсеке.

Поворотом против часовой стрелки того же ключа-

рычага, что используется для переключения секций

батареи, в скважине у края поддона, открывается

стравливание угарного газа в течение 2-3 минут. По

прекращению характерного шипения тем же ключом

закрывается газоёмкость. При невыполнении этих

условий батарея НЕ готова к работе.

Батарея способна 72 часа поддерживать комнатную

температуру в 21-23 градус по Цельсию в

небольшом закрытом пространстве, например в

корабельной каюте, спасательном плоту, палатке и т.

144

п. Также 15-17 градусов в небольшом отсеке,

например субмарины в аварийных обстоятельствах."

- Пишут умники, что это, мол, оптимальная рабочая

температура. "Предупреждение: "ОПАСНО!

Категорически воспрещается производить более

одного поворота ключа в сутки, так как это

произведёт расплавление кожуха батареи и опасный

выход в атмосферу ядовитых паров, производимых

химической реакцией в замкнутом пространстве."

- "Да ты нам целую повесть прочёл" - заметил

Семён.- "Как только это там всё уместилось? "

- "Издержки перевода на русский, пояснил боцман.

На немецком техническом, а тем паче английском,

это излагается гораздо компактнее, чем на нашем

могучем..."

- "А что, тогда разве уже спасательные плоты были?

" - поинтересовался Боря.

- "Спасательный плот изобрела в 1882 году Мария

Беасели"- не удержался я от соблазна блеснуть

эрудицией.

- "Да ладно, не верю, что баба, не трави..."- не

поверил Борис.

- "Почему нет, поддержал меня Семён. Между

прочим, сигнальные ракеты изобретение

американки Марты Костон вдовы моряка, правда

она развила идею мужа."

- "А перископ для подлодок сконструировала Сара

Мэтер в 1845 году"- вошёл я во вкус.

- "То правда, могут бабы, когда хотят… В смысле

интеллекта, я извиняюсь." - отозвался Устиныч. -

"Астролябию, предшественницу секстана тоже

145

женщина придумала, аж в 370 году до нашей эры,

Гипатией Александрийской её звали, умнейший был

человек, даром что баба."

Капитан Дураченко при этих словах боцмана

раздраженно замотал своей седой бородой:

- "А моя теща изобрела мистический способ

находить заначку, причём в самых немыслимых

местах. Сначала тестю покойному дыхнуть не

давала, а потом с дочкой своей за меня взялась

-стерва... Хорош трындеть, эрудиты. Надо стоящие

вещдоки искать, изобретения посовременнее этого

музея второй мировой."

Последний пассаж капитана о "стоящих вещдоках"

меня озадачил. И не только меня, Боря и Рома то же

посмотрели на Владлена вопросительными

взглядами. Заговорил боцман:

- "Георгич, а может, нет современных то, ну улик

этих, что мы ищем? Может норвежец этот-майор

рыжий разводит нас в тёмную, может он собака в

свой преферанс играет? И что-то мутно как-то с

этой субмариной-наутилусом, которая под нами

прошлась. То ли зашла в эту шхеру - грот тайный?

То ли вышла? То ли так - мимо проходила? "

- "И зашла, Устиныч и вышла и судя по этой

ленточке не впервой."- Кэп достал из кармана

куртки какой-то шуршащий, скомканный пучок лент

- белый и искрящийся, как новогодняя мишура. -"

Как думаешь боцман, это изобретение то-же дело

рук твоих мозговитых учёных немцев из сороковых

годов?"

146

Боцман со старшиной Семёном принялись

разворачивать и распутывать ленту, чтобы

рассмотреть её поподробнее. Лента, шириной в

сантиметров 15, была изготовлена из какого-то ещё

не виданного в Союзе синтетического материала,

похоже на основе полиэстеров, поскольку порвать её

было легче, надрезав чем-нибудь острым. В

противном случае она тянулась в руках, словно

кусок целлофана. Лента была окаймлена белыми

светоотрожательными полосками, которые кроме

этого, ещё и довольно интенсивно светились в

темноте. Но самое интересное, что через каждые

полметра по ленте шла надпись крупными и так же

фосфоресцирующими буквами:

- "Dangerous! Don't cross!" - Между надписями

красовался красноречивый рисуночек - всеобщий

знакомец, череп со скрещёнными костями. Тут, как

говориться и без перевода всем всё ясно. Так в

бородатом анекдоте ответил один неудавшийся

перебежчик на советско-финской границе,

окликнутый собакой и её пограничным нарядом:

- "Гав, гав! Стой, кто идёт?!"

- "Ша, ребятки, я всё понял. Уже никто, никуда не

идёт..."

глава 18 "Боцман и коньяк"

Капитан, посовещавшись со своим мозговым

трестом - боцманом и старшиной Семёном, пришел

к заключению, что пока суд да дело неплохо было

бы задокументировать уже найденные в тоннеле

147

улики, а особенно эту пёструю ленту, явно

суперсовременную, да еще и с английским текстом.

Владлен так же распорядился взять с собой на судно

и одну из хитрых немецких химгрелок, как нечто

явно не ординарное, а вдруг пригодится как вещдок.

Кроме того решено было подзарядить наш и

принести к тоннелю все имеющиеся на судне

фонари-аккумуляторники для продолжения наших

археологических изысканий в этих " Копях царя

Соломона"

Грелка весила килограмм сорок, Боря и Рома

понесли её, взяв за встроенные в торцы ручки и при

этом почему-то не особо радовались. Мы с

боцманом по доброй традиции, чему я был весьма

рад, остались на вахте у туннеля в густом полумраке

и сырости морского грота. Причём выражение -

"остались на вахте" было, по-моему, не совсем

верным при данных обстоятельствах. Здесь подошло

бы больше - "встали на стрёме", поскольку наши

действия более походили на шалости Али Бабы,

взявшего по тихому на "гоп-стоп" пещеру Сорока

Разбойников.

Долго ли коротко ли, но остались мы с Устинычем

вдвоём. Сидели мы верхом на скамейке трофейной

дрезины, как боцман вдруг забеспокоился. Не зря

боцманов на флоте обижают в недобрые моменты

кулаками, куркулями, каптёрщиками и завхозами.

Последнее особенно верно, поскольку хороший

боцман, он же и крепкий хозяин корабельного двора,

запасливый и прижимистый. - "Сдаётся мне

Вальдамир, что Владлен не всё в этой коробочке

подчистил."

148

Тихо мурлыча:

-"Эх, полным полна моя коробочка..." - и

одновременно хищно принюхиваясь большим

породистым носом, боцман, словно живой циркуль,

одним шагом переместился с дрезины в её

деревянный кузов. Он достал из широких ножен

своего блеснувшего мощным лезвием "Медведя",

сильным толчком отодвинул здоровенный ящик с

химбатареями и одним движением вспорол

устилавшую пол кузова плотную парусину.

- "Ну-ка, ну-ка" - пробормотал Устиныч и вытащил

из образовавшейся дыры на свет, а вернее в

полумрак божий небольшой очень похожий на

посылочный фанерный ящик. Затем так же, лишь

слегка развернувшись, одним шагом вернулся на

скамейку дрезины и поместив ящик на колени

принялся вскрывать его ножом. Крышка полетела

вниз и открылся слой пергаментной вощёной бумаги

под которой лежала большая, яркая, явно

рождественская открытка. На открытке красовались,

белокурые арийские девочки-ангелочки в коротких

шубках. Девочки сладко улыбались и звонили

поднятыми

над

светлыми

головками

рождественскими колокольчиками. На обороте

готическим

шрифтом

был

напечатан

поздравительный текст на фоне имперского орла со

свастикой в когтистых лапах.

Под открыткой лежала деревянная плоская коробка,

когда мы вскрыли её, на нас пахнуло томным

запахом сигарного табака.

- "Кубинские, ручной работы, на бёдрах мулаток

скатанные" - уважительно произнёс Устиныч. Рядом

149

с сигарами, в специальной нише находились:

миниатюрный прибор для срезания кончиков сигар

и изящная золотистая зажигалка, всё с тем же

имперским орлом. Зажигалка была бензиновой,

заправленной и вполне рабочей. Впрочем,

кубинские сигары меня не потрясли. Все вино-

водочно-табачные отделы советских магазинов в те

годы были заполнены этим роскошным товаром:

Белинда, Ромео и Джульета, Гавана-Гранде.

Правда, в Союзе ценителей этого сигарного

великолепия было немного. Все знатоки и любители

кубинских сигар ручной работы остались в

отгородившихся экономической блокадой от острова

Свободы, Соединённых Штатах. В дефиците были

обычные сигареты с фильтром, разумеется, не

вьетнамские со вкусом подгоревшего риса или те же

кубинские из ароматного, но крепчайшего сигарного

табака, а хотя бы болгарские, пригодные для

курения.

Под коробкой сигар в картонных ячейках

покоились шесть аристократически упакованных в

соломку стеклянных, пузатеньких бутылок. О, это

был мини-музей объединённый общим названием:

"Французский Коньяк". Устиныч бережно, по одной,

доставал бутылки и подсвечивая трофейной

зажигалкой, вслух читал каждую этикетку, вернее

аккуратно приклеенную к каждой бутылке

аннотацию на немецком.

150

-"Вальдамир"- торжественным тоном декламировал

боцман - "Позволь тебе представить, благородный

Шабасс производства 1925 года. Этот Коньячный

дом был основан в 1818 г. Жаном Батистом

Шабассом из городка Сен-Жан-д'Анджели.

Далее. К вашему вниманию мягчайший Мартель -

его символ ласточка, открывшая солнечную долину

для виноградника в провинции Коньяк.

Прошу любить и жаловать - старейший из коньяков

от коньячного дома Фрапэн известного с XIII века.

Курвуазье - любимый коньяк Напалеона III. Хеннеси

- был обожаем королём Луи XVI и угоден русским

императорам.

И наконец, красавчик Реми Мартин. По своему

мягкому шарму рекомендован к амурным

свиданиям. "

В продолжени всего этого торжественного

монолога я чувствовал себя словно Алиса в Стране

чудес, которую на званом обеде у королевы знакомят

с пудингом.

Вдоволь налюбовавшись благородными трофеями

победоносного вермахта - плодами разгрома

Франции в мае-июне 1940 года, Бронислав Устиныч

изрёк:

-"Сей королевский напиток заслуживает старинного

хрусталя, однако в отсутствие графини граф, по

слухам, музицировал для горничных. Да не сочтут

меня духи этого места презренным плебеем." - По

окончании этой витиеватой тирады боцман, жестом

поручика Ржевского ловко откупорил бутылку

Курвуазье. Вначале был сбит сургуч, а затем одним

151

ударом ладони о дно выбита на две трети пробка из

горлышка. После этого мощного действа наш

морской гусар достал свою объёмистую титановую

флягу - подарок приятеля, трудившегося недалеко от

Мурманска на судоремонтной верфи Северного

флота. Подпольное производство фляжек, штопоров

для вина, а так же других сувениров из

стратегического титана на оборонных объектах

ВМФ происходило в массовом порядке.

Откупорив коньяк, Устиныч перелил большую часть

благородного напитка во флягу. Во влажном

солёном воздухе морского грота разлился дивный

изысканный аромат прекрасной Франции.

Последнее обстоятельство видимо, каким-то

образом усовестило нашего героя и боцман

намеревавшийся было глотнуть коньяк из горла,

словно портвейн в подъезде, крякнув, произнёс:

- " Нет, не гоже, так-то. Погоди- ка, Паганюха" - и

стал копаться в ящике с коньяком.

"Ну!"- торжествующе воскликнул он через минуту.

- "Сюрпризы не иссякают! Я же фрицев изучил, как

поп писание. Думаю, быть не может, чтобы такой

богатый подарок, да не укомплектован на все сто.

Гляди. И он, жестом фокусника, развернув ладонь,

показал стопку из шести, вставленных друг в друга

50-граммовых стаканчиков, изготовленных из

какого-то серебристого металла, похожего на

алюминий. Усатый сноровисто наполнил из бутылки

две коньячных стопки.

- "Давай-ка, малой. Не пьянства ради, а пользы для.

Как говорят студенты-медики, употребляя в сырую

погоду: "Чтоб носоглотка за нас не краснела."

152

Залпом не пей, не водка. Оцени букет. Ты таких

королевских нектаров не пил и вряд ли когда ещё

выпьешь." - произнес он скороговоркой и залпом,

игнорируя собственное ценное указание, выпил. Я

последовал его примеру, коньяк был крепок и

великолепно ароматен. В озябшем желудке

поселилось приятное тепло и неторопливо стало

растекаться по всему телу. Я взял в руки почти

пустую бутылку и взглянул на год выпуска -1925.

- "Так что, этому Курвуазье на сегодняшний день

55 лет?" - осведомился я у своего всезнающего

приятеля.

- "Ни разу не правда" - ответствовал бывалый

Устиныч. Смотри, Паганюха. Тут написано -

произведён в 1925, разлит в 1940, значит возраст его

15 лет и таким и останется, поскольку коньяк

стареет – выдерживается, только в дубовой бочке,а

будучи разлит по бутылкам он лишь хранится

десятки лет, может больше. Если бы при выдержке

или изготовлении произошло малейшее нарушение

рецептуры, то коньяк этот мог выйти в уксус

-прокиснуть лет через 15 после разлития, согласно

возрасту. Вот такая алхимия. И ещё, смотри фокус."

Боцман заткнул пробкой бутылку, перевернул её

вверх дном, включил зажигалку и занёс её за

бутылку, как бы просвечивая посудину. Остатки

элитного алкоголя собрались в центре донышка в

большую вязкую каплю, которая секунд пять

повисела, а затем тяжело плюхнулась вниз.

- "Если бы это было пойло, то оно простецки

растеклось бы по стенкам бутылки, но вот эта самая

капля говорит о правильности напитка. Или вот ещё

153

фокус-покус." Он прижал большой палец к стенке

бутылки, наклонил её так, чтобы остатки коньяка

закрыли контур пальца и подсветил всё это

зажигалкой. Отчетливо проступили сквозь стекло и

жидкость папиллярные завитки боцмановского

пальца. "И это то же признак породы" - пояснил наш

корабельный знаток всевозможных изысков.

Я взглянул на происходящее с некоторой

отстранённостью. Огонёк зажигалки подсвечивал

через тёмное стекло бутылки жидкий янтарь

благородного алкоголя. Цветные лёгкие блики в

полумраке мягко освещали грубоватое с крупными

чертами, колоритное лицо старого моряка. Оно в

этот момент было вдохновенно-живописным. Если

бы я был художником, то написал бы холст,

естественно маслом. Назвал бы я эту великую

картину просто и не витиевато - "Боцман и коньяк"

глава 19 "От фитиля к электростанции "

Остатков Курвуазье хватило ещё на пару неполных

стопок. Я хотел было отказаться в пользу старшего,

однако боцман пресёк мое поползновение, заявив,

что совместное распитие драгоценного нектара не

поездка в переполненном трамвае, где проявление

почтения к ветерану было бы более уместно.

Впрочем, надо отдать ему должное - прикасаться к

заветной титановой фляге с целью "продолжения

банкета" Устиныч тоже не собирался.

154

Несколько смущаясь, боцман осведомился:

- "Видишь ли, Вальдамир. Разумеется, как честный

советский моряк я должен был бы объявить о нашем

трофее начальству. Однако какую пользу это

принесёт и кому? Владлен в лучшем случае

воспользуется этими дарами фортуны сам и

поделится с друзьями. Скорее же всего, как бы

приобщит к своим хитрым вещественным

доказательствам, что бы, не будь дурак, как-то

порадовать уже своё начальство, закатись оно за

брашпиль. Скажи честно, ты получишь

удовольствие от того, что какой-то пузатый хрен

вылакает наш с тобой трофей с другими такими же

чиновными пупсами в ведомственной сауне с

голыми секретутками?" Я живо представил себе все

непотребства начальственного разврата и чуть не

задохнулся в праведном гневе. "Значит, вопросов

нет!" - констатировал Друзь.

С этими словами боцман легко подхватил под

мышку немаленький короб с "фрицевскими дарами"

и решительно направился с зажжённой зажигалкой в

темноту туннеля. Разумеется, я, как верный и слегка

поддатый друг человека, не виляя хвостом лишь по

причине отсутствия последнего, последовал за ним.

Звуки наших шагов гулко отдавались во мгле,

отражаясь от каменных сводов мрачного коридора,

ведущего в неизвестность. Я поймал себя на мысли,

что видимо даже небольшая доза французского

элитного алкоголя заставляет выражать мысли

литературными штампами а-ля Ги де Мопассан

плюс семейство Дюма в одном, пардон, флаконе.

155

Под ногами едва заметно поблёскивали

свежеопробованные капитаном Дураченко рельсы

узкоколейки. Впрочем, долго и далеко уйти нам не

удалось бы, поскольку зажигалка не факел.

Неожиданно справа что-то блеснуло, а скорее

сверкнуло белой короткой вспышкой. Устиныч

достал вощеную обёрточную бумагу из ящика и

соорудив из неё подобие фитиля, поджёг его

гаснущей уже зажигалкой. В сплошной скальной

стене тоннеля показался узкий не более метра в

ширину и едва ли полтора в высоту проход. Его

крест накрест заграждала уже знакомая нам

светоотражающая

лента-страшилка

предостерегающей надписью по-английски и

хищно-зелёными фосфоресцирующими в темноте

мило-улыбчивыми черепами.

Концы лент были обильно смазаны какой-то,

видимо клеящей субстанцией и таким образом

крепились к скальному камню.

- "Ещё одна пещерка и это то, что надо" -

пробормотал боцман и без церемоний полоснув

ножом по ленте, полез внутрь дыры, не забывая на

ходу философствовать: " Брать, что-либо без спросу

у современников, Вальдамир, пошлое и низкое

воровство, однако по прошествии минимум двух

поколений, эдак лет сорока-пятидесяти, даже

недостойное

джентльмена

мародёрство,

превращается в романтическое кладоискательство.

Хотя и тут не всё гладко. Насколько законны и

моральны, к примеру,… растудыть их в клюз" - тут

боцман неудачно задел головой выступающий

156

камень - "наши странные изыскания на территории

суверенной Норвегии?"

Устиныч, согнувшись изрядно по причине немалого

роста, придерживал одной рукой ящик, а другой

освещал дорогу слабеющим фитилём. Впрочем, он

приготовил их с десяток, положил в ящик и

использовал по необходимости. Неожиданно узкий

проход прервался и мы оказались в каком-то

помещении, во всяком случае, Устиныч смог

выпрямится во весь рост.

Боцман запалил очередной фитиль и мы увидели,

что находимся в небольшом зале, а скорее в

большой полукруглой комнате сплошь увитой

толстенными и потоньше чёрными, бардовыми и

грязно-белёсыми, скорее всего, электрическими

кабелями. У стен с осыпавшейся от сырости

штукатуркой стояли какие-то громоздкие агрегаты

не слишком современного вида, которые

посредством более тонких кабелей, словно

крашеные серые металлические пауки сигнальными

паутинками были соединены с основной паутиной

из толстых как тросы, по преимуществу чёрных

нитей.

- "Все страньше и страньше! - воскликнула Алиса" -

не удержался я от цитаты из любимой книги

детства.

- "Да уж. "Всё смешалось в доме Обломских" -

ответил боцман цитатой из другого классика, как

мне показалось, несколько исказив Льва

Николаевича. - "Ваша, юнга, паганельская хренова

удача, нас не покидает. Шли по-тихому зашхерить

хабар, а набрели на электростанцию"

157

- "А это электростанция?" - засомневался я.

- "Нет, это одесский подпольный цех по пошиву

французских бюстгальтеров" - съязвил старый.

Он запалил новый фитиль и уже стоял у самого

большого агрегата с обширной панелью,

напоминающую обилием тумблеров переключения,

кнопок, индикаторных ламп, рычажков и прочих

хреновин штурманскую панель управления на

капитанском мостике. Всё это техническое старьё в

изобилии сопровождалось пояснительными

надписями по-немецки. Боцман с минуту

вчитывался в длиннющие немецкие слова, шевеля

от усердия правым более пышным, чем его левый

собрат усом. Он крякнул и со словами:

- "Эх, небось, давно уж сдохло всё" - решительно

повернул вправо большой чёрный тумблер в центре

панели.

"Небось" не сдохло. Раздалось тихое гудение и над

нами, наверху метрах в двух с половиной, медленно

накаляясь, стала разгораться спираль большой

грушевидной лампы под абажуром из белого

металла в виде конуса.

"От фитиля к электростанции! " - покачав головой с

мечтательно-задумчивой интонацией в голосе,

произнёс Устиныч. Да, видимо страсть к

литературным изыскам была у старого в крови.

Например, это изречение с успехом украсило бы

фронтальный транспарант первомайской колонны

ветеранов-электриков.

Устиныч поднял с пола и с интересом принялся

изучать изрядно полинявший плотный лист бумаги

158

со слегка размытым текстом. На небольшом

фанерном листе когда-то был прикреплен кусок

ватмана с текстом, помещён под стекло и повешен

на стену. Штукатурка от времени осыпалась,

фанерка упала на пол, и стекло разбилось, но текст

на ватмане почти сохранился. Вдруг мы

почувствовали лёгкое сотрясение земли под ногами,

как будто неподалёку прошёл поезд или заработал

какой-то электро-агрегат.

- "Это электроподстанция" - пояснил боцман уже

более человеческим тоном. - "Ты когда-нибудь

слышал про Кислогубскую ПЭС - единственную

приливную электростанцию в Союзе?"

Я ответил, что даже бывал там со школьной

экскурсии лет пять назад. Это сравнительно

недалеко от Мурманска в поселке Ура-Губа.

Учительница рассказывала, что построили её, как

экспериментальную в 1968 году. Заливчик Кислая

губа место узкое, да и сама электростанция

производит скромное впечатление, просто высота

прилива здесь доходит до пяти метров.

Вырабатываемой же электроэнергии хватало самой

электростанции и поселку на сотню жителей.

- "Это потому дети," - пояснил проходящий мимо

экскурсии тощий пожилой человек в синем халате -

"что на станции в работе только один небольшой

ротор, произведённый во Франции. Видите, рядом с

ним пустует большое место. Это мы уже много лет

ждём наш отечественный ротор, побольше и

посильнее старого." Человек нервно мотнул седой

159

эйнштейновской шевелюрой и заложив руки за

спину, быстро зашагал прочь.

- "Так вот, Паганюха. Считай, что у тебя через пять

лет, понимаешь, продолжение той вашей школьной

экскурсии. Немцы где-то ещё до войны разведали

это место и даже успели его капитально обустроить

на будущее. С дальним, маман их об кнехт, можно

сказать перископным прицелом. И руководили этим

обустройством, видать люди незаурядные, можно

сказать талантливые.

Это же надо на таком отшибе, в таком, извиняюсь за

банальность, медвежьем углу умудрились ещё и

хотя и экспериментальную, но действующую

электростанцию собрать. Как я понял из описания

со схемой на ватмане для своих, посторонние тут,

понятно не шлялись. Где-то под скалой на выходе

из грота немцы установили маленькое, в метр

диаметром колесо-ротор, которое на приливе,

прилив здесь до шести метров, в половине шестого

вечера начинает вращаться и вырабатывать,

понимаешь,

энергию

для

небольшой

электростанции. В принципе её хватило бы на

небольшой посёлок на Медвежьем.

Однако загуляли мы с тобой, Вальдамир,

всполошился вдруг Устиныч. Заболтался я, Цицерон

мурмАнский, давай-ка двигать обратным курсом, а

посылочку мы таки зашхерим."

С этими словами боцман вошёл в узкий коридор

прохода и засунул ящик с коньяком в большую

расщелину в скале на высоте не меньше двух

метров, после чего прикрыл тайник несколькими

крупными камнями. Мы, как аккуратные

160

новоиспечённые хозяева уходя погасили свет на

подстанции и запалив предпоследний фитиль

направились к неправедно покинутому месту

несения вахты, где и оказались минут через семь.

Мама дорогая, нас ожидал, мягко говоря,

неприятный сюрпрайз, как выразился бы Гена

Эпельбаум. Дрезины на месте не было. На месте

пропажи стоял, вперив толстые кулаки в не худые

бока, наш дорогой и любимый капитан Владлен

Георгиевич. Чело его было зело красно и

добродушием не светилось, незабвенная борода

агрессивно стояла торчком. Мне что-то вдруг

поплохело и даже воспоминание о выпитом коньяке

не согрело душу. Владлен уставился почему-то на

меня пылающим взором и вдруг с необычайно

язвительным чувством продекламировал:

- " Мы с Бронислав Устинычем работали на дизеле.

Я мудак и он мудак - у нас дизель спи-дили!"

глава 20 "Боцман-хаскиводитель"

Я пребывал в душевном состоянии морской

каракатицы распластанной на промысловой палубе,

в немом бессилии ожидающей роковой встречи с

подошвой неизящного матросского сапога.

В то же время, мой старший товарищ по несчастью

повёл себя, мягко говоря, неординарно для подобной

ситуации. Боцман принял позу благородного

161

патриция на плебейском судилище и глядя в

пространство, куда-то то поверх головы

разъярённого начальника, гордо топорща свои почти

гусарские усы, ледяным тоном осведомился:

-"Какие ещё будут оскорбления?" Кто-нибудь

другой на месте Владлена опешил бы, от такой

наглости подчиненного, однако наш капитан

слишком хорошо знал своего приятеля-боцмана.

Если Устиныч вёл себя, таким образом, значит имел

к тому основания. Капитан подошёл к нему и глядя

волчьим манером исподлобья, мрачно приказал:

- " Говори !"

Они отошли к стоящему неподалёку Семёну и

Устиныч принялся что-то излагать, время от

времени тыча себе за спину, в направлении туннеля,

большим пальцем правой руки. До меня, как я не

пытался шевелить ушами от напряжения, как

говориться - долетали лишь обрывки фраз. Боцман

толковал, что-то про подстанцию и прилив, так же

мне удалось расслышать:

- "Сименс, агрегат… новый." Услышанная

обрывочная информация меня порядком задела.

Получалось, что мой обожаемый наставник

откровенен со мной не на все сто. Хотя,

поразмыслив немного, я пришёл к выводу, что это

нормально и несколько успокоился.

Закончив говорить, боцман подвёл капитана и

старшину к краю причала, до воды сейчас в шесть

тридцать вечера было рукой подать, хотя несколько

часов назад здесь зияла небольшая пропасть

162

глубиной метра четыре с лишним. Впрочем, это ни

для кого новостью не было. Кому, как не вахтенным

матросам у трапа была известна здешняя разница

между полной в пять тридцать вечера и малой водой

в пять утра. В первом случае сходни круто

поднимались вверх вместе с поднимающимся,

словно растущим над причалом судном, а во втором

почти падали вниз, когда судно будто погружалось,

и с причала была видна лишь часть надстройки и

мачты. В обоих случаях с трапом было немало

возни, приходилось перенайтовывать-перевязывать

крепёжные тросы и то удлинять, то укорачивать

двигающиеся как живые, сходни.

Затем вся компания, включая меня, направилась,

подсвечивая путь заряженым аккумуляторником, по

уже знакомому маршруту к вновь открытой

электроподстанции. Тяжелее всех в узком проходе к

найденной нами аппаратной, пришлось тучному

Владлену, однако прошло и это - мы оказались на

месте. Включив, уже известным манером

освещение, боцман указал на незамеченный мной в

первый визит агрегат, по размерам выглядящий

гораздо скромнее, чем окружающие его громоздкие,

словно старинные шкафы, сооружения. На дверце

синей краской было отштамповано название фирмы

производителя - Siemens. Открыв его, мы без

малейших колебаний опознали в нём нашего

современника.

Прозрачные плексигласовые кнопки с разноцветной

индикационной подсветкой, пёстрые, всех цветов

радуги пучки тонкой проволоки и миниатюрные

163

датчики с дрожащими стрелками не оставляли места

для иных толкований. Агрегат работал, издавая

уютный звук похожий на сонное сытое урчание

домашней кошки.

Капитан просто расцвёл при виде находки.

Повернувшись к Семёну, он радостно сказал:

- "Это то, что надо, Сёма, доставай камеру" – и в

сторону боцмана: "Бронислав, я в тебе не ошибся."

Старшина скинул осторожно заплечный ранец и

вынул оттуда на электрический свет божий два

коричневых футляра свиной кожи. Один большой и

другой поменьше. Это была гордость нашего деда -

старшего механика Ипполита Геннадьевича -

приобретённый в ГДР фотоаппарат Exa 1b со

встроенной вспышкой и сменными объективами.

Как не раз говаривал Устиныч по разным похожим

поводам:

- "На корабле у моряков, как в Греции. Всё есть.

Кликни посреди рейса, мол, нужна срочно фрачная

пара - Вопрос жизни и смерти. Поворчат, поищут и

найдут."

Ипполит Геннадьевич был страстным фотографом и

фотографировал всё, что считал заслуживающим

интереса. По этому поводу даже имел свежие

неприятности - был списан с нового траулера,

идущего в загранрейс. Как он рассказывал, к нему

прицепились люди из особого отдела за

фотографирование секретного объекта - только что

построенного в 1980 году в Швеции (!) по заказу

Советского Союза самого большого плавучего дока

в Европе ПД-50. Махина предназначалась

164

Северному флоту и в том числе для докования и

ремонта подводных атомных ракетоносцев и

тяжёлого авианесущего крейсера "Киев" - ныне

плавучий отель в Китае.

Док швартовали к месту постоянного назначения

ремонтной базы Северного флота – Рос-ково-1.

Злополучный для Ипполита траулер проходил

совсем рядом с огромным плавучим доком. С

верхатуры верхней боковой палубы дока показалась

вдруг весёлая, пьяная, рыжая физиономия,

сопровождающего махину инженера шведа.

Охальник узрел на проходящем траулере дородную

сорокалетнюю буфетчицу Галю, выпростал наружу

огромный разворот журнала "Playboy" с голой

грудастой моделью и едва не вываливаясь за борт

через леера вместе со своей полиграфической

подружкой, стал козлиным голосом верещать свои

шведские непотребства.

Наш патриотически настроенный, наивный Ипполит

решил запечатлеть импортного пахабника для

последующей публикации во Всесоюзном

Сатирическом Журнале "Крокодил" под рубрикой "

Их нравы". Но не тут то было. Бдительные друзья-

коллеги бедного Ипполита стукнули немедля

помполиту. На крупных судах это была должность

помощника капитана по политической части. Не без

издёвки помполитов ещё называли комиссарами. Тот

распорядился приостановить выход судна из

Кольского залива и через пару часов к борту,

стоящего на рейде траулера подошёл катер, оттуда

явились два молодца одинаковых с лица -

гомункулусы из "Конторы Глубокого Бурения".

165

Напрасно списаный с судна и доставленый для

беседы в Контору стармех доказывал, что на плёнке

нет ничего кроме пьяной шведской физиономии, ну

разве что при ней непотребная картинка с голой

девкой. Молодой симпатичный следователь заявил,

что "гражданин старший механик давно замечен

бдительными товарищами" - и что его -

"фотографирование разных объектов в

стратегическом городе-порте Мурманске и его

окрестностях при "Странных Обстоятельствах"

вызывает у них - "мягко говоря, смутные сомнения.

" Следователь принялся мягко, но настойчиво

уговаривать Ипполита признаться, что на одном из

заходов в загранпорт у него, якобы, - "были некие

контакты с некими людьми", которые и попросили

незадачливого советского моряка - "стать

внештатным

фотокорреспондентом

для

малоизвестного западноевропейского издательства и

потихоньку, без шума и пыли, собирать различную

интересную фото-информацию. В том числе о…

военных объектах. Как бы невинная работа

свободного художника для иллюстрированных

журналов. "

Ипполит понял, куда клонит ласковый следователь и

похолодел. Его мягко и непринуждённо выводили на

расстрельную статью 58 - измена Родине, шпионаж.

К счастью стармех вспомнил о своем добром

приятеле, так же страстном фотографе и товарище

по рыбалке и выпивке Саше-майоре. Ходили

упорные слухи, что Саша служит в Конторе.

Ипполит Геннадьевич назвал следователю фамилию

Саши. Следователь переменился в лице, резко

сменил тон с мягко-приятельского на официальный

166

и позвонил куда-то по внутреннему телефону. Через

десять минут явился Саша-майор, почему-то при

погонах полковника.

Ипполита попросили подождать в коридоре. Вскоре

вышел Саша и сказал, что вопрос исперчен и можно

идти домой. Позже за рюмкой чая Саша ворчал:

- " Комсомольский призыв, из райкомов, мать их. В

25 лет уже конченая сволочь. Наследнички Ежова.

Ради карьеры готовы по трупам идти. Вот такие

Союз и погубят."

Вот эту превосходную немецкую фотокамеру с

трудной судьбой, едва не погубившую своего

обладателя и собрался использовать Владлен для

фотографирования при "странных обстоятельствах

странного агрегата, найденного в странном месте,

оборудованного неизвестными, для непонятных

целей".

Семён по распоряжению капитана фотографировал,

сверкая вспышкой, словно опытный криминалист на

месте преступления. Фиксировали по системе - "Всё

включено" или от печки, то есть от найденного

"электроящика" "Siemens" и старогерманских

трансформаторов по соседству, до узкоколейки и

причальных скоб у воды грота. Трофейная чудо-

грелка была сфотографирована, будучи допёртой до

судна, вконец измотанными за день Борей и Ромой.

Они были отправлены отдыхать по приказу

капитана, с тем, чтобы сменить нас с Устинычем на

подскальной вахте в полночь. Новых людей из

экипажа Владлен решил в грот не допускать, чтобы

не устраивать, как он тонко выразился:

167

- "В сакральном, тайном месте проходной двор и

этим спугнуть удачу".

За хлопотами вокруг приливной подстанции, как-

то забылось о немалой пропаже - угнанной кем-то

дрезине. Решено было направиться по следам

угонщиков или угонщика вглубь тоннеля. Заодно

имелась перспектива набрести на что-то не менее, а

может быть более интересное чем то, что было уже

найдено, запротоколировано и приобщено к

"Cледствию по делу "грот Медвежий и партнёры" ".

Покидая электроподстанцию, мы по запарке и

второпях забыли, что называется: "Уходя погасить

свет" Наша забывчивость обернулась приятным

сюрпризом. Выйдя в большой тоннель, мы с

радостью обнаружили, что он неплохо освещен

такими же грушевидными лампами накаливания под

алюминиевыми конусами, что и в покинутой

подстанции. Хватало и перегоревших ламп, однако и

оставшихся было достаточно для нормальной

ориентации.

Вскоре мы вышли на то место где Владлен

несколько часов назад нашёл мотодрезину. Здесь же

валялись обрывки англоязычной ленты, которые

прежде, по словам капитана, огораживали подход к

дрезине и дальнейший проход по туннелю. Наша

четвёрка во главе с капитаном двинулась вперёд по

рельсам узкоколейки.

Этот чёртов туннель всё никак не хотел

заканчиваться. Скажу больше - он над нами

издевался. Чем дальше мы продвигались, тем всё

168

круче и заметнее дорога в туннеле поднималась

вверх. В конце-концов мы уже с трудом плелись в

гору и наш неспортивный кэп тяжело отдуваясь,

заявил:

- "Хорош, парни! Умный в гору не пойдёт, а

поскольку самый умный здесь я, то я возвращаюсь

на судно. Семён со мной, он мне там нужен. А вы,

двое кадров, Владлен кивнул в нашу с Устинычем

сторону, пара гнедых, по чьей милости мы здесь

пешком стоим, останетесь здесь ждать сменщиков.

Мы километра три прошли от входа, значит по

любому до выхода на поверхность еще столько же,

может чуть больше."

Последняя фраза капитана меня в очередной раз

озадачила. Я видимо плохо скрываю эмоции и он

это заметил. - "Раз говорю, значит, знаю." -

резюмировал командир. - "Есть вопросы? " Мне

вдруг вспомнился недавний наш визит в каюту

майора Бьернсона и как Владлен почти полчаса

колдовал с ним над картами и схемами. Вопросов у

меня пока больше не было.

Освещение туннеля в этом месте оставляло желать

лучшего. В отрезке метров на пятьдесят горела

всего одна лампа, да и то с каким-то старческим

близоруким прищуром, в полсилы. Когда капитан с

Семёном скрылись за дальним поворотом мы с

боцманом присели у стены, не стоять же столбами.

Устиныч приятно удивил меня, достав из

противогазной сумки на поясе, где обычно держал

мелкий такелажный инструмент, большую

консервную банку со скумбрией в собственном соку,

169

а так же завернутую в газету гарбуху посоленного

серого хлеба.

Скумбрия была родная, из нашего судового

автоклава - агрегата для варки свежезакатаных

рыбных консервов, а так же дефицитной, а потому

часто неучтённой тресковой печени. По этому

случаю в каптёрке у боцмана хранились так же

нелегальные соль, специи и десяток другой ящиков

с пустыми консервными банками и крышками для

них. Это был не совсем, а точнее совсем незаконный

маленький бизнес экипажа. Чаще всего

произведенная таким образом неучтенная

продукция

просто

съедалась

самими

производителями или членами их семей с друзьями.

Однако, скажу я вам, рыбные консервы купленные в

магазине и рыбные консервы сваренные для себя это

две большие разницы. Первое - вкуснейший

деликатес - фактор первой и последней свежести.

Второе - свежесть, увы, уже вторая, просто еда

бедняков.

Позже ни в каких изысканных рыбных ресторанах

не пробовал я ничего вкуснее той консервированной

скумбрии. Я со слезой в голосе признаюсь, что даже

видел эту красавицу живой. Её двух килограммовую

полосатую и трепыхающуюся я лично выудил за

хвост среди прыгающей трески и отправил в ящик

для прилова.

Покончив с трапезой, мы совершенно расслабились

и даже задремали. Но молодому всегда неймётся и

минут через двадцать я принялся теребить боцмана,

мирно посапывающего в усы. Он таки принял

колпачок-другой из заветной титановой фляжки.

170

- "Устинычь, спишь?" задал я шёпотом

полутёмному пространству туннеля почти

риторический вопрос. Старый приоткрыл левый

глаз под сивой мохнатой бровью и недовольно

пробурчал:

- "Нет, придуриваюсь." В его ответе было столько же

логики, сколько и в моём вопросе, что не помешало

мне продолжить наш диалог.

Я решил напомнить автору содержание

предыдущей серии:

- " Ты про Гренландию рассказывал, когда на охоту

собрался, да тебя тогда прервали - Бьернсон

помешал. На самом интересном месте, когда брат

Миника за вами на собачьей упряжке приехал."

- "Ну, предположим это не самое интересное, а

только начало интересного." - заметно оживился

боцман. Я без труда попал в точку - любил

Бронислав Устиныч порассказать. Как выражались

некоторые не слишком благодарные слушатели из

экипажа - "мемуары потравить". Могли бы быть и

учтивее, в конце концов, делал это наш баян с

завидным для многих мастерством. Выдержав

короткую театральную паузу, он продолжил:

"Тогда, прежде чем отправиться в дорогу на

собачьей упряжке, предложили мне братья-инуки

перекусить, чем духи Гренландии послали.

Разложил этот толстенький Нанок закуски и рукой

мне жест делает: "Угощайся, мол." Я бы рад

угостится, да снедь больно непривычная - рыба

вяленая на ветру и солнце - юкола, хотя и без пива,

но пожевать можно. Но откровенно протухшие

171

куски мяса с зелёной плесенью, что твой Камамбер

и куски посвежее, но совершенно сырые - это было

слишком.

Да и дух от этой скатерти-самобранки шёл такой,

что хоть гренландских святых выноси. Хотел я

рыбки сухой пожевать, да она в узелке наноковом

вперемешку с этой снедью такими ароматами

пропиталась, что почудилось мне, что я три дня не

стираным носком дяди Васи-сантехника

полакомится пытаюсь. Неловко мне гостеприимных

хозяев обижать, да чую - вот-вот "смычку брошу",

сблюю, то есть. Отродясь морской болезнью не

страдал, а тут, стыд то какой, замутило, как какого-

то салажонка.

Покосился я на Миника, а у того, хоть и не

улыбается, а в чёрных, раскосых глазах черти

прыгают. Ну, думаю, издеваются братья-эскимосы,

как старослужащие над новобранцем. На "слабо"

берут. Задело это меня шибко. Нет, говорю про себя:

"Врёшь! Не возьмёшь! Никогда Бронислав Друзь не

поднимал рук, прося о пощаде!"

Беру я твёрдой рукой большой кусок сырого мяса с

душком, солю его крепко, чтоб значит, шанс на

выживание поиметь и только до рта донёс, как

Миник мою руку останавливает и слегка улыбаясь,

говорит:

- "Не надо Рони, наша еда не для европейских

желудков, чтобы это есть надо родиться в

Гренландии и родиться инуком. Не зря нас

эскимосами, то есть пожирателями сырого мяса

дразнят. На вот, держи пока" - и протягивает банку

датской ветчины.- "А когда" - говорит - "приедем на

172

место уху из свежей рыбы наварим." Её, мол, уху

все уважают: и наши и ваши.

На чём я только, Вальдамир за свою жизнь не ездил

и на торпедном катере и на лошадках верхом и на

снегоходе и на вездеходе. Сам машину вожу не

плохо. А вот на собачках мне только в Гренландии

довелось. С чем это сравнить? Ну, разве что всякий,

кому в детстве родители не запрещали или кто

совсем уж трусишкой не был, может вспомнить

катание на санках с крутой горки. Вспомнить

вольный, холодный ветер, бьющий в лицо и свежее

детское, которое уходит с возрастом - неземное,

захватывающее дух ощущение свободы, полёта и

счастья.

Когда разогналась собачья упряжка по снежному

насту и взлетели мы на первом снежном бархане

захотелось мне, как пацану малолетнему заорать от

избытка чувств, до того здорово это было. Правда,

когда нарты приземлились вместе с моими кишками

и я себе едва язык не откусил, поостыл я маленько.

Потом понял, когда в таком раскладе вверх летишь,

надо не только ребячий кайф ловить, но и успеть

сгруппироваться для приземления - живот

подобрать и привстать, а не сидеть, как поп на

чаепитии. Понял я почему унуки - "хаскиводители"

визжат в полёте и "Юк-Юк" кричат, вперед значит.

Это, как я разумею, чтобы не только собачек

взбодрить, но и из себя лишний лихой дух

выпустить, а не то от дурного веселья заиграться

можно, внимание ослабить, да в ледяное ущелье, а

они там бездонные, вместе с упряжкой и сверзиться.

173

Ехали мы часа три, правда, с остановками. Нанок

собакам лапы проверял, чистил ото льда, что между

пальцами собирается. Я было хотел приласкать одну

симпатягу бирюзовоглазую, да Миник меня

остановил, так сказал:

- "Взрослая гренландская Хаски, Рони, к чужой

ласке не приучена и если что, ласкателя огорчить

может до невозможности, поскольку просто не

поймет его нежных порывов. Ездовой, каюр -

хаскиводитель для собаки, что господь Бог для

верующего и потому должен быть, как Большой

отец для малых - неисповедимым в путях, строгим и

иногда заботливым. Никогда не давай ездовой

собаке почувствовать твою слабость. Она сама

станет слабой - существом потерявшим веру и на

неё нельзя уже будет надеяться. А тогда вам с нею

уже ничего не поможет."

Собрался я с духом и попросил у братьев-инуков

разрешения каюром побыть - собачьей упряжкой

поуправлять. Миник вроде сразу согласился, А вот

Нанок поначалу заупрямился:

- "Нет, мол, и всё." Ревнует, значит. Однако Миник

его упрашивать не стал, а бросил короткую фразу и

таким тоном, что и без перевода понятно - два слова:

- "Я сказал!" - Сразу стало ясно - кто старший брат.

Принял я из рук Нанока поводья упряжки и

волнуюсь чего-то. Когда первый раз за штурвал

боевого торпедного катера встал и то меньше

волновался. Тут слышу, Миник мне на ухо шепчет:

174

- " Юк ! Юк ! " командуй, мол. Ну, я не будь дурак и

взревел, что твой гудок пароходный, басом своим

шаляпинским:

- " Юк! Юк! А ну, залётные!"

Собачки наши от такого панславизма сначала на

ходу все вдруг подпрыгнули, как бы свечку сделали,

а после такой аллюр три креста дали, что твоя птица

тройка. Эскимосы мои от неожиданности чуть из

нарт не кувырнулись, однако сноровку не пропьёшь.

Смеяться начали. Как оклемались, Миник меня

варежкой по плечу хлопает:

- "Признали тебя наши собачки." А мне грешным

делом подумалось, что я, может быть, первый в

мире боцман-хаскиводитель.

гл.21 "Боцман в иглу"

Cидеть на холодном сыром камне в густом

полумраке тоннеля было не то чтобы слишком

уютно. Боцман, увлечённый собственным

повествованием, как многие прирождённые

рассказчики настолько вживался в описываемые

образы, что порой, словно настоящий актёр, менял

не только интонации и играл голосом, но

воспроизводил мимику лица и жесты очередного

персонажа. Совершенно увлёкшись, мой напарник

сидя елозил, раскачивался и подпрыгивал, а иногда

даже вскакивал и размахивал длинными руками.

175

Всё бы ничего - я всегда был благодарным зрителем

талантливой актёрской работы, но наш морской

самородок, словно переполненный любовными

песнями токующий глухарь, бывало, переставал

контактировать с действительностью. А

действительность состояла из моего влажно-

холодного шмыгающего носа цвета морской волны,

заледеневших рук и ног, а также челюстей

выбивающих бунтующими зубами неостановимую

барабанную дробь.

Театральное соло Устиныча прервал дальний шум,

донёсшийся с высокой стороны туннеля. После чего

мы не то чтобы услышали, а скорее почувствовали

нарастающую вибрацию, исходящую от стен и

каменного пола. Я ощутил плотную волну

холодного воздуха, ударившую в лицо. Вдруг какая-

то сила резко и грубо развернула меня в

противоположную сторону и рванув за рукав

куртки голосом боцмана, приправленным

бонтонным запахом пятнадцатилетнего Курвуазье,

рявкнула прямо в ухо:

"Бегом!" - Приказывать дважды не пришлось и я

получив отменный заряд адреналина, словно

учуявший жуткий волчий запах молодой олень,

огромными, как будто во сне скачками, устремился

вниз по туннелю.

Впереди, как в замедленных кинокадрах красиво

отталкиваясь от земли длинными балетными ногами

в кирзовых ботинках, (к данной мизансцене скорее

подошли бы лёгкие, серебристые пуанты) нет, не

бежал - летел по воздуху мой дорогой друг и

176

наставник Бронислав Устинович Друзь. В правой

длани воздетой ввысь он торжественно, словно

факел со священным Олимпийским огнем, нёс

благородно мерцающую в полумраке старинным

серебром, заветную титановую флягу. Судя по

всему, внезапные тревожные звуки неудачно

совпали у него с мимолётным желанием пригубить

толику благородного напитка из сего изысканного

сосуда.

Мы стремительно, словно заправские фавориты на

бегах, преодолели за каких-то несколько мгновений

путь, на который совсем недавно потратили добрые

минут пятнадцать и вылетели из полусвета туннеля

в полумрак грота. Как по команде бросились мы в

стороны от рельс и через секунд пять на выходе с

лязгом и скрипом показалась, уже потерявшая на

пологом месте инерционную скорость, наша

недавняя пропажа - мотодрезина с прицепом. Я

поразился самосохранительной интуиции Устиныча

- тяжелые боковые борта прицепа были откинуты,

так что при движении дрезины находились под

углом и не доходили до стен туннеля каких-то

десятка сантиметров. По сути, мирный рабочий

транспорт был чьими-то недобрыми руками

превращён в подобие древней боевой колесницы

секущей толпу вражеских воинов вделанными в

борта острыми косами.

Окажись боцман менее чувствительным к

опасности, а мы оба не столь успешными в

узкоколейных бегах, быть бы нашей "паре гнедых"

сейчас капитально изувеченными, а может и того

177

хуже. Отдышавшись и успокоившись, Устиныч

взглянул на светящийся циферблат своих японских

"Seiko" (предмета моей тайной зависти) и немного

помолчав, произнёс:

- "Минуло только два часа, а нас уже убить

пытались."

Услышав сие явно не японское двустишие, я

признаться не на шутку перепугался,

обеспокоившись состоянием психического здоровья

моего впечатлительного напарника. Однако

вспомнив о неизбывной страсти боцмана к

спонтанным стихотворным импровизациям, я

несколько успокоился и подержав минутную паузу с

всей возможной вежливостью и тактом

осведомился:

- "Бронислав Устинович, вы в порядке?"

Бронислав Устинович как-то по конски, едва не

всхрапнув, покосился в мою сторону красноватым

глазом, фыркнул, не разжимая губ и произнёс:

- "Не дрейфь, Паганюха. Тот, кто на нас покушался,

тот больше тебя дрейфил, поскольку такую

хитроподлость" - он кивнул в сторону дрезины с

расхристанным кузовом - "на такую пакость

решиться мог лишь человек с отчаянно расшатанной

психикой. Это я тебе авторитетно, как человек

близко знакомый с последними веяниями мировой

психиатрической мысли заявляю. "

- "А вы откуда знаете, что это сделал один человек,

может там и не один вовсе? " - резонно возразил я

- "Видите ли, Вальдамир" - начал издалека мой

просвещённый друг. Мне почудилось, что в этом

178

месте боцман просто обязан аристократическим

жестом - тремя пальцами снять с массивного носа

несуществующее пенсне и начать бережно

протирать его белоснежным носовым платком,

вынутым из нагрудного кармана элегантного

пиджака английского твида. Вместо этого лектор

обтёр рукавом куртки любимую фляжку, аккуратно

завинтил её удачно непотерянной в суматохе

пробкой, уложил дорогой сердцу сосуд в глубокий

внутренний карман и уже после этого продолжил:

- "Так видите ли, юноша. Группа людей, а группа

это когда больше одного. Так вот, небольшая группа

людей, не находящихся в состоянии панической

истерии, гораздо реже, чем одиночка принимает

необдуманные, спонтанные или я бы даже сказал

эмоциональные решения. Если это конечно не

группа детей или взрослых имбецилов, что в нашем

случае маловероятно. А вот вполне не глупый, но

уставший, растерянный и одинокий человек как раз

способен на импульсивные и необдуманные

поступки. Исходя из вышеизложенного, мы

дождёмся прихода ночной вахты и тогда уже вместе,

оперативно посовещавшись, решимся на

дальнейшие действия. Пока же мы сотворим вот

что."

Боцман повернулся и подошёл к дрезине. В

открытом кузове, казалось вначале пустом, из-под

скомканного пласта серой парусины выглядывал

эбонитовый угол недавней знакомицы - химической

чудо-грелки. Устиныч с моей помощью закрыл

борта кузова и мы влезли в него. После чего мой

179

одарённый

приятель

непринуждённо

продемонстрировал техническую сторону своих

талантов, заведя эту немецкую бандуру без

малейших запинок. Уже через пять минут от неё

повеяло всё усиливающимся теплом, словно от

разгорающегося невидимого костра и в дощатом,

грузовом кузове времён второй мировой стало

уютно, словно у старинного камина.

Мы снова устроились рядом, блаженно вытянув

две пары ног в сторону работающей химической

батареи. Устиныч с несколько запоздалой

любезностью протянул мне флягу с коньяком:

- "Хлебни для профилактики ОРЗ"- с заботой в

голосе сказал он. Для тех, кто не в курсе ОРЗ -

острое респираторное заболевание, в те годы врачи-

терапевты так именовали банальную простуду.

- "Вот так и начинается алкоголизм" - подумалось

мне. Однако профилактика - святое дело, и я таки

изрядно хлебнул. Вскоре я почувствовал, что

счастлив, а мой спутник в эти чудные мгновенья

дороже мне отца родного. Боцман тоже порядком

расслабился и чтобы не уснуть к приходу

сменщиков Бори и Ромы решил продолжить изрядно

растянувшуюся по времени, но от того не менее

захватывающую Гренландскую эпопею.

- " Знаешь ли ты, Паганюха, что езда на собачьих

упряжках столь радостная в начале, в течении

нескольких часов непривычного седока утомляет

куда более, чем скажем дневной переход по жаркой

Сахаре между трясущихся горбов, какого-нибудь,

180

понимаешь, верблюда-бактриана. Когда мы,

наконец, спустились в небольшую светлую от

плотного льдистого наста долину, сплошь усеянную

несколькими десятками полушарий, белоснежных

домиков-иглу, я, скажу тебе, почти обрадовался. Это

ведь всё дело привычки и когда пришлось ехать на

собачках во второй раз, то было уже полегче.

Иглу эти при ближайшем рассмотрении оказались

построенными из блоков-плит плотного снега.

Позже мне повезло наблюдать, как гренландские

эскимосы-инуки распилив на плиты длинными

ножами для разделки тюленьих и китовых туш

такой вот твёрдый, слежавшийся сугроб, за какой-то

час с небольшим соорудили классический иглу.

Плиты разных размеров располагались по спирали,

словно в раковине улитки, сужающейся к своду. Все

снежные блоки они с врождённой сноровкой

укладывали с опорой на предыдущие - в трёх

точках. В довершении готовый снежный домик для

крепости конструкции полили с внешней стороны

водой, растопив снег на огне в чане.

Когда мы спешились, Нанок пошёл распрягать и

кормить собак, а мы с Миником направились к

ближайшему иглу. Вход в этот ледяной домик меня,

скажу я тебе, порядком озадачил, потому, как более

напоминал большую нору или в лучшем случае лаз,

но никак не вход в нормальное жилище. Особенно

он был неудобен для людей не эскимосской

комплекции, типа меня. Однако, чего я хотел?

Экзотика и комфорт понятия мало совместимые.

181

Вообщем лезу я следом за Миником по снежному

проходу на самых, извиняюсь, карачках, а самого

смех разбирает. Подумалось, что так мог начинаться

свежий, хотя и не совсем приличный анекдот из

цикла "про боцманов": "Ползёт, мол, по снежному

ходу боцман в иглу, к эскимосам в гости, но что-то

долго ползёт и уже начинает опасаться – не

перепутал ли он на повороте передний проход с

задним?"

Я конечно, шутки ради, преувеличиваю, поскольку

вход в иглу из наружного лаза короткий, такчто не

заблудишься. Вообщем вынырнул я следом за

Миником прямо внутри ледяной избушки.

Признаться ожидал я, что воздух внутри будет,

мягко говоря, тяжеловат, особенно с учётом местных

гастрономических особенностей. Однако ничего

страшного, воздух был вполне в норме, поскольку

пол в иглу, между прочим, располагается выше

уровня входа, чтобы углекислота, которая тяжелее

кислорода легко сменялась свежим более лёгким

воздухом.

Вообщем внутри было светло, поскольку снежные

блоки хорошо пропускают наружный свет, а так же

и тепло - посреди жилища, устланного в три слоя

толстыми шкурами, слегка коптя, горел ровным

пламенем небольшой костерок - тюлений жир в

плоском корытце. Но самое главное и меня это

приятно удивило в хижине-иглу, было сухо, хотя я

признаюсь, опасался сырости от тающего снега.

Самое приятное, Вальдамир, было то, что в этом

экзотическом помещении стоял чарующий запах

варящейся ухи - в большом казане на треноге над

182

костерком жаровни, заправленной тюленьим жиром,

булькало и парилось аппетитное варево. В животе у

меня заурчал небольшой, но весьма прожорливый

зверь, давая почувствовать насколько, он

проголодался.

Тут я обратил внимание, что в домике, похоже,

никого нет и уха, как в сказке, варится по

собственному хотению. Мое фантастическое

предположение опровергли совсем не сказочные

звуки - из под шкур донеслось старческое кряхтенье,

покашливание и как бы тебе сказать, не в обиду

старичкам, попукивание. На свет божий, откинув в

сторону не совсем чистое одеяло из песцовых шкур,

вылез дедушка с лицом сморщенным, как

завяленная на северном солнце и ветру рыба.

Личность гренландского ветерана украшала седая

реденькая бородка, за которую я тут же окрестил

старичка - дедушка Хо, в честь вьетнамского Ленина

- Хо Ше Мина, портреты которого в те годы часто

мелькали в советской прессе и в телевизоре.

Не обращая на нас ни малейшего внимания, он

посапывая и бормоча, ловко сдвинул треногу с

рыбным варевом в сторону от огня.

- "Это Большой Джуулут – ангакок Калаалит

Анори. Так называется наш род - Люди Ветра" -

почтительно косясь глазами в сторону старика,

прошептал мне на ухо Миник. Я про себя отметил,

что живого веса в Большом Джулуте, дай бог

килограмм тридцать пять. Миник между тем

продолжал нашёптывать:

"Это он много месяцев назад сказал, что весной в

Нуук на плавучей ледяной горе занесёт посланного

183

нашему роду сильного человека. Ростом и удачей

больше, чем у двух охотников-инуков, с усами, как

чёрные стрелы и руками большими и сильными, как

лапы нанока."

Признаюсь, очень меня озадачили эти новые

миниковы подробности, да и вопросов к нему

возникло достаточно, но тут "дедушка Хо" -

Большой Джуулут выудил откуда то из под шкур три

больших оловянных ложки и жестом пригласил нас

к остывающему казану с ухой. Сижу я, хлебаю

ароматное рыбное варево, заправленное

неизвестными кореньями и думаю про себя:

- "Вот сижу я простой русский моряк, в иглу

снежном между двумя эскимосами-инуками старым

и молодым, сижу я здесь и местную уху дегустирую.

А почему я здесь и зачем это одному Богу известно,

да ещё может подчинённым ему местным

гренландским духам, собеседникам худенького

ангакока Большого Джуулута. Вот такие

неисповедимые пути нас по жизни водят, Паганюха"

- вздохнул с какой-то затаённой грустью Бронислав

Устиныч.

Очень краткий инуитско-русский словарик

1. ангакок - шаман

2. аккияк - друг

3. анори - ветер

4. инук - человек, инуит

5. киммек – собака

184

6. нанок – белый медведь

гл.22 "Боцман и духи инуитов"

Устиныч замолчал, задумавшись о чём то своём на

несколько невесёлых минут, в течении которых я,

надо отдать мне должное, деликатно помалкивал.

Наконец боцман вновь продолжил своё

повествование, на этот раз, видимо для

разнообразия, его речь строилась в несколько

книжном, литературном стиле. Он и внешне как-то

слегка изменился, видимо примерив образ

интеллектуала-профессора и оттого начал

выражаться в литературно-интеллигентной манере: -

"Как ни странно, но старик на протяжении всей

нашей совместной трапезы, когда мы втроем сидели

вокруг аппетитно парящего казанка с ухой не только

не проронил ни слова, но даже не покосился в мою

сторону, лишь шумно втягивал с ложки горячее

варево.

И то сказать уха удалась на славу - кому как не

обитателям богатого рыбой гренландского

побережья не знать толк в её, милой, разнообразном

приготовлении. Правда, как поведал мне Миник, его

соплеменники-инуиты будучи на протяжении

многих сотен лет заядлыми сыроядцами, твёрдо

убеждены, что только через сырое мясо рыбы,

морского и всякого иного зверя человек может

получить жизненную энергию для тяжкого труда

выживания на белой, студёной земле матери

Гренландии. Варить или жарить пищу они стали

185

чаще с приходом европейцев, которые принесли с

собой не только разнообразные полезные вещи, но и

множество болезней и дурных обычаев, таких

например, как употребление алкоголя.

У инуков с этим та же беда, что и у их южных

соседей и дальних родственников -

североамериканских индейцев. Мне приходилось

наблюдать неприятные, скажу я тебе, картины, когда

суровый молчаливый охотник, зайдя в бар в Нууке,

после стакана, другого, некрепкого светлого пива

превращался в сползающее под стол бесполое,

идиотски хихикающее ничтожество.

Некоторые рода племени инуитов, такой например ,

как род Миника - Калаалит Анори для оздоровления

своих людей от таких " благ цивилизации" много

месяцев в году проводят вдали от неё родимой: на

холодных, но чистых просторах ледяного острова,

освоенными восемьсот лет назад их далёкими

предками племенами Туле, приплывшими с

побережья Аляски. По обычаям предков и как велят

духи инуитов они и стараются жить, хотя и не

чураются некоторых полезных изобретений

внешнего человечества - это современные ружья,

капроновые рыболовные сети, антибиотики и

множество мелочей отказаться от которых уже нет

ни сил ни возможности.

Возвращение к истокам у людей - калааллит

происходит совершенно добровольно и многие из

них уже ставшие частью новой жизни и не

помышляют о бегстве в прошлое, работая в

горнорудных шахтах и на конвейерах заводов

рыбообробатывающих компаний. Кто-то, такие как

186

Миник - целеустремленные, со светлой головой,

мужским твёрдым характером и душой влюблённой

в мать-Гренландию, пытаются сохранить

самобытность народа и одновременно по

возможности безболезненно принять неизбежное -

современный уклад жизни. Миник, скажу я тебе,

жил одновременно в двух мирах - в мире духов

инуитов, окружающих Большого Джуулута и в мире

Новой современной Гренландии.

Я как-то спросил у него:

- "Как человек с университетским образованием

может искренне верить в существование каких-то

надмирных сущностей - духов и прочей мистики?"

Миник взглянул на меня своими антрацитно-

раскосыми глазами и спросил:

- "Считаешь ли ты, Рони, к примеру, японцев,

отсталой и невежественной нацией?" Я, сам

понимаешь, ответил отрицательно.

"Тогда как объяснить" - продолжил он - "что в

стране с пятнадцатью университетами миллионы

людей с высшим образованием искренне и горячо

исповедуют синтоизм - в котором у всех вещей и

явлений природы есть своя духовная сущность -

"ками"? Эти сущности, кроме духов священных

материальных объектов, например духов долины,

горы или духов природных явлений так же

включают в себя и духов умерших предков,

которые , получив от своих живых потомков

духовные эманации почитания, уважения и любви

отвечают им защитой и покровительством в

повседневной жизни.

187

А как истолковать, не успокаивался Миник, что

ангакок - старый Большой Джуулут, никогда не

посещавший ни Нуука, ни других современных

поселений и общавшийся с соплеменниками по

мере необходимости и в основном жестами, ещё

полгода назад предупредил о твоём, Рони,

появлении в Нууке и с такими подробностями, что я

никак не мог перепутать тебя с кем то другим. Он

даже сказал, что у тебя под левой лопаткой имеется

розовое солнце - подарок от твоего духа-

покровителя, отклонившего железную смерть за

твою доброту к людям."

В этом месте рассказа я почувствовал, что принятая

ранее роль заумного интеллигента начинает боцману

надоедать некоторой своей занудностью и он

постепенно возвращается к своему обычному

стилю:

- "Тут я, Вальдамир, умолк потрясённо. У меня,

скажу я тебе, в самом деле, такое было. В конце

войны, когда наш торпедный катер, на котором я

юнгой ходил с немецким мессером схлестнулся. Я в

рубке за штурвалом стоял, поскольку штатного

рулевого ранило тяжело и мессер этот сто девятый,

на очередной заход пошёл, чтобы из четырёх своих

пулемётов - MG17 огорчить нас до невозможности.

Рубка наша фанерная была, только усилена в трех

местах броневыми листами, которые я между

прочим, уже тогда боцманские замашки имел, на

ящик американской тушёнки выменял.

Так, понимаешь одна из пулек, винтовочного

калибра 7,92 мм кусок от моей выменянной брони

отколола и это железо мне кожу с мясом аж до

188

самых рёбер срезало. Хирург потом сказал, что

аккурат напротив сердечной мышцы. Заживало

потом долго, даже пересадку кожи с ягодицы делали

- весь госпиталь ржал:

- " Мол скажи спасибо, Броня, что тебя не в лоб

ранило, а то ходил бы с куском жопы в в виде

солнца во лбу, как у тебя сейчас под левой

лопаткой."

Всё это, конечно, понимаешь ли Поганюха, было

потрясающе интересно, однако, как говорится

основная тема раскрыта не была. В чём

спрашивается мораль сей басни и за каким

гренландским лешим этот местный дедушка Хо -

Большой Джуулут с его приятелями - надмирными

сущностями и моим новым приятелем Миником

выманили меня в эту белую глушь, якобы на

промысел зверя? В чём, собственно, смысл

мистически-таинственной связи русского боцмана и

духов инуитов?

На этот вопрос, обращённый к Минику ответа я

тогда не получил, лишь отговорку, что всему своё

время и не стоит торопить события. Мне лишь

посоветовали ложиться спать под тёплые шкуры,

потому, как поход за добычей состоится уже через

несколько часов. Всего-то и делов: советский,

понимаешь, боцман и духи инуитов должны будут

вступить, как выразился Миник в: "невидимую, но

прочную связь" и произойти это эпохальное

событие может только в процессе самого древнего

мужского занятия - на охоте.

189

Где-то в половине четвёртого дедушка Хо -

Большой Джуулут разбудил меня, причём самым

оригинальным образом - мне подали кофе в постель.

Ну, понимаешь, не совсем кофе, а скорее чай и не

совсем в постель, а скорее в шкуры, но всё равно

было бы весьма, знаешь ли, бонтонно, если бы не

одно но. Дедушка Хо оказался тот ещё оригинал -

литровую жестяную кружку с почти живым

кипятком он приставил к моему единственному и

неповторимому спящему носу, вернее аккуратно

расположил, прислонив к усам. Скорее всего, старик

желал выразить своё искреннее восхищение

относительно окраса, пышности и размеров этой, к

сожалению, не промысловой пушнины.

Я наверное всё-таки бы обжёгся, поскольку волею

обстоятельств мой организм отреагировал

соответствующим неприличным сновидением -

будто мой щуплый капитан Ромуальдыч, безмерно

осерчав на меня за что-то, размахивает у моего носа

стянутым с его небольшой, но всё же капитанской

ноги не совсем свежим и слегка ветхим носком,

приговаривая зловещим шепотом Бабы Яги из кино

сказки Кащей Бессмертный:

- "Чуешь командирский дух, боцман? Нет, я тебя

гада спрашиваю, ты командирский дух чуешь?"

И такая оторопь меня во сне взяла, такое

возмущение:

- "Нет, ну что этот клоун о себе вообразил? Ты

возьми, если приспичило, с полки рундука чистый,

выстиранный предмет интимного белья и

размахивай им сколько влезет, так нет же духом он

решил похвастаться, то же мне Василий Иванович

190

выискался. Я что ему, Петька что ли?" Осерчал я

ответным образом не на шутку. Такой гнев меня во

сне охватил, что изо рта, как у змея Горыныча из

пасти пламя полыхнуло, да так, что нос припекло.

Тут я и проснулся, подскочил и едва носом эту

самую кружку с кипятком за ручку то и не

подцепил, но пронесло, обошлось значит.

Должен сказать, что чай этот был особый,

духовитый и жутко крепкий, но не чифирь - куда как

хитрее рецептура. Приметил я у снежной стенки в

корытце между свертками всякими большую

початую пачку красного китайского чая. У нас он

"Дружба" назывался, там ещё на этикетке желтая

рука белую пожимает. Сахару в том чае тоже было

более чем - ну очень сладкий. Только собрался я ещё

отхлебнуть, как старый мне на ноже добрый кусок

нерпичьего жира протягивает и целится мне этим

куском прямо в кружку. Я конечно против - не по

животу угощение. Хорошо Миник выручил - сказал

он что-то Большому Джуулуту, так тот в ответ

недовольно редкими седыми бровками пошевелил.

Миник же взамен тюленьего жира мне в кружку

добрый кусок датского коровьего масла булькнул. И

на том спасибо - вот, мол, тебе царский завтрак

охотник: бодрость, сытость и лёгкость в животе. Что

может быть лучше, чтобы рука была твердой, а

поступь лёгкой?

Глава 23 "Боцман в каяке"

191

Боцман прервал свою "гренландскую повесть",

взглянул на светящийся циферблат наручных часов

и поморщившись, проворчал:

- "И торопится вредно и медлить грех. Пока я тебе,

малой, тут мемуары расписываю, что угодно

произойти может. Надо к концу туннеля идти - там

ответы на многие вопросы. Да нельзя вдвоём -

опасно и всё дело испортить можно. Надо смену

ждать."

- " Ну, мы же молча ждать не будем? Устиныч, а вы

сами не задумывались всерьёз за настоящую книгу

засесть. Название бы, к примеру, подошло - "Моя

Гренландия". Вы ведь, правда, классно излагаете" -

вполне искренне польстил я своему талантливому

напарнику.

Боцман не без грусти усмехнувшись, слегка

помолчав, ответил:

- "Слышал такую мудрость - "Кто красиво говорит -

красиво не напишет". Так вот это про меня. То, что я

стишки кропаю, так это всё не серьёзно, больше для

веселья, чтобы ребят уставших после вахты

расшевелить. Мемуары травить - вот это моё, благо

придумывать особо нечего – всё правда, а литератор

из меня, как из Владлена нашего балерина. Вот ты,

Вальдамир и запоминай мои излияния, может, когда

и запишешь, так упомяни меня в своих великих

романах - соавтор, мол, Б.У. Друзь. Так, что слушай

и запоминай, биограф ты мой подскальный.

Выбрался я с Миником на волю из снежной

избушки Большого Джуулута и вижу, что братец

Нанок со своими собачками уже тут как тут -

192

ожидает. Сели мы в нарты и без лишних разговоров

поехали курсом на Норд-Ост. Ехали недолго - через

минут двадцать показалась большая морская бухта

вся в белёсом крошеве мелкого битого льда.

Остановились мы у пологого скалистого спуска к

воде. Нанок остался со своей упряжкой, а мы с

Миником подхватив ружья и амуницию стали

спускаться вниз. Я сказать честно, с надеждой

ожидал увидеть у воды моторную или хотя бы

вёсельную, знакомую и привычную мне морскую

шлюпку.

Однако к худу или к добру надежды мои не

оправдались. Миник привел меня на галечный пляж,

где у нависающей скалы из больших, неподъёмных

для одного человека камней сооружено было

подобие стен склада, крышей которому служил тот

самый скальный навес. Дверью в эту каменное

хранилище служил огромный, круглый валун,

который мы вдвоём не без труда откатили в сторону.

Нам открылся, как будто небольшой музей. Я бы

назвал его "Инуиты и морское дело". Миник с

гордостью принялся просвещать меня, на этот раз

относительно морских достижений своего народа,

выполняя ставшею уже привычной ему роль гида.

В хранилище из камня находилось более десятка

экзотических для свежего взгляда туземных

плавсредств разного размера и вида.

- "Это мужские лодки - каяки" - пояснял Миник,

указывая на небольшие остроносые лодки с одним

или двумя люками для гребцов, с каркасом из

гибких костяных планок, обтянутых моржовой

кожей. - "На них наши охотники промышляют

193

небольшого морского зверя: некрупную нерпу или

молодого лахтака - морского зайца. Это" - показал

он на самую большую и длинную с тупоконечным

кормой и носом восьмиметровую лодку - "умиак,

грузовая или женская лодка, ею управляют молодые

женщины - до двух десятков в одной лодке.

Пользуются ею, когда перевозят грузы на летние

охотничьи земли.

Делают умиак из связанного в остов китового уса и

обтягивают кожей морского зайца, кстати, скоро

лодка понадобится нашему роду, когда подойдут

гренландские киты - на китобойном промысле

умиак незаменим. Ну, а это байдара - наша

инуитская яхта" - похлопал он по издавшей

барабанный гул моржовой шкуре, обтягивающей

нос шестиметровой, остроносой лодки с восемью

люками и небольшой мачтой установленной

посредине. С горизонтальной реи, которой свисал

необычный парус из полупрозрачных выделанных

кишок тюленей.

У стены склада были свалены в отдельные стопки

вёсла, связки каких-то шкур, а так же

разнокалиберные гарпуны с мотками кожаных

тросов и металлическими остро иззубренными

наконечниками, для защиты от ржавчины густо

смазанными тюленьим или китовым жиром. Здесь

же находился большой кожаный баул, из которого

Миник выудил: пару штанов, подобие болотных

сапог с высокими, доходящими до бёдер

голенищами и глухую, одевающуюся через голову

куртку c просторным капюшоном. Всё это было

194

пошито из тщательно выделанной тюленьей шкуры

и отделано внутри слоями нашитых на тонкую кожу

серых гагачьих перьев для сохранения тепла.

Поверх всего этого великолепия натягивалось

водозащитное покрытие с капюшоном из кишок

нерпы.

Я облачился в этот инуитский, охотничий скафандр

и с удивлением обнаружил, что он мне вполне в

пору и даже чуть великоват, это как раз было даже,

кстати, поскольку делало все движения более

свободными. Я отметил, что размер этого

костюмчика, пожалуй, более чем велик для любого,

даже самого рослого эскимоса. Миник перехватил

мой вопросительный взгляд и усмехнувшись сказал,

что мои размеры гренландские духи не сообщали,

просто этот комплект держат для редких гостей -

американцев, датчан и прочих гостей, которые все

как на подбор (с чего бы это?) примерно моего

гренадерского роста и комплекции.

Миник выбрал двухместный каяк, вёсла и пару

небольших гарпунов с закреплёнными на них

связками кожаных тросиков. Взгромоздив килем

вверх сравнительно лёгкую инуитскую лодку себе

на плечи, мы отнесли её поближе к воде, после чего

вернулись к каменному хранилищу и закрыли вход в

него валуном. Всю амуницию и ружья мы

разместили внутри каяка, причём Миник разместил

возле себя гарпун, как охотник, умеющий с ним

обращаться, а мне отвёл роль человека с ружьём,

который будет чётко выполнять его Миника

указания. Это было разумно, поскольку, хотя нас и

было двое напарников, настоящий гренландский

195

промысловик был только один и это был не я. Кроме

прочего, меня тревожила неприятная возможность

осрамиться перед моим новым другом инуком-

аакияком. Негоже было бы русскому боцману в

каяке инуитском опозориться.

Миник сноровисто порхал веслом по воде. Каяк

чуть переваливаясь с борта на борт довольно быстро

двигался вдоль скалистого берега курсом NW - на

Северо-Запад. Я тоже работал веслом, стараясь

двигаться в унисон с капитаном лодки, по принципу

- делай как я. Помогала моя многолетняя морская

сноровка. Первое время, честно признаюсь, я

чувствовал себя в этой бесшумно скользящей по

тяжёлой льдистой морской воде лёгкой конструкции

неуверенно, однако, по прошествии часа с

небольшим, к моменту прибытия к месту промысла

освоился совершенно.

Было дело! Так я умилился собственной персоной,

что даже похвалил себя мысленно: "Броня Друзь

нигде не пропадёт. Добрый боцман в каяке или в

корыте стиральном - везде выживет, всюду

приноровится!" Вообщем, ты знаешь, сам себя не

похвалишь - никто не похвалит. Подошли мы к

большому галечному пляжу, а на нём лежбище

небольшое - нерпы числом несколько десятков,

лахтаки - зайцы морские и в стороне несколько

здоровенных клыкастых моржей со своими

гаремами - моржихами молодыми. Близко подходить

не стали, чтобы панику на зверей не навести, не

спугнуть, значит. Был случай, как Миник

рассказывал, что перепуганное приблудным белым

196

медведем лежбище разом в море спасаться кинулось

и два каяка с охотниками, попавшими в эту

многотонную, мечащуюся в воде усатую,

рявкающую и верещащую тюленью толпу, утонуло.

Я по-моему - упоминал, что каяк наш был в

серовато-белого цвета, ну и хламиды наши

непромокаемые из нерпичьих кишок примерно того

же белесого окраса были. Миник велел пригнуться и

не светить торсом, так чтобы для тюленьих глаз

казались мы большим куском прибрежного, не

очень чистого весеннего льда. Поскольку нас

сносило ветровым течением, Минику постоянно

приходилось осторожно подгребать веслом, что

тоже могло отпугнуть желанного морского зверя.

Так просидели мы согнувшись в каяке, в морской,

понимаешь засаде добрых два часа, с непривычки

показавшимися мне вечностью. В конце я уже ни

ног своих, ни, извиняюсь, зада, ни спины не

чувствовал. Наконец в метрах десяти от нас

показались щурящиеся от солнца, усатые,

отфыркивающиеся головы двух нерп - рыжеватой и

блондинистой окраски.

Мой старший егерь, сняв рукавицу и жестикулируя

одними пальцами, указал мне мою цель - рыжую

нерпу. Я поработал кистями рук, сжимая и разжимая

ладони, чтобы вернуть пальцам чувствительность.

Затем поднял, вручённый мне ещё в Нууке

Миником, заранее приготовленный, заряженный

Зауэр - двуствольную вертикалку и прицелился в

рыжую голову. Вдруг воспоминание четверть

вековой давности словно обожгло меня изнутри.

197

Вспомнился мне далёкий сорок четвёртый год, как

вышел я салагой-юнгой от Рыбачьего в своё первое

боевое патрулирование на торпедном катере.

Повезло мне, говорю без всякой иронии, получить

тогда боевое крещение. Наши летуны увидели

сверху, что случалось летом при хорошей

видимости, идущую на перископной глубине

немецкую подлодку, или как называли свои

субмарины сами фрицы - U-бот. Шла эта лодка с

очень заметным дифферентом на левый борт. Значит

с повреждением, подранилась где-то. Дали нам

координаты, хотя торпедным катерам в одиночку

вступать в боевой контакт с вражескими подлодками

запрещалось. Однако на войне как на войне -

обстоятельства перечёркивают инструкции. Благо,

кроме нашего торпедного катера никого более

серьёзного из кораблей Северного флота поблизости

не было. Мы быстро вышли на точку упреждения,

согласно определённому нашими лётчиками курсу

этого фашистского U-бота.

Повезло нам, а немцам нет. U-бот их, видимо,

получил серьезные повреждения и вынужден был

пойти на всплытие. Засек их наш командир в

полутора милях севернее и пошёл на сближение.

Они нас тоже увидели и из палубной пушки огонь

открыли, но для фрицев был не их день - мазали

они, да и большой крен на левый борт прицельной

стрельбе из палубной пушки не помогает. Наш же

катер пустил обе торпеды и не промазал - первой же

торпедой по длинной, идущей малым ходом цели и

поцеловал немца в серёдку - под ватерлинию с

198

правого борта. Взрыв, огонь - немца надвое

раскололо. Подошли мы ближе и тут командир меня

подзывает, вручает мне салаге бинокль и говорит:

- "Смотри, юнга. Там в воде несколько фашистов

выживших жизни свои поганые спасают, а я знаю,

что они отца твоего убили, так отомсти за него!" - и

жестом матроса от зенитного пулемёта отстраняет и

меня на его место ставит.

Нас в школе юнг многому учили и из зенитного

стрелять тоже. Направил я решётку прицела на

обломки U- бота фрицевского и вижу всего три

головы мелькают: две белобрысых и одна рыжая,

просто красная, как огонь. Тут я дружка своего

вспомнил Кольку Медного, мы с ним с детства не

разлей вода были, так у него башка под стать его

фамилии, ну как у немца этого, который у меня в

решете прицела маячит. Поворачиваюсь я

командиру катера и говорю:

- "Товарищ капитан-лейтенант, разрешите

обратиться?" Тот смотрит на меня удивлённо. А я

обмираю от собственной наглости и заявляю: "

Товарищ капитан-лейтенант, нас в школе юнг по

безоружным стрелять не учили."

У командира моего от такой наглости салаги

зелёного даже нижняя челюсть отвалилась, однако

он её быстро в порядок привёл и в глазах у него как

будто тень промелькнула. Прогнал он меня, а

команде приказал пленных немцев на борт принять.

Сидят, помню, они на нашей палубе мокрые,

несчастные, как цуцики от холода зубами лязгают, а

рыжий этот в одной майке с германским орлом , что

к тощим рёбрам прилип и вижу я, что вовсе он не

199

похож на корешка моего Кольку. Противный какой-

то фриц, длинноносый и всё время через фальшборт

поблевать норовит, видать соляры наглотался, а

значит, нутро пожёг и вряд ли выживет.

Целюсь я в голову этой рыжей нерпе, а у меня от

воспоминаний этих весь охотничий азарт, как

ветром сдуло - не хочу стрелять и всё тут. Миник

видит, что я мешкаю, рукой взмахнул и гарпун его

только свистнул и точно нерпе-блондиночке в левый

бок. Вот такая несуразная у меня вышла первая

гренландская охота. Зря видать боцмана в каяк

пустили."

гл.24 "Ворота в остров "

Устиныч грустно вздохнул и помолчав

продолжил:

- "Честно говоря, я ведь охотник тот ещё. Стрелять

метко меня во время войны в школе юнг научили, а

вот азарта, настоящего, охотничьего никогда не

испытывал. На охоту я езжу подальше от севера,

куда-нибудь в среднюю полосу России. Бывало,

подстрелишь птицу какую - тетёрку или утку

осенью и если сразу убил, то ладно. Худо если

мазнёшь и подранка сделаешь, тогда приходится

смотреть, как раненая птица в крови на земле бьётся

или пробитое крыло по земле волочит, да на одном

взлететь пытается. Приходится добивать, а это,

200

знаешь ли, по мне совсем гнусно. Не охота, а маета

одна выходит.

Понял я про себя, что для меня в охоте главное не

стрельба и трофеи, а чистый воздух, запах прелых

листьев, мха, болотной тины, тишина лесных

лужаек и возможность просто побродить в

одиночестве - отдохнуть от людей. Вздохнуть

полной грудью и ощутить не привычный мне

просоленный вкус морского простора или портовую

смесь соляры, гниющих водорослей и вонь рыбной

муки, а вкус русского леса: прелой хвои, грибного

духа, сосновой смолы и лесной дикой ягоды. Этот

странный лесной коктейль вкусов и запахов порой

снится мне в море.

И вот, чтобы избежать глупых расспросов и

подковырок придумал я нехитрый фокус - У

знакомого егеря свежую дичь покупать. Он говорил,

бывало, что не один я такой горе-охотник и клиентов

у него хватает. Кто жене и теще очки втирает по

разным причинам, а кто просто мазила и неудачник.

Так поброжу я неделю, другую по осенним лесам и

болотам с незаряженным ружьишком, отведу душу

на природе, да у костра вечером в блаженном

одиночестве и доволен и не убил никого.

Боцман замолчал, задумавшись о чём то своём. Я

решился прервать паузу и задал ему резонный

вопрос:

-"Зачем же вы согласились на предложение Миника

и отправились на гренландскую охоту, ведь это не

просто прогулка, а как я понимаю промысел

крупного зверя, много крови и чужой боли - того,

что вы так всегда избегали?"

201

Старый взглянул на меня исподлобья и невесело

усмехнулся:

- "В душу лезешь, малой? Ну, что же, я сам повод

даю своими откровениями. Душа эта самая порой

новизны просит и человек, чтобы эту новизну

прожить на многое готов. Себя или других слегка

обмануть это самое малое. Кто же в здравом уме и

теле упустит единственный в жизни шанс посетить

наяву настоящую Великую Гренландию. Ты бы

упустил такую возможность? Вот и я нет. А, что

касаемо стрельбы по зверю, так я себя насиловать и

не собирался. Как выйдет, так выйдет, а инуиты мои

не дураки - поймут.

Так и получилось. Миник, увидев мою виноватую

физиономию, заявил:

- "Большой Джуулут никогда не ошибался в людях и

если он сказал, что черноусый великан настоящий

большой охотник, то значит, так оно и есть. Если

Великий Нерпа не позволил добыть одну из своих

дочерей, то не исключено, что у него на неё свои

планы - может быть она должна стать праматерью

большого племени красных нерп, которые, в свою

очередь, спасут племя Калаалит Анори в голодный

год от вымирания. Неисповедимы пути..."

- "Чего это вы, добрые люди тут делаете?" -

глумливо проблеял знакомый тенорок. Веснушчатая

физиономия Генки Эпельбаума, перегнувшегося

через борт прицепа дрезины, замаячила над нами в

полумраке.

202

- "Помяни рыжее племя всуе, а оно тут как тут" -

проворчал недовольно Устиныч. "Ты сам то ,какими

судьбами, Владлен то знает, что ты здесь?"

- "А то?" – посмеиваясь, ответствовал Геша. - "В

этом прибежище арийского духа истинный ариец

вполне уместен и вообще, мы с тобой, Устиныч

родственные души - ты боцман-германофил, а я

какой-никакой немец и стало быть германофил по

зову природы. Вот Владлен обдумал мое

предложение об участии в вашей почти

шлимановской экспедиции, тем паче, что я тоже

Генрих в девичестве и соизволил присоединить мою

рыжею персону для интеллектуальной, так сказать,

поддержки коллег по работе."

- "Ну, зачастил, балабол конопатый. Шлимана он

знает, эрудит хренов. Вторую Трою раскапывать

явился?" - раздражённо пробурчал боцман, явно

недолюбливавший языкастого матроса. - "И то,

правда", - подумалось мне. - "Есть на борту один

белый клоун - боцман Друзь и довольно, однако тут

ещё и рыжий краснобай-всезнайка нарисовался.

Классический дуэт прямо. Бим и БОМ. Это уже не

судно, а какой- то Цирк на цветном бульваре. Кино и

немцы, понимаешь."

Наши скалолазы Боря и Рома стояли рядом и тихо

посмеивались, слушая диалог двух пересмешников.

- "Да всё нормалёк, Устиныч " - вступил более

серьёзный Борька - "Владлен и правда, добро дал -

четверо мужиков лучше, чем трое." Меня,

признаюсь, изрядно задел этот гамбургский счёт

Бориса. Стало быть, я для них не мужик, а так:

зелень подкильная, салабон приблудный, говорящий

203

какаду на могучем боцманском плече. Обидно

знаете ли.

- "Ладно,хорош базарить, выступать пора" - как

старший по должности авторитетно распорядился

боцман.

- "Зачем выступать, когда можно выезжать"- не без

ехидства выдал Эпельбаум и постучал по глухо

отозвавшейся пятнадцатилитровой канистре с

дизельным топливом, видимо принесённой с собой.

Залив соляру в бак, мы запустили двигатель

дрезины, а боцман и Геша в унисон похвалили

немецкий механизм:

- "Добрый дизель!" Все заулыбались, а Гена

присовокупил:

- "Я же говорил, что мы с боцманом родственные

души."

Дрезина, пофыркивая движком и постукивая

колёсами на стыках рельсов узкоколейки, двинулась

вглубь туннеля кузовом вперёд. На верхней

скамейке за рычагом управления и педалями

тормозов расположились Устиныч с Борисом. Мы

трое более молодых: Гена, Рома и я устроились, по

выражению всё того же рыжего остроумца, как три

лягушонка в тёплой коробчонке. Через несколько

минут начался знакомый подъём. Скорость заметно

упала и движок дрезины, чихнув, заработал на более

низкой ноте и уже с некоторым усилием.

Наконец подъём закончился, правда, вместе с

подъёмом наступил и конец света, пока всего лишь в

нашем туннеле. Так, что мы вынуждены были вновь

воспользоваться аккумуляторным фонарём и из

204

разумной осторожности уменьшить скорость

дрезины до минимальной. Вскоре луч фонаря

упёрся, как будто в тупик, в бурые пятна на плоской

стене, выросшей у нас на пути. Мы остановили

дрезину и спустились с неё. Борис подошёл к стене

тупика и пнул её тяжёлым носком ботинка. Раздался

металлический гул.

- "Так я и думал - ворота, выдвижные." - сказал он.

Мы принялись обследовать бурую поверхность

лучом фонаря и вскоре у левой стены туннеля

нашли две больших железных скобы того же рода,

что встречались нам в разных местах грота. Скобы

были приварены к левому краю ворот на высоте

среднего человеческого роста. Ухватившись за

скобы обеими руками Борис, навалившись, толкнул

створ ворот вправо от себя. Раздался громкий,

крайне неприятный и резкий лязг железа по железу,

который, впрочем, быстро прекратился и железная, в

пятнах ржавчины стена по инерции и без усилий

скользнула в правую сторону. В открывшийся

проход на нас хлынул свежий морской воздух и свет

пасмурного полярного дня, после темноты туннеля

показавшийся нам ослепительным. Мы все, как по

команде инстинктивно заслонили глаза.

- "Вот тебе и ворота в остров " – зажмурившись,

пробормотал Устиныч.

Привыкнув к свету, мы увидели, что находимся в

довольно узком скальном ущелье, похожем на

небольшой каньон. По сути это было продолжением

туннеля, только вместо каменного свода над головой

205

серело закрытое низкими облаками северное небо,

да свежий, холодный воздух гулял между скалистых

стен. Между тем рельсы узкоколейки продолжали

свой путь куда-то меж мшистых скал, скрываясь за

ближайшим крутым поворотом. Наконец подал

голос, видимо, что-то решивший боцман:

- "Вот что, братва, мы с вами, точнее я, всё-таки

напрасно рисковали, когда поленились пойти

пешком по тоннелю, а ведь так было бы куда как

безопаснее, чем езда с ветерком по непроверенному

маршруту. Ну, бог с ним - дуракам везёт. Однако

судьбу более испытывать нечего. Пойдём-ка мы

парни дальше по шпалам, как в песне про

сбежавшую электричку."

Наше путешествие по шпалам в узком каменном

каньоне, высота скалистых стен которого порой

доходила до тридцати - сорока метров, длилось

недолго. Уже минут через двадцать этот туннель под

открытым небом закончился вместе с рельсами

узкоколейки, упершейся в массивное сосновое

бревно в метр высотой, поставленное вертикально и

прочно врытое в каменистый грунт, словно обрубок

корабельной мачты. Мы вышли к обширному

галечному пляжу, полого спускающемуся к морю.

- "А вон тот самый сарай, возле которого дед сети

чинил!", обрадованно воскликнул Рома, показывая

рукой на примостившуюся в полукилометре

восточнее, ветхую на вид, дощатую избушку,

построенную на небольшом возвышении.

- "Точно, добавил Борис, мы, когда на самую

вершину Медвежьего крыла поднялись с высоты его

206

хорошо разглядели, не деда конечно, а халабуду его,

нас то он без оптики вряд ли мог заметить."

Подойдя поближе к сараю, мы увидели и самого

хозяина этого замшелого особняка. Это был

невысокий, но крепко сбитый и плечистый старик с

красным обветренным лицом. У него были тонкие,

плотно сомкнутые губы молчуна. Массивный нос с

лёгкой горбинкой и почти скрывающие глаза

мохнатые, словно из белой ваты, какие-то санта-

клаусовские брови. Лицо колоритного старца

обрамляла седая, подбритая по-норвежски борода

без усов. Хоть пиши с него портрет - иллюстрацию

для хэмингуэевского рассказа "Старик и море"

Одет он был в темно синею брезентовую куртку и

серый верблюжьей шерсти свитер грубой вязки.

Образ типичного норвежского рыбака довершали

высокие до бёдер чёрные резиновые сапоги. На

крупной голове глубоко надвинутая, вязанная

шерстяная шапка из-за почтенного возраста

имевшая неопределённо-бурую расцветку. Из-под

шапки, несколько неопрятно, свисали давно

нестриженые пряди неухоженных седых волос.

Старик вышел из дверей постройки, коротко

взглянул на нашу поднимающуюся со стороны

пляжа компанию, отвернулся и как ни в чём не,

бывало, продолжил починку развешенных на

деревянных столбах сетей.

- "А что Вальдамир, как думаешь, не этот ли

божий одуван на нас с тобой варварским образом

дрезиной покушался?" многозначительно вопросил

меня Устиныч, перейдя на витиеватые обороты. Это

207

было верным признаком возросшей интенсивности

боцманских мыслительных процессов. Я же не

нашёлся с ответом, поскольку не обладал на этот

счёт достаточно достоверной информацией. Честно

говоря, после того, как нами были открыты ворота в

остров, из-за резкой смены места действия я

чувствовал себя несколько оглушённым. Голова

была словно набита ватой. Всё вокруг казалось мне

нереальным, словно происходящим во сне и я

несколько раз ловил себя на мысли, что меня вот-вот

разбудят на вахтенную смену.

гл.25 " Верманд "

От старика шёл мощный рыбный дух. Совсем как

от нашего брата рыбообработчика в разгар

промысла. Я подумал, смущаясь за Устиныча, что

он, наверное, всё-таки ошибся и перед нами

настоящий норвежский рыбак, который ни сном не

духом не ведает о происшествии с дрезиной, да и

вообще не имеет ни малейшего отношения к нашей

эпопее в духе жюльверновских приключений. Я

покосился на боцмана, тот буравил странного деда

тёплым взглядом голодного удава. Чтобы, как то

смягчить ситуацию и прервать затянувшуюся паузу,

я выдал традиционное:

- "Хэллоу, мистер. Хау ар ю?" Старик сверкнул в

мою сторону колючими глазами из-под лохматых

бровей и недружелюбно буркнул по-норвежски:

- "Яай шёонер икке"

208

Тут вступил, решивший видимо поставить все

точки над i, боцман:

- "Не понимаешь, стало быть, борода? Ты же

европеец как-никак и здрасте пожалуйста - " Хэллоу,

мистер" мы не понимаем. Ну а если так тебя

спросить:

"Халло, ман. Вии геетс? " Бородач вздрогнул и мне

показалось непроизвольно втянул голову в плечи. С

этого момента боцман перешёл на немецкую речь. О

содержании которой я где-то догадывался, а где-то

восстановил по последовавшим позже рассказам

Бронислава Устиныча и Гены Эпельбаума. Устиныч

несколько минут гневно излагал старику, что в его

годы пора о душе подумать, а не изображать юного

вервольфовца - борца с "большевистскими

патлатыми казаками." И нечего, мол, разыгрывать

мирного норвежца, поскольку он - старшина первой

статьи запаса Бронислав Друзь германца за версту

чует, потому как тесно общался с их пленным

братом полные пять лет и все их нюансы изучил до

доскональности.

Старик молча взирал на разошедшегося боцмана и

его волнение выдавала лишь напряжённая поза и

сжатые бледные губы. Пожалуй на редкость

своевременным оказалось вмешательство Гены

Эпельбаума, принявшего на себя роль миротворца.

Он успокаивающе похлопал по широкой спине

прокурорствующего боцмана и подчёркнуто

вежливо, слегка поклонившись, обратился к

застывшему, аки соляной столб норвежцу. Говорил

Генрих Оскорович по-немецки, бегло и слегка

209

грассируя. Как не без зависти позднее заметил

Устиныч на настоящем хох дойче.

Боря с Ромой с недоумением взирали на

происходящее. Борька даже полушёпотом спросил у

меня, как у неизменного спутника Устиныча,

могущего обладать упущенной ими информацией:

- "Так что, дед этот немец что ли?" Я нерешительно

кивнул:

- "Не исключено. Во всяком случае, Бронислав с

Геной так думают." В конце-концов непонятный

старец с усилием разомкнул свои словно склеенные

уста и произнёс всего одно слово:

- "Битте". При этом он сделал несколько

неподходящий для его облика и окружающей

обстановки по джентльменски изящный,

пригласительный жест в сторону сарая, словно это

была не дощатая развалина, впрочем из небольшой

железной трубы на покатой крыше уютно вилась

струйка дыма, а как минимум симпатичный домик

где нибудь в Тирольских Альпах. Мы вошли в сарай,

ожидая увидеть убогое пристанище одинокого

старика и остановились у порога едва войдя внутрь.

Челюсти наши как по команде отвисли, выражая

удивление и восхищение.

Приют седого отшельника в его внутренней части

являл собой полную противоположность тому, как

он выглядел снаружи. Старец был явно не чужд

комфорту и обладал неплохим вкусом, как

выразились бы в 21 веке:

- "Гросфатер не слабо шарит в креативном дизайне

жилого пространства". Это был настоящий

210

охотничий домик, обшитый внутри деревянным

брусом. Стены были завешены искусно сшитыми

коврами из однотонных песцовых и пёстрых

нерпичьих шкур. В углу просторная лежанка была

накрыта одеялом, на производство которого

пожертвовали свои непростые жизни пара-тройка

белых полярных волков. На полу красовался

апофеоз этого торжества охотничьего искусства -

шкура огромного белого медведя - урсуса

маритимуса с устрашающе разинутой чёрной

пастью и многообещающим оскалом мощных,

жёлтых клыков. Над лежанкой висел охотничий

карабин - верный помощник хозяина в

коллекционировании всего этого великолепия.

Другой центральной частью этой незабываемой

экспозиции был стол, сработанный из пустотелых

корпусов морских мин. Как позже объяснил мне

изрядно сведущий в военно-морских делах

Бронислав Устиныч это были оболочки немецких

мин LMB - трёхметровые торпедообразные дуры с

хвостовым оперением, как у авиабомбы - для

сбрасывания с самолёта на парашюте.

Цилиндрическая часть корпуса мины, кроме отсека

взрывного устройства, изготавливалась из

водостойкой пластифицированной прессованной

бумаги-пресс-штофа.

Это были мины неконтактного действия и

устанавливались на небольших глубинах у

берегового шельфа. Они срабатывали, когда над

ними проходил корабль или судно. Подрыв на

глубине до 40 метров под корпусом корабля 700

килограмм гексонита - смеси гексогена и

211

нитроглицерина, который мощнее тротила на 40-

45%, приводил к весьма печальным последствиям.

Корпуса двух этих милых игрушек были аккуратно

распилены посредине, укорочены и установлены по

бокам деревянной столешницы с опорой на

хвостовое оперение. Срезы их куполообразных

вершин, каждая высотой с полметра были

закреплены на верху стола, образовывая как-бы

одно целое со своими нижними частями.

Оригинальность

дизайнерского

решения

заключалась в том, что мины, как-бы протыкают

поверхность стола, в то же время, являясь его

неотъемлемой частью.

Апофеозом этого прорыва в мебельном деле было

кресло, скорее напоминающее трон. Материал всё-

тот же - морская немецкая мина LMB, укороченная

вдвое в верхней своей части и распиленная вдоль,

она играла роль спинки. Нижняя часть с хвостовым

оперением была искусно приспособлена под

сиденье. Задрапированное накидкой из сшитых

выбеленых шкурок полярного песца, это

величественное сооружение производило мощное

впечатление. Конусообразная высокая спинка и

сиденье укрытые белоснежным мехом привели бы в

восторг какого-нибудь маркграфа - владетеля

средневекового замка. Хозяин этого чудесного

жилища всё тем же вежливым жестом пригласил нас

садиться на стоящую с противоположной от кресла

стороны стола длинную, укрытую мягким,

желтоватым мехом скамью.

После чего он подошёл к небольшой чёрной печке

явно фабричного производства с круглой плитой

212

наверху. Печь, по-видимому, растапливалась

шпицбергеновским углём, наполнявшим большое

цинковое ведро, стоящее тут же.

Старик снял с плиты эмалированный красный

кофейник, как будто ждал гостей, источавший

дивный запах арабики и водрузил его на свой

экзотический стол. Из правого минного полушария

словно из диковинного буфета он добыл несколько

стограммовых граненых стаканчиков в серебреных

подстаканниках, а так же фарфоровую сахарницу с

рафинадом и горсть чайных ложек. Ложки он вынул

из яркой жестяной коробки с арабской вязью и

кофейными зёрнами на этикетке. Судя по

ассортименту сервировки, наш отшельник всё-таки

принимал иногда гостей. Впрочем, согласно

морской лоции, в описании острова Медвежий

значилось, что остров обитаем и на нём проживает,

как минимум 10 человек.

За кофепитием наше общение с удивительным

хозяином этого впечатляющего жилища поневоле

обрела мирный оборот. Бородач сказал, что зовут его

Верманд Вард и он норвежец, хотя когда то в

молодые годы действительно жил и учился в

Германии. О существовании грота и немецкой,

времён войны инфраструктуры в нём, разумеется,

знает, но в подробности вдаваться не хочет, потому

как наша бравая команда, скорее всего случайно

оказавшаяся в гроте, даже не представляет в какое

мутное дело она влезла. Где то с год назад в

подскальных шхерах появились новые самозваные

распорядители. Новые хозяева грота, по его словам,

люди с неизвестными целями и неопределённым

213

гражданством, гостям рады не будут и церемонится

с ними уж точно не станут. За ними, судя по их

оснащению и наисовременнейшей технике, которую

они используют, стоят весьма серьёзные деньги и

интересы. Дилетанты вроде нас должны держаться

подальше от чужой игры подобного уровня.

- "Складно ты говоришь, Верманд" - вступил

Устиныч по-немецки. - "Правда жути нагнал, а

ничего конкретного не выдал. А как же с дрезиной

вышло? У этих твоих новых хозяев грота, что не

нашлось более эффективного способа с нами

разобраться?" Седобородый Верманд смущённо

пожал плечами:

- "Вам, русские, повезло, что эти деловые ребята

сейчас в отсутствии. Дрезина, пущенная под откос

моя работа, уж простите. Я хотел для вашей же

пользы остудить ваши горячие славянские натуры.

Просто не видел другого способа вас образумить.

Даже если бы кто то пострадал от встречи с

дрезиной это, поверьте мне, была бы малая кровь,

которой вы не отделаетесь, если встретите тех, кого

не поминать бы к ночи."

- "Круто, буркнул Устиныч. Хороший же ты способ

выбрал предупредить людей об опасности. Что

просто поговорить нельзя было? Мы, что, по-

твоему, деревянные лбы, слов не понимаем?"

Старик пристально посмотрел на боцмана из под

лохматых бровей:

- "Да ведь и ты, моряк, не слишком откровенен. Вас

кто-то навёл на грот. Сами вы в жизни бы не

догадались. И этот кто-то тоже использует вас,

214

незадачливых простаков в своей игре, истинный

смысл которой нам с вами неведом."

Бронислав Устиныч задумчиво погладил пышные

усы и после короткой паузы произнёс:

- "Ну вот что Верманд, хватит страшилок. Ты нас

предупредил - мы услышали. То, что мы меж двух

огней встряли, нам и до тебя понятно было.

Используют нас или нет уже дело второе. В этой,

как ты говоришь мутной игре мы волей неволей

стали третьей стороной и стороной активной. Кроме

прочего, извини за каламбур мы слишком "глубоко

влезли" и обратной дороги не будет. Как говорится в

серьёзных заведениях: "Cтавки сделаны, господа."

Спрошу прямо: "Намерен ли ты помочь нам

вытащить на свет божий как можно больше

достоверной информации о новых хозяевах грота

или выберешь сторону невмешательства, что вполне

простительно в твои годы ?"

- "Не считай чужие годы, моряк" - глухо ответил

отшельник. - "Это занятие бесплодное. Я не такой

древний, каким мог бы показаться. Этого бродягу" -

кивнул он на распластаную на полу шкуру белого

медведя - "я убил почти два года назад, когда тёмной

полярной ночью вышел на двор по нужде. Карабина

при мне не было, а был только острый обломок

соснового бруса по счастью попавшийся под руку. Я

согласен помочь вам и не думайте, что из особых

симпатий. Русские мне не слишком приятны. Я

просто уважаю вас, поскольку война показала, что

есть за что. Ваш Сталин, в любом случае, был тот

ещё людоед, не лучше Гитлера. С другой стороны

эти непонятные парни из грота могут добраться и до

215

меня. Узкоколейка приведёт их почти к моему

порогу и они поймут, если уже не поняли, что я

ненужный свидетель их возни на острове."

Боцман удовлетворённо кивнул:

- "Спасибо за откровенность, Верманд. В таком

случае не будем терять времени, поскольку наши

общие недруги могут появиться в любую минуту."

Все поднялись и во главе с хозяином направились к

выходу. Решено было, не теряя времени вернуться в

грот на дрезине и как можно быстрее получить

доказательства враждебного присутствия на

норвежском острове. В силу его стратегического

положения эта тайная сила могла представлять

опасность как для Норвегии, между прочим,

активного члена НАТО, так и для Союза. То, что

люди, тайно явившиеся в бывшую сверхсекретную

базу германских подлодок времён второй мировой,

могут работать и на советские спецслужбы никому

из нашего экипажа, включая капитана, почему-то в

голову не пришло. Тогда охваченные охотничьим

азартом мы словно гнались за призраками, забывая

поговорку, что иногда охотник и добыча внезапно

меняются местами.

гл.26 "Ремонтники"

По дороге к узкоколейке и затем в туннеле Гена

Эпельбаум постарался получить у Верманда ответы

на некоторые занимавшие нас вопросы. Вард

хорошо изучил грот за те годы, пока он пустовал.

Пару раз в нём появлялись люди - норвежцы, скорее

216

всего военные. Та пещера-воронка от американской

бомбы, через которую мы вышли на заброшенную

немецкую базу, даже была этими военными

замурована. Наверное, они имели какие-то виды на

удобное, сокрытое от лишних глаз место, но что-то у

них не сложилось и в гроте до последнего времени,

больше никто не появлялся.

Меньше года назад на заброшенной базе

германской кригсмарине появились гости. Верманд

наведался туда пополнить кое-какие запасы из

бесхозных кладовых. Тогда он впервые услышал

голоса неизвестных людей в тоннеле и разумно

решил не представляться незваным гостям. Как

позднее выяснил норвежец, числом их было человек

двадцать пять-тридцать. Действовали они вполне

уверенно, видимо имели нужные схемы

расположения хранилищ и инфраструктуры бывшей

германской базы.

Общались они между собой на плохом английском,

приправленном марсельским арго, голландскими и

немецкими словами и фразами. То и дело кто-то из

них, обращаясь видимо к соотечественнику,

переходил на-французский, нидерландский и даже

арабский. Это был сброд, или если угодно,

интернационал. Преобладали смуглые южане,

четверо чернокожих парней, а так же пять или

шесть белых мужчин европейского типа. За главного

был невысокий худой старик, говоривший по-

английски с заметным немецким акцентом.

Говорили они громко, никого не опасаясь, и наш

отшельник услышал, что в грот они прибыли на

217

субмарине и занимаются восстановлением части

инфраструктуры старой немецкой базы для приёма

ещё то ли одной, то ли двух подлодок. Саму

субмарину старик не видел, поскольку не мог

наведаться в большой зал грота, не будучи

замеченным кем-то из её экипажа. Главной же их

целью является проведение неких акций, суть

которых была тогда неясной для норвежца. Верманд

имел возможность наблюдать за этой группой,

облачённой в тёмно-синие одинаковые комбинезоны

и утеплённые куртки-аляски, из обнаруженного им

ранее, скрытого, незаметного снаружи помещения.

Он обещал, что покажет нам его. Если за столько

месяцев незнакомцы в нём так не разу и не

появились, то значит им об этой комнате неизвестно.

Устиныч всё это время негромко переводил для

меня, Бориса и Ромы содержание рассказа

Верманда, поскольку скорее предпочёл немного

побыть синхронным переводчиком, чем любоваться

на наши раздражённо непонимающие физиономии.

Верманд остановил дрезину где-то посередине

туннеля и спешившись направился к скалистой

стене с правой стороны по направлению к гроту.

Стоя спиной к нам, он нажал на один из камней и

словно в фильме о старинном замке часть скалы с

сдвинулась в сторону, но видимо недостаточно,

поскольку старик в раздражении произнёс знакомое

всем нам по фильмам про войну странное для

норвежца хлёсткое, как удар стеком немецкое

ругательство: "Шайзе!" Наверно вспомнились деду

молодые годы и учёба в Германии. Верманд

протиснул своё коренастое тело в образовавшуюся

щель и надавив всем корпусом, заставил

218

замаскированную в скале дверь сдвинуться ещё

сантиметров на пятьдесят.

Затем норвежец исчез на несколько минут в темном

проёме. Вскоре помещение осветилось желтоватым

электрическим светом. Одновременно с этим мы

почувствовали лёгкую вибрацию и гул, как

выяснилось через минуту, это работал небольшой

автономный дизель генератор. Верманд пригласил

нас внутрь и предложил осмотреться. Мы словно

попали в небольшой политехнический музей со

строгими правилами. Старик запретил прикасаться к

экспонатам, то есть к приборам. Это была

просторная комната с большой полукруглой

панелью управления, которая походила на панель в

операторском зале какой-нибудь невеликой

электростанции середины двадцатого века. Нечто

подобное я видел у нас на Кольском полуострове в

Ура-Губе во время школьной экскурсии на

Кислогубскую экспериментальную приливную

электростанции. Несколько комодообразных

панелей - гордость германской "электроники" конца

тридцатых, начала сороковых с разноцветными

лампочками индикации, чёрными тумблерами

переключателей и пучками жёлто-сине-красных

проводков громоздились по обе стороны от

центрального пульта.

- "Скажи, Верманд, а как давно эти новоявленные

хозяева грота были в нём в последний раз и вообще

была ли в их визитах какая-то периодичность?" -

Полностью перейдя на уважительно-доверительный

тон, спросил боцман норвежца. Старик, тяжко

вздохнув, ответил:

219

- "Впервые они появились на острове летом

прошлого года. Выгружали в гроте, видимо с

подлодки какие-то ящики, много и большие. Как я

понял с оборудованием и ещё бог знает с чем. Что-

то монтировали в машинном и основном

операционном

зале

старой

немецкой

инфраструктуры грота. Отремонтировали, обновили

и запустили обветшавшую прежде приливную

электростанцию. На это у них ушло три недели,

видимо сказывалась нехватка рабочей силы. Затем

исчезли и снова появились зимой, в конце февраля.

Привезли, судя по более изящным ящикам и

подслушанным мной разговорам какую-то

электронику, толковали о монтаже пункта слежения,

покрывающем Норвежское побережье с морями и

окрестностями, говорили о каких то сателлит-

антеннах. Затем в конце марта исчезли. Так что

какой-то периодичности в их визитах я не заметил."

Закончив рассказ Верманд заявил, что из всего

вышеизложенного следует: "ремонтники", как

назвал их сам норвежец, могут появиться в любую

минуту и в целях безопасности нашей русско-

норвежской компании не стоит "светится", а для

этого он должен погасить электричество в туннеле и

поставить дрезину на прежнее место.

- "Я надеюсь, что вы не трогали груза, который

находился в кузове?" - с внезапным подозрением

спросил он. Я почувствовал, как мои щеки заливает

краска. Мне почему-то вспомнились мои ощущения

шестилетней давности, когда я был застукан

домашними за злодейским хищением двух плиток

шоколада из семейных запасов.

220

- "Кхе - кхе" - смущённо покашлял боцман Друзь. -

"Тут такое дело, Верманд." Он отвёл старика в

сторону и нервически шевеля усами, морщась как от

зубной боли, полушёпотом изложил ему, так сказать,

"диспозицию".

- "Это я Верманду про использованные и унесённые

батареи доложил" - пряча глаза, объяснил он

товарищам." В то же время Устиныч метнул в меня

грозный взгляд:

- "Ни слова о коньяке. " - прочёл я в этом

молниеносном взоре. Старый Верманд заметил всё.

Он усмехнулся, покачал головой и произнёс почему-

то по-английски:

- "Oh, those Russians... - Ох уж эти русские..."

"Вполне возможно"- подумалось мне - "что этот

норвежский дед, также как и я является тайным

поклонником поп группы Boney M.

Боцман, как старший нашей великолепной пятерки,

распорядился, чтобы я и Генка поступили временно

в распоряжение норвежца. Сам же Устиныч вместе с

Борей и Ромой остался в секретной комнате в

качестве охраны особо ценного объекта. В конце

концов, пресловутые "ремонтники" могут появиться

в любой момент и точкой общего сбора будет

именно это неизвестное им место. Владлен, капитан

нашего траулера, между прочим, предусмотрительно

предупредил, что в гроте никто из экипажа не

появиться, пока не вернётся группа во главе с

боцманом. Мы двое под руководством "смотрящего"

грота Верманда Варда - свежая шутка рыжего,

должны были восстановить статус-кво, а именно

вернуть пропавший из кузова дрезины груз, да и

221

самоё средство туннельного передвижения

поставить на то место, откуда его позаимствовал

наш капитан Владлен.

Я с Геной под предводительством старого норвежца

вышли в туннель и поднявшись на дрезину

проехали на ней в направлении грота небольшой

отрезок пути. Уже минут через пять мы добрались

до знакомого нам узкого проёма, ведущего к

приливной электроподстанции. Верманд подошёл к

проёму и сдвинул, как и в случае с дверью, ведущей

в секретную комнату, большой камень в стене. В

образовавшейся дыре он нащупал рычаг и с усилием

повернул его. Узкий проём со скрежетом стал

расширяться на глазах. Правда проход на

подстанцию не стал шире, просто показалась

полуметровая полоса каменного простенка, а за ней

открылся и стал увеличиваться широкий проход в

другое помещение. Генератор приливной станции

питавший электрическим освещением туннель, как

оказалось, работал и на этот довольно большой зал.

Верманд повернул тумблер освещения на стене и в

неярком желтоватом свете, идущем от потолочных

ламп, нам открылось типичное складское

помещение со стеллажами и широкими проходами

между ними. На нас с Геной, детей "развитого

социализма" 63-го года советской власти, богатство

ассортимента этого хранилища немецко-фашистской

бакалеи почти сорокалетнего возраста, о сроках

годности мы подумали позже, произвело сильное

впечатление. Это были сотни разноцветных

консервных банок разных форм и размеров,

снабженные не утратившими яркость за прошедшие

222

годы наклейками. Как пояснил Верманд: мясные,

рыбные, овощные консервы и прочие

потенциальные носители ботулизма он, от греха,

давно выбросил. Остались вполне пригодные

"колониальные" товары: кофе, какао, плавленный

шоколад, кусковой сахар, бисквиты, джемы,

засахаренные фрукты и даже мёд в сотах. Всё в

герметичных жестяных упаковках, а так же десятки

ящиков с разнообразным алкоголем от шнапса и

хереса, до элитных вин и нашего доброго друга

французского коньяка.

Последние были расфасованы вместе с

курительными принадлежностями и бритвами

"золинген" в виде рождественских подарков для

старших офицеров. В конце склада находился

стеллаж со знакомыми нам хим.батареями-грелками.

У стены стоял небольшой, но массивный

несгораемый шкаф, замок которого был вырезан

автогеном. Шкаф был пуст.

- "Выходит господин Вард, что ваши "ремонтники"

знали про склад и зачем-то позарились на эти

греющие чемоданы? " - кивнул Гена в сторону

стеллажа с грелками. (О содержании их с

Вермандом диалогах Гена сообщал мне вкратце по

ходу дела.)

- "Нет, не знали." - ответил Вард. "Батареи и еще

кое-что, мне показалось, что он едва заметно

усмехнулся при этих словах, приготовил я, для

своих нужд. Просто "ремонтники" видели дрезину и

хотя не прикоснулись к ней, опасаясь мин,

наверняка заметили её местоположение и большие

ящики в кузове. Я полагаю, они откуда то знают

223

общую схему инфраструктуры грота, но не знают

подробностей."

Старик прикатил, стоящую у стены железную,

рыжеватую от ржавчины грузовую тележку и не

успели мы с Геной прийти к нему на помощь, как он

несколькими ловкими движениями перекантовал

громоздкий, весом не менее центнера ящик со

стеллажа на поддон тележки. Прикатив груз к

кузову дрезины, он, вновь отмахнувшись от нас,

опустил борт кузова и без особого напряжения

взгромоздил в него блок с грелками. После этой

впечатляющей демонстрации физической формы

псевдостарец не удержался от короткого победного

взгляда в нашу сторону. Мы проехали в направлении

грота ещё немного и спешившись оставили дрезину

на её первоначальном месте. Верманд достал из

кармана куртки пол рулона той самой ленты

ограждения со светящимися черепами и

предупредительными надписями по-английски.

- "Подобрал в туннеле" - пояснил он. Ленту он

дважды обмотал вокруг дрезины и кузова с грузом.

В этот момент со стороны входа в туннель

раздался шум падающей воды и через несколько

мгновений прекратился. Создавалось впечатление,

что в гроте вдруг образовался небольшой и

кратковременный водопад.

- "Infame Bande!" - рявкнул бородач и в сердцах

смачно плюнул в ни в чём не повинную дрезину.

- ""Ремонтники" всплыли, сволочи ! "

Infame Bande (нем.) - сволочи

224

глава 27 "Брунгильда"

До выхода в грот из тоннеля было всего каких-то

100 метров, не больше.

- "Я должен видеть этот У-бот !" - неожиданно для

нас с Геной вдруг заявил Вард и решительно

направился в сторону грота. Мы с рыжим, словно

щенки за взрослым псом неохотно затрусили за ним.

- "Чего он хочет видеть? Какой такой бот-калошу? "

- Озадаченно хватая ртом сырой воздух грота

вопросил Генка Эпельбаум, словно не он, а я

виртуозно владел германской мовой. Гена из всей

фразы Верманда не понял только слова У-бот, а я

как раз наоборот - понял только это слово.

Восстановить по нему и последовавшим за ним

действием весь смысл намерения норвежца уже не

составляло большого труда.

- "U-Boot" по-немецки подлодка. По-норвежски,

наверное, тоже. Устиныч рассказывал" - пояснил я.

Геша на ходу хлопнул себя по лбу:

- "Я билдербергский осёл! Это же сокращение от

Unterseeboot - подводная лодка! "

- "Зачем же он в грот прётся? Сам ведь говорил, что

опасно. "Ремонтники" то вернулись." - просипел я,

преодолевая одышку.

- "Доживёшь до его лет, ещё не так чудить будешь"

- так же сипло резюмировал в ответ Гена.

Между тем, Верманд не доходя до выхода из

туннеля метра три прижался к стене, всматриваясь

наружу. Мы подошли вплотную и последовали его

примеру.

225

- "Вовремя мы свет в туннеле вырубили. Они нас не

увидят, пока не приблизятся, а мы их да." -

прошептал норвежец, жадно вглядываясь в тёмный

силуэт всплывшей субмарины. На задней части

небольшой полукруглой рубки, похожей на горб

дромадера ярко вспыхнул мощный прожектор и

вдруг стал поворачиваться вверх, пока не упёрся

лучом в каменистый свод грота. Отражённый свет

осветил пространство большого скального зала

мягко и непринуждённо, словно хрустальное бра в

театральной ложе. В тот же момент погас свет

нашего прожектора, расположенного в малом зале

грота.

- "Молодцы парни" - подумал я - "не спят на вахте.

Увидели свет чужого прожектора и приняли

единственно правильное решение."

Подлодка была необычной формы и цвета. Она

бочкообразной пузатостью весьма походила на

опускавшийся в Марианскую впадину батискаф

"Триеест", увеличенный раз в десять. Эта пухлая

субмарина, смахивающая на толстую скумбрию

была в необычного цвета - тёмное маренго с

серебристым отливом. Капли морской воды не

спешили соскользнуть с даже издалека заметной

шершавости бортов и посверкивали в отражённом

свете прожектора подобно прозрачной ткани,

расшитой стразами. Подлодка словно дородная

невесте Гаргантюа расположилась в алькове

огромного морского грота, как бы ожидая своего

суженого. Загудело подруливающее устройство и

лодка плавно прислонилась правой стороной к

каменному причалу. После чего послышался звук

226

напоминающий жужжание гигантского майского

жука и верхний полукруглый срез рубки,

увенчанный сияющим прожектором отодвинулся к

корме.

Затем произошло нечто совсем неожиданное - рубка

медленно стала погружаться внутрь корпуса лодки,

пока её верхний срез, словно каска великана-

шахтера со странно направленным вверх

включённым фонариком, не улегся на палубу. Из

овального отверстия на палубу стали выбираться

люди в одинаковой синей одежде - куртках и

комбинезонах. С палубы выдвинулся механический

трап и первый из экипажа лодки сошёл по нему на

берег. Он был явно немолод, небольшого роста,

худой, сутулый и к тому же заметно прихрамывал.

- "Арщлох, Щтейнкштифель. Я так и думал, что это

он. Жив и здоров ублюдок " - захлебнулся злобным

шёпотом Вард, явно предпочитающий экспрессию

немецкого мата скромной родной норвежской

ругани. С видимым усилием взяв себя в руки,

бородач что-то тихо сказал Генке и тот повернулся

ко мне со словами:

- "Сымаем боты, юноша и в носках дуем до

боцмана с компанией. Старший приказал. Ему

проще - он в резине и может двигать по-тихому."

Верманд развернулся и действительно почти

бесшумно зашагал по шпалам вглубь туннеля. Мы с

рыжим, матерясь беззвучно, двинулись рысью

следом, ступая ногами, облачёнными в мгновенно

отсыревшие носки по тем же чёртовым шпалам. В

227

руках мы держали снятую обувь и злобно шипели

если доводилось напороться на какой-нибудь

особенно острый каменный осколок. В секретной

комнате, которую правильнее было бы, называть

комнатой прослушивания нас ждал сюрприз.

Бронислав Устиныч с присущей ему смекалкой

успел разобраться с незнакомой техникой,

снабжённой, правда, немецкими надписями. Он как

раз нашёл "ухо" большой залы грота с причальной

стенкой и когда мы с норвежцем вошли в комнату,

сидел за пультом, водрузив на голову большие

эбонитовые наушники. Боцман смотрелся

заправским меломаном-оригиналом, пользующимся

для своих нужд антикварными аксессуарами.

Норвежец увидев эту картину, хмыкнул

неопределённо и подойдя к пульту щёлкнул каким-

то рычажком, повернул колёсико громкости и вывел

звук на микрофон, для внешнего прослушивания. В

комнате раздались звуки шагов, негромкие голоса

людей и даже шорох их одежды. Орудуя каким-то

прибором похожим на регулятор настройки частоты

радио, Верманд выделил один из них. Это был

голос, неприятно скрипучий и глуховато-

надтреснутый, сиплый, словно у человека

пережившего тяжкую ангину. Я догадался, что это

был голос того самого человека, который первым

сошёл с трапа подлодки на причал грота. Это его

появление вызвало такой бешеный приступ злобы у

Варда. Видимо здесь крылась какая-то не изжитая

личная драма, связывавшая этих двух немолодых

мужчин. "Сиплый" говорил по-английски с сильным

акцентом похожим на немецкий.

228

Верманд пожевав губами, всё-таки счёл нужным

пояснить:

- "Это тот самый старик, о котором я вам упоминал.

Он командует всей этой мутной компанией. Кроме

прочего он весьма походит на одного негодяя из

моей давней жизни в Германии, из-за которого

погибли дорогие мне люди. 90 из 100, что это он и

есть. Высшие силы свели нас вновь в конце пути, но

это уже мои проблемы."

Между тем сиплый до сих пор начальственно

распоряжавшийся по-английски, указывая какой

груз в какое именно помещение следует доставить,

вдруг сменил тон на более доверительный и

интимный. К тому же он перешёл с английского на

немецкий, обращаясь к невидимому нам

собеседнику:

- "Герр Люци, мы всё-таки должны обсудить тактику

наших дальнейших действий. На "Брунгильде" это

было бы небезопасно, но здесь у нас есть более

надёжное место - наш кабинет. Время не терпит,

идёмте, герр Люци." Зазвучал другой голос - низкий

и глубокий, словно говорил оперный певец:

- "На "Брунгильде" есть вполне безопасные места.

В частности моя каюта вполне защищена от

прослушивания. Впрочем, как вам будет угодно,

герр Кранке."

Раздались шуршащие звуки шагов двух людей.

Сиплый говорил ещё что-то, его собеседник

односложно отвечал ему, но вскоре звуки их голосов

затихли, скорее всего, они вошли в туннель.

229

Бронислав Устиныч с любопытством посмотрел на

Верманда:

- "Значит, свой корабль они называют "Брунгильда"

при этом их главарь с жалостливой фамилией

говорит на-немецком, как на родном и его

собеседник отвечает ему тем же. К тому же вы

утверждаете, что узнали этого Кранке, как своего

старинного недруга. Не слишком ли много

германизмов вокруг вас, господин норвежец? "

Вард взглянул на своего визави с явным

раздражением и недовольством:

- "Вы, господин боцман столь же проницательны,

сколь и назойливы. Оставьте ваш интерес к

подробностям моей биографии до более спокойных

времён. В конце-концов мы в одном деле и у нас

общий неприятель, так что приберегите вашу

"фултонскую речь" хотя бы до окончания военных

действий." Устиныч в ответ на его реплику только

кивнул, как мне показалось не без смущения и с

осознанием правоты Верманда.

Вард пощёлкал на пульте ещё какими-то

переключателями и на панели с облезшей краской

загорелись новые индикационные лампочки. Он

посмотрел в нашу сторону и пояснил:

- "За долгие годы проведённые в этом месте я

досконально изучил, как саму базу, так и всю её

инфраструктуру. Не осталось ни одного уголка, ни

одной кнопки или тумблера назначение, которых

было бы мне неизвестно. К тому же немецкие

порядки, стремление контролировать всё и всех

знакомы мне не понаслышке. Существование этой

комнаты контроля и прослушивания разговоров

230

персонала и членов экипажей подлодок,

посещавших эту секретную базу, было вполне

предсказуемо. На секретных объектах служили, по

меньшей мере, два человека в обязанности которых

входил контроль за настроениями их товарищей.

Они наверняка регулярно писали отчёты об

услышанном для контрразведки Кригсмарине. В

особых случаях осуществлялась магнитофонная

запись."

Бородач нажал на прямоугольную панель в центре

пульта. С лёгким щелчком открылась ниша в

которой находился небольшой серый магнитофон с

круглыми бобинами, оснащёнными зеленоватой

узкой магнитной лентой. Продемонстрировав эту

немецкую техническую новинку времён "третьего

рейха", он продолжил: "Для ведения

конфиденциальных служебных разговоров у

офицеров командного звена существовала

специальная секретная комната. Которая,

разумеется, прослушивалась особенно тщательно

при каждом её посещении. К тому же всякий раз

составлялся зашифрованный на "Энигме" отчёт с

грифом "Высшая категория секретности ". Я почти

уверен, что этот Кранке имел ввиду именно это

помещение, назвав его - "наш кабинет". Судя по

всему Кранке знает о базе многое, но к нашему

счастью далеко не всё. Этот "их кабинет" я и

включил сейчас для прослушивания."

В этот момент из встроенного в пульт небольшого

динамика раздался уже знакомый нам жужжаще-

лязгающий звук открываемой горизонтальной

231

клинкетной двери. Затем послышались шаги

вошедших в помещение людей и дверь с тем же

неприятным звуком закрылась. Через мгновение мы

услышали не менее неприятные звуки голоса

господина Кранке. Мне подумалось, что эта

говорящая фамилия, как нельзя лучше подходит

этому персонажу нашей затянувшейся пьесы.

Кранке старчески прокашлялся и с некоторой

надсадностью произнёс:

- "Присаживайтесь в кресло, герр Люци. Здесь

имеется в баре превосходный коньяк, но зная

особенности и запреты вашего вероисповедания я не

осмелюсь предложить вам алкоголь. Сочту за честь

выступить в роли вашего покорного слуги и

собственноручно сварить на этой спиртовке

любимый вами напиток - крепкий кофе. Сам же я

просто обязан принять лекарственную дозу

спиртного, как профилактику от простуды. Вы уж

простите старика." И Кранке вдруг с частыми

придыханиями заскрипел, что, видимо, заменяло у

него жизнерадостный смех.

Собеседник ответил ему своим низким голосом:

-"Отдаю должное вашей способности не падать

духом или как говорят англичане: "Делать хорошую

мину при плохой игре". Между тем мы с вами

прекрасно понимаем, что в результате ваших,

Кранке необдуманных действий операция

"Рагнарёк" оказалась под угрозой срыва. Вашей

"Брунгильде", Кранке с самого начала была

предназначена

вспомогательная

роль.

Первоочередной задачей было обеспечить пункт

базирования и провести разведывательные действия.

232

Реальные акции должны были проводить подводные

корабли "Ёрмунганд" и "Нагльфар", которые

должны были прибыть позднее. Кроме того я

заметил, что у вас серьёзные трения с вашим

старшим помощником. Почему его нет здесь с нами?

Вы ему не доверяете? Это серьёзно. Вы не молоды и

не здоровы. Случись что, мы должны быть уверены,

что у вас есть надёжная замена. И наконец,

объясните, что делает у нас под боком это ржавое

русское корыто с красной тряпкой на кормовом

флагштоке? Когда я увидел это в перископ, то едва

ли не решил, что у меня зрительная галлюцинация.

Русские уже оккупируют эту, как вы клялись

сверхсекретную базу, как вашу восточную Германию

с куском Берлина? Я высочайше уполномочен

передать Вам, Кранке, как командору "Брунгильды"

серьёзную обеспокоенность Его Высочества. Да

продлит Всевышний его лучезарные дни на радость

его подданным."

Этот монолог был произнесён невидимым Люци с

заметно сдерживаемым гневом и темпераментом.

Он говорил по-немецки свободно, но от волнения в

немецкой речи явственно проступал какой-то

восточный воздушно-певучий акцент, кроме того,

как заметил позже Гена Эпельбаум - Люци говорил с

несвойственной немцам излишней цветистостью.

Воцарилась минутная пауза, и вновь раздались

скрипучие звуки голоса командора "Брунгильды":

-"Я прекрасно понимаю обеспокоенность Его

Высочества, да продлятся его дни, но я так же

понимаю, герр Люци чем вызвана эта

обеспокоенность. Она результат неполной и

233

искажённой информации переданной Центру моим

старшим помощником Штинкером, который к

несчастью оказался грязным интриганом и

бесчестным карьеристом, банально мечтающим

занять место командора "Брунгильды". Этого моего

детища, плода тяжких многолетних трудов и

конструкторских озарений.

Что касается русского траулера, то один нечистый

ведает, как он оказался в секретном фьорде. Русские

это нация непредсказуемых и авантюрных кретинов.

Русские не восприимчивы к элементарной логике и

поэтому не поддаются просчитыванию. С ними

невозможно иметь дело. С ними невозможно даже

воевать. Проще всего от них избавиться и у нас есть

способ обставить всё, как морское кораблекрушение

в котором не будет выживших. Мне так же

докладывали, что у внешних ворот базы живет

какой-то старик-норвежец. Не исключено, что он

забредал на базу во время её запустения. Это

вообще не проблема. Он рыбак, а рыбаки бывает, не

возвращаются на берег. "